Cursed

Мне говорили, что, когда я стану старше, все мои страхи исчезнут,

Но сейчас я ни в чем не уверен и беспокоюсь, что подумают люди.

Меня зовут Размытое Лицо, и мне не все равно, что ты думаешь.

Меня зовут Размытое Лицо, и мне не все равно, что ты думаешь.

Twenty One Pilots — Stressed Out

      За две недели до суда меня сводили на обследование к колдомедикам, которые заключили, что мой шрам от Авады реагирует на следы темной магии, граничащей с проклятиями — отсюда взялись боль и отъебы от реальности, с которыми я сталкивалась в прошлом году. Учитывая то, что организм у меня юный и нестабильный, еще и проклятый непростительным, подобная реакция, по словам специалиста, вполне оправдана. Нам выписали справку и отпустили, а я осталась в дичайших непонятках. Типа, ладно, я — единственный человек в мире, выживший после Авады, и определить, почему у меня болел шрам, реально сложно, если не невозможно, но в правдивости этой версии я сильно сомневаюсь. Дневник Реддла тоже создавался темной магией, но от него я еще в предобморочное состояние не отлетала.       Короче, буду наблюдаться.       В двадцатых числах я гостила у Дурслей. Петуния, осведомленная о причинах моего упаднического настроения, активно таскала меня по магазинам. Несмотря на отсутствие энтузиазма, я обзавелась новыми кедами и прекрасными вельветовыми брюками яркого кирпичного оттенка. В дополнение к этому я взяла два комплекта термобелья, несколько пар шерстяных носков, водолазку и гриндерсы с меховой подкладкой. Квиддич — игра суровая, а я не хочу ходить обмороженной в сезон зимних тренировок.       Уже двадцать второго я щеголяла с новой парой проколов. В нижней я по-прежнему носила любимых змеек, а в верхней красовались временные серебряные гвоздики.        Большую часть времени я помогала Петунии в саду. У нее начали распускаться хризантемы, и я не могла отказать себе в удовольствии полюбоваться их цветением. Я начала терпимее относится к земле и перестала наконец шарахаться от гусениц и бабочек, поэтому ненавистная работа с растениями превратилась в увлекательное занятие. Стоит отдать должное Невиллу, с которым я чаще всего работала в паре на травологии. У нас с ним сложился заебись какой дуэт: он пересаживает, а я смотрю, поливаю и пишу рефераты.        Я планировала побывать на вилле Лонгботтомов перед отъездом в Хогвартс, но хуй там плавал. Хотела спокойной, мирной жизни курса так до четвертого? На, получи, блять, и распишись, у тебя, кстати, завтра слушание, но это не мы долбоебы, которые полгода гонялись за Волдемортом и не поймали его, это жизнь такая. 

Плачь и молись.

Спасибо за поддержку.       Двадцать пятого мы навестили Римуса, словившего отходняк после полнолуния, и слово за слово наш непринужденный разговор перетек в обсуждение проблем насущных. Я не прекращала говниться и возмущаться, а Римус призывал меня сохранять спокойствие. Авроры всю Албанию прочесали, заручившись поддержкой местных, но никаких следов Волдеморта не нашли. Министр не собирается делать никаких громких заявлений и давит на Аврорат, призывая их сохранить возвращение Волдеморта в секрете, аргументируя это тем, что без физического тела он не представляет угрозы. Авроры все это хавают, и я тоже схаваю, потому что осознаю свою маленькость и неспособность повлиять на ситуацию в данный момент. Это ментально я не намного младше Джеймса и Лили, и как бы я ни хотела заявить о своей зрелости, ломать наши взаимоотношения, едва пришедшие в норму, не очень хочется. Они знатно охуеют, когда узнают, что я им не дочь и что вообще понятия не имею, как сюда попала.        В тот же вечер Драко, Панси и Невилл прислали мне сладостей в знак поддержки перед предстоящим судебным заседанием. Я в крысу заточила три упаковки мармеладных перьев, а потом, завернувшись в плед, поплелась в читальный зал в надежде отвлечься каким-нибудь сопливым романом.        Джеймс притаранил с чердака какие-то коробки и попросил меня их разобрать еще, кажется, неделю или две назад, но мы оба, не сговариваясь, благополучно забыли об этом. Он сказал, что большая часть этих вещей — хлам, истрепанный временнем и сыростью, и от него нужно либо избавиться, либо, если совсем уж жалко выкидывать, куда-нибудь пристроить. Книги и журналы я точно заберу себе, а над остальным буду думать в процессе.       Пролистав от силы пару страниц книги, название которой я даже не удосужилась прочесть, когда взяла ее с полки, я вновь скосила любопытный взгляд в сторону коробок. Романом увлечься не получилось, значит, возьмусь наконец за выполнение давней просьбы Джеймса. Может, хоть так получится ненадолго отключить голову.       В сторону тут же были отложены старые колдографии, на которых мелькали и Блэки, и Лонгботтомы, и Поттеры, и даже Петтигрю, потому что я не могу судить о том, насколько они ценны. Старые изломанные перья полетели в пакет для мусора; расколотая чернильница и какое-то тряпье — тоже.       Ко мне в руки попадает ветхий альбом с затупившимися углами. Без задней мысли распахиваю его на середине.        Если до этого момента мое лицо вряд ли выражало что-то помимо скуки, то в следующее мгновение брови изумленно поползли вверх.        Судя по качеству колдографий, сохранившихся в идеальном состоянии, этот альбом не открывался лет пять точно. На первой изображены по плечи Лили и Джеймс — ничего интересного, — а вот слева — Лили и Снейп.       Улыбающиеся Лили и Снейп, обменивающиеся теплыми взглядами. Не в школьной форме, а в обычной повседневной одежде. Молодые, не особенно счастливые, скорее, подбадриваемые какой-то надеждой и верой в лучшее.       Так они дружили во времена первого Ордена? Помирились после выпуска или еще до? Я оборачиваюсь на дверь, закусываю зубами нижнюю губу и возвращаю взгляд к колдофото. Джеймс Снейпа на дух не переносит, поэтому неудивительно, что этот альбом был убран аж на чердак, который не то что не разбирается, но и никем никогда не посещается.       Размышлять о предпологаемых взаимоотношениях Лили и Снейпа мне нравилось больше, чем думать о том, что меня ждет завтра. Ни к каким интересным умозаключениям я не пришла, зато удовлетворила любопытство, когда ненавязчиво докопалась до Лили, пока мы готовили Умиротворяющий бальзам. Она ответила, что, мол, да, было дело, но крошить лунные камни интереснее, давай, не отвлекайся.       Уснула рано и спала сладко-сладко — вот как можно охарактеризовать эффект бальзама. Настроение было паршивое, но благодаря выпитому зелью я совсем не ощущала усталости.       Для меня Умиротворяющий бальзам не столько сложен в готовке, сколько нов. Зельеварением Линни занимается с тех пор, как научилась выговаривать слово «беозар», поэтому я без преувеличений могу сказать, что обладаю большой насмотренностью. Правда, я сильно зажопила валериану, из-за чего эффект зелья был чуть слабее, чем нужно в идеале, но в случае с бальзамом лучше недобдеть, чем перебдеть.       Вместо привычной одежды пришлось надеть рубашку, юбку, гольфины до колена, туфли и парадно-выходную мантию, верхние пуговицы которой я застегнула наглухо. Джеймс уговорил Лили остаться дома, и, как бы она ни настаивала на том, что все в порядке, он был чрезвычайно упрям в своей просьбе.       На первой полосе «Ежедневного пророка» появилась статья, известившая весь волшебный мир о том, что сегодня состоится слушание по делу Квиринуса Квиррелла, преподавателя защиты от темных искусств в школе чародейства и волшебства Хогвартс, ныне снятого с должности и обвиняемого в нездоровом интересе к черной магии, что повлекло за собой причинение физического и морального вреда знаменитой Линни Поттер.        В атриум штаба Министерства мы переместились по каминной сети. На входе Джеймс показал свое удостоверение дежурному, а тот в свою очередь провел быстрый осмотр моей палочки и занес меня в реестр посетителей. На пути к лифту к нам несколько раз пытались подойти, но Джеймс осаживал их таким взглядом, что неуютно становилось даже мне.       Оказавшись в подземелье, я вздохнула чуть свободнее.       — Как в гостиной Слизерина. — Улыбаюсь, переводя взгляд с грубых каменных стен, увешанных держателями для факелов, на Джеймса, но он проигнорировал меня, а его глаза, устремленные в глубину коридора, сделались мрачнее.       У массивной деревянной двери, сложив руки на груди, стояла причина его вмиг испортившегося настроения, а я, дурея от радости и удивления, помчалась вперед, на ходу выкрикивая:       — Профессор!       — Доброе утро, мисс Поттер, — прохладно отозвался Снейп.       — Не сочтите за грубость, сэр, но что Вы здесь делаете? — поинтересовалась я.       Как покоробило Джеймса от того уважительного тона, с которым я обращаюсь к его заклятому школьному врагу! Мое змеиное нутро заполнилось удовлетворением.       — Разве Ваш отец не сообщил о том, что я буду присутствовать на слушании? — с некоторой иронией спросил Снейп.       Я требовательно взглянула на названного папашу, но он только закатил глаза.       Снейпа позвали в качестве свидетеля моего заметно ухудшегося после той злополучной пары по защите состояния. Привлекли также мадам Помфри, с которой потребовали мою школьную медкарту и заключение о вреде здоровью.       — Слушание по делу Квиринуса Квиррелла объявляю открытым, — произнес Дамблдор, ударяя молотком.       Квиррелл восседал на стремном железном стуле, прикованный кандалами по рукам и ногам, и выглядел заметно хуже, чем в конце прошлого года. Его кожа потеряла пигмент, черты лица заострились, но он не трясся и уж тем более не заикался. Маска пугливого профессора была отброшена — в ней просто больше не было никакой необходимости.        Меня, как пострадавшую, вызвали первой. Я поведала историю о том, как меня кошмарило головными болями, после чего мадам Помфри предоставила все необходимые медицинские заключения, а Снейп подтвердил, что лично волок мою обессиленную тушку до больничного крыла.       После полуторачасового выступления Джеймса с зачитыванием отчетов Аврората о путешествии по албанским лесам к делу подключились лечащие колдомедики Квиррелла, которые настаивали на том, что никакой это был не Володя — дядечка самостоятельно изучил темные искусства, напросившись в ученики к албанским шаманам, а после этого здорово тронулся умом. Ебаный цирк, иначе не скажешь, но присяжные, которых Министр не уведомил о реальной причине съехавшего крышняка Квиррелла, схавали это на ура.       Зачитав обвинения, Дамблдор вынес приговор, и… и нет, Квиррелла не поместят в Азкабан и не приголубят поцелуем дементора. Его, блять, отправят на принудительное лечение.       Я, конечно, все понимаю — целители недвусмысленно намекнули, что у Квиррелла серьезные беды с башкой, что, имхо, наитупейшая причина оправдания его фанатизма, — но Дамблдор прекрасно осведомлен о реальном положении дел; Джеймс, собственноручно сорвавший с Квиррелла тюрбан, поделился бы с ним своими опасениями, будь Фадж хоть трижды против, потому что, ну, это же Дамблдор. Так какого хрена он, обладая всеми необходимыми полномочиями, не упек Квиррелла в Азкабан?        Я вскочила с места и собралась выкрикнуть: «Возражаю!», но Джеймс и Снейп опустили ладони на мои плечи и заставили сесть обратно на скамью.        — Но это бред, — разгневанно прошипела я, — никакой он не душевнобольной, он…       — Линни Поттер! — Я вздрогнула, когда снизу послышался крик. Квиррелла держали под локти двое авроров, но он дергался и брыкался, не сводя с меня озлобленного взгляда. — Он придет за тобой! Рано или поздно лорд Волдеморт придет за тобой!       …Да, он не душевнобольной, но впечатление складывается обратное.       Меня пробрало мурашками. Все то время, пока Джеймс крепко сжимал мою ладонь, ведя к выходу, я оборачивалась, вслушиваясь в вопли Квиррелла, без устали твердящего о возвращении Темного лорда и называющего Министра подкупным глупцом.       Дело тут не в подкупе, а в инфантильном нежелании принимать действительность.

***

      О том, что Добби вступил в игру, я догадываюсь уже на станции, когда подхожу к колонне и аккуратно прощупываю кирпичи. Джеймс почесал подбородок, взмахнул палочкой, произнес замысловатое заклинание и… и на этом все. Пробормотав под нос «Добби — лох», я беспрепятственно пересекла границу и очутилась на платформе.       Поттеры прощались со мной в несколько раз теплее и неохотнее, чем в прошлом году. Я пребывала в дерьмовейшем расположении духа, но не из-за того, что мы расстаемся до января, когда должен будет родиться Гаррет, а из-за того, что сегодня ночью Реддл вновь подверг мою голову нравоучительной атаке. 

Много ли проку от твоих нескончаемых жалоб? Не хочешь играть по правилам этого мира — скинься с Астрономической башни. Кто знает, может, в следующий раз ты перодишься червем.

Ты в курсе, что подстрекать людей к самоубийству — это аморально?

Я не подстрекаю, а предлагаю варианты, но, могу заверить, — самоубийство — способ нерабочий. Перерождение — это исключение, а не правило, и с большей вероятностью твоя душа просто перестанет существовать.

Вальни ебало       Вот и поговорили.       Я сетовала на предстоящий пиздец, так как мне предстоит собственноручно открыть Тайную комнату и выпустить из нее Ужас, которая не против полакомиться человечиной, и нет никаких гарантий, что от ее взгляда и клыков никто не пострадает. Больше всего я переживаю за своего племянника, Везена, который впервые в жизни едет в Хогвартс и совершенно точно поступает в Гриффиндор, что лишает меня любой возможности уберечь его или хотя бы находиться рядом. Реддл называет мои опасения пиздостраданиями и утешить меня даже не пытается, за что закономерно посылается нахуй.       Студенты, начиная со второго курса, до замка добираются на каретах, которые тянут фестралы, невидимые глазу среднестатистического студента, но я и здесь успела отличиться, потому что теплая морда животного боднула меня в плечо и фыркнула в ухо, вынудив съежиться и отпрыгнуть. Конь притопнул копытами и взмахнул перепончатыми крыльями, и я рефлекторно отшатнулась, на мгновение забоявшись, что он вот-вот меня раздавит.       — Ты чего? — удивилась Панси, придерживая меня за полечи.       — Все в порядке, — поспешила заверить ее я, — это всего лишь фестрал.       — Ты видишь фестралов? — Драко вышел вперед и взмахнул рукой, даже не подозревая, что его пальцы были в сантиметре от того, чтобы соприкоснуться с костлявой грудью животного. Он нахмурился и обернулся на меня. — Но как?       — А-а, — дагадливо протянула Панси, — ты же видела смерть Того-Кого-Нельзя-Называть.       — Точно, — кивнул Драко, искривив губы в отвращении, — ну и жуть.       — Извините, я не специально, — ответила я, не скрывая раздражения, а затем, обхватив руками перила и подтянувшись, запрыгнула на ступени и взобралась в карету.       Ну, учитывая то, что Володя не помер, причина, по которой я вижу фестралов, кроется не в событиях той злополучной ночи. Очевидно, на мое нынешнее тело и мировосприятие влияют отголоски прошлой жизни. Я уже пережила смерть, и хотя я не помню, как она случилась, у меня было достаточно времени на размышления. Иначе говоря, я смирилась со своей участью, но так и не свыклась с тем, что эта участь меня обязывает делать.       Аппетита у меня не было от слова совсем, поэтому в поедании шариков мороженого Драко пришлось соревноваться с Блейзом. Везен, сидящий за гриффиндорским столом между Джинни и кем-то из близнецов Уизли, периодически оборачивался, чтобы потрындеть со мной, и я бы с удовольствием, только вот мое внимание периодически переключалось на восседающего во главе преподавательского стола дедулю, не спускающего с меня пристального взгляда. Очевидно, Дамблдор прочел мой краткий пересказ «Гарри Поттера», но трудно сказать, насколько он ему понравился.        Надеюсь, он не вызовет меня к себе после праздничного ужина и не шмальнет чем покрепче. Я пока думаю, как внедрить Дамблдора в нашу с Реддлом авантюру и не опиздюлиться, окажись дедок гадом похлеще Волдеморта.        Дождавшись, пока соседки уснут, я вытаскиваю дневник и обыкновенную шариковую ручку, забираюсь под одеяло с головой и зажигаю Люмос.  Когда конкретно мне открывать Тайную комнату? Завтра? Через неделю? Месяц?       Закусываю зубами костяшку и вздыхаю так тяжко, что желтоватые страницы мелко дрожат. Какая же я героиня, раз подвергаю опасности всю школу? Вдруг что-то пойдет не так?

Если тебя беспокоят возможные жертвы нападений василиска, придерживайся канона. 

      Помнить бы, сука, этот канон. Ты же можешь читать мысли? Загляни в мои воспоминания и найди точную дату. Без нее я ничего открывать не буду, даже не надейся.       Намного удобнее было бы общаться с Реддлом ментально — когда я касаюсь корешка пальцами, он может слышать все, что происходит у меня в голове, — но для того, чтобы осуществить план по возрождению, необходимо напитать дневник моими эмоциями напрямую через соприкосновение пера и страницы. 

Ты ебанутая? Я, конечно, польщен твоими представлениями о моих возможностях, но ни проникнуть в твое хранилище с воспоминаниями, ни выцепить оттуда что-то конкретное я не способен. Я могу проникать исключительно в поверхностный слой памяти, в котором хранятся лишь самые свежие воспоминания и мысли. Без твоего конкретного представления о том, что, где и как искать, я полностью бессилен.

      Класс. И что же мне тогда делать?

Воспользуйся Омутом памяти.

Я не умею извлекать воспоминания, а Омута у меня нет. Можно, конечно, пробраться в кабинет дедуса, но есть небольшой риск получить палочкой по роже и вылететь из школы. Такой вариант тебя устроит?

В извлечении воспоминаний нет ничего сверхсложного. Тебе всего лишь нужно отыскать Выручай-комнату и задать верное направление мыслей.

Выручай-комната реально может подогнать мне Омут памяти? А крестражи она случайно не хочет за меня найти?

К сожалению, нет. Это темномагические артефакты, большая часть которых находится за пределами Хогвартса.

      Еб вашу мать, мне ж еще диадему искать. Визуал комнаты обычно подстраивается под желания ищущего ее человека, и Реддл сказал, что мне с вероятностью в девяносто девять процентов попадается необходимая, если я пошлю стенам замка конкретный запрос. Я буду вне себя от счастья, если вместо огромного зала, заваленного антиквариатом, Хогвартс подкинет мне тесную комнатушку, в которой не будет ни одной лишней вещицы за небольшим исключением в виде диадемы.       При условии, что я найду диадему, можно смело уничтожить ее, воспользовавшись помощью воскрешенного Реддла и клыками Ужас. С дневником чуть сложнее — сперва нужно отвязать душу Реддла от страниц, но до тех пор, пока он не возродится в физическом облике, трудно строить какие-либо предположения. Пока мы сошлись на том, что я пороюсь в Выручай-комнате и хогвартской библиотеке в поиске различного рода информации. Помимо всего прочего, я страстно хочу отыскать какую-нибудь литературу на тему перемещения между мирами, чтобы убедиться в том, что назад, в свой прежний мир, мне путь закрыт, и понять, почему это вообще произошло. Я бы куда проще относилась к своему пападенчеству, если бы знакомый мне канон не подвергался таким жутким, пугающим и непредсказуемым изменениям. Ты уверен, что в школьной библиотеке нет ничего о переселении душ? Может, поискать в запретной секции?

В свое время я прочел каждую книгу и не видел ничего, что смахивало бы на твой случай, но я все же советую тебе наведаться туда. Возможно, в Хогвартсе прибавилось чтива за минувшие полвека. 

Полвека…

М?

Пиздануться. Реддл, ты шестнадцатилетний старик.

:)

      Чиркнув прощание, я сунула дневник под подушку, прошептала тихое «Нокс» и убрала палочку в висящую на спинке стула сумку. Несмотря на то, что я вполне была настроена на продолжительный разговор, проспать завтрашние занятия мне хотелось бы меньше всего. 

***

      Тотальное непонимание своего местонахождения остро граничит с ощущением того, что все происходящее — это очень-очень знакомо и правильно.        В темной, но уютной прихожей, на стенах которой бликуют пятна ближущегося к закату солнца, я почему-то торопливо перебираю ядерно-розовые волосы, пытаясь слепить укладку из пушистых, сожженых прядей. Зубы захватывают сережку под нижней губой и легко оттягивают, практически мгновенно выпуская обратно, — такой привычный жест, что я не сразу обращаю внимание на то, что лишние дырки у меня есть только в ушах.       Любопытство щекочет затуманенную голову. Я загребаю волосы назад и отклоняю голову вбок, разглядывая проколы. Пальцы поочередно касаются штанги, гвоздиков и какой-то замысловатой висюльки в мочке.        Губы выкрашены в темно-коричневый. Темные ресницы, густые и собранные в аккуратные пучки, кажутся неестественными. Видимо, накладные.       Пиздец. А татуировок-то сколько… Ебучая неформалка.        И кто это вообще такая?        Чем дольше я вглядываюсь в темно-серые глаза, тем больше неприятных, противоречивых чувств меня одолевают. Это как спонтанно, совершенно не к месту вспомнить мультик, который крутили по телику в далеком детстве и который ты смотрел, когда умел только ссать себе в штаны, а потом загуглить его и убедиться, что он тебе не приснился.        Или как заебаться в один момент настолько сильно, что начинает конкретно подташнивать от предвкушения встречи с домочадцами, даже если они не являются причиной упаднического настроения. Блевотно, противно, немного хочется сдохнуть и залить в глотку спирта, чтобы не дать шевельнуться настроенному на скандал языку.       Время на часах в телефоне неумолимо клонится к девяти вечера. Я рефлекторно тянусь рукой в сторону ветровки, легко и небрежно накидываю ее на плечи и дергаюсь к ключнице. Нельзя задерживаться. Меня ждут.       Стоит замку в двери оглушительно щелкнуть, как я вдруг ухаю в пустоту и подрываюсь на постели. Глаза распахиваются и тревожно вглядываются в пустоту спальни.        Я в общаге. Не перед зеркалом в странной квартире. Я не нефорша в рваных джинсах и черном топе, а Линни Поттер.        Вздохнув, опускаю голову на колени и морщусь. Осадок после сна остался неприятный, какой-то липкий и с отдушкой давно забытого прошлого. Могла ли та девушка быть мной? Вернее, могла ли я быть ей, но очень-очень давно?       Блять. Настолько давно, что аж в прошлой жизни.       Ну и жуть.       Часы показывали половину седьмого. День еще не начался, а я уже заебалась.       К тому моменту, как я вылезла из-под одеяла и прошла в ванную, выцепить какие-то картинки из сна получалось с трудом, но я всеми силами старалась запечатлеть ускользающий образ в памяти. Пятно бледного лица, серьга в губе и росчерки ядерно-розовых прядей.       Нужно запомнить. Если эта девушка — я, то узнать о ней больше — не просто необходимость, а потребность, с которой я никак не смогу бороться.       Потолок в Большом зале был затянут серыми облаками. Я без аппетита взглянула на тарелку с овсяной кашей и вздохнула. Несмотря на отвратительное самочувствие, есть не хочется совершенно.       — Ложку в руки и вперед, — почти грозно произнес Драко, — иначе тебя с метлы сдует.       Под пристальными, изучающими взглядами первашей я затолкала в себя несколько тостов и стакан воды.       Ближе к концу завтрака из подземелий выполз Маркус, невыспавшийся и хмурый, и заявил, что первая пара идет нахуй, а он идет к декану бронировать поле для отборочных, которые состоятся в субботу утром. Драко, которому не терпится как можно скорее выебнуться своим новомодным Нимбусом, досадливо вздохнул.       Снейп раздал нам бланки с расписанием. Сегодня, в среду, у нас трансфигурация с Когтевраном, защита и история после обеда.       Дневник и другие тетради с сомнительным содержимым я предусмотрительно взяла с собой, если Дамблдор вдруг решит снова порыться у меня в вещах. Когда он вызовет меня к себе — лишь вопрос времени.       После пары по трансфигурации я с хмурым видом брела вдоль каменной стены, оставив позади слишком уж чем-то развеселенную компанию Панси и Дафны. Будучи поглощенной малоприятными размышлениями о предстоящем поиске Выручай-комнаты, где мне придется охуеть как сильно поднапрячься и сосредоточиться, я ее замечала ничего вокруг себя, но ровно до тех пор, пока выросшая перед носом фигура незнакомого мальчика не преградила мне путь, вынудив слишком резко затормозить.        — Прости, Линни. Я однокурсник Везена, Колин Криви, — на одном дыхании произнес он. Я слабо улыбнулась и попыталась улизнуть, но Колин зашевелился и вприпрыжку двинулся в одном направлении со мной. — Можно с тобой сфотографироваться?       — О-о, а вот и фанаты, — усмехнулась Панси.       Несколько пар любопытных глаз обратились в нашу сторону. Я стиснула пальцами ремешок сумки и, не снимая с лица улыбки, раздраженно скрипнула зубами.       — Не сейчас, Колин, ладно? Мне нужно идти на урок.       — Я быстро! А ты можешь подписать фото?       Держи себя в руках, Линни, это всего лишь наивный ребенок, который впервые видит тебя вживую.       Я развернулась лицом к Колину и хотела открыть рот, чтобы мягко отказать, сославшись на занятость, и в это же мгновение за моей спиной прозвучал насмешливый голос:       — Раздаешь автографы, Поттер?       Это какой-то аналог для «Учишься балету, Поттер»? Оглянувшись, складываю руки на груди и уточняю:       — Знакомы?       В ответ на мой резонный вопрос высокий плечистый гриффиндорец неприятно ухмыляется.       — Я Маклагген, — он вальяжно и лениво приближается, смотря мне в глаза с высоты своего роста, — Кормак Маклагген.        Едва удерживаюсь от закатывания глаз. Ну и что это за дешевая пародия на киношного Драко? Где он был в прошлом году, когда я умирала от скуки, и почему появился сейчас, когда я занята решением проблем вселенского масштаба?       Два третьекурсника, стоящих позади Маклаггена, захихикали. Я вздохнула и потерла пальцем точку меж бровей.       — Никаких автографов я не раздаю. Можешь не вставать в очередь, Макгаллен.       — Маклагген, — недовольно насупившись, поправляет меня мальчик.       — Можешь не вставать в очередь за автографом, Маклагген, — повторила я, существенно повысив голос. — Достаточно доходчиво или мне еще раз повторить?       — Кто тут встает в очередь и за чьим автографом? — Сияющий Локхарт, материализовавшийся будто из воздуха, подплывает ко мне, опуская руку на плечо, и я давлюсь густым запахом парфюма, который в одно мгновение заполняет собой пространство. Заприметив в руках Колина камеру, Локхарт широко улыбается и крепче прижимает меня к себе. — Ах, мистер Криви, сегодня Вам благоволит удача. Снимайте, мы готовы!       Я попыталась вывернуться, но оказалась крепко прижата новоиспеченным профессором. Поморщившись из-за яркой вспышки, я кое-как, но отвоевала себе немного личного пространства.        Господи, блять, как это унизительно.       — Все, все, я тороплюсь, — бросила я, двигаясь вдоль коридора и стойко игнорируя смешки гриффиндорцев.        — Не беспокойся, Линни, я не стану отчитывать тебя за опоздание на мое занятие, — со всей великодушностью сказал Локхарт, ровняясь со мной, а я с трудом удержалась от закатывания глаз, — к тому же мы, кажется, задержались по моей вине.        — Да-а уж, — протянула я.        — Линни Поттер, — Локхарт вдруг обогнал меня и схватил за плечи, — вот что я тебе скажу: раздавать фото с автографом на этом этапе карьеры — верх неблагоразумия. Но поскольку мистер Криви сфотографировал нас двоих, твои, кхм, неприятели, — он дернул подбородком, указывая мне за спину и, очевидно, намекая на шайку Маклаггена, — не станут тебя за это корить. Придет время, когда тебе, как сейчас мне, будет необходимо иметь наготове пачку таких фотографий, но пока, пожалуй, еще рановато. Понимаешь?       — Я-то понимаю, — я раздраженно скинула его ладони и резко махнула рукой в сторону толпящихся за углом первокурссников, которым Колин, по-видимому, хвастается своим чертовым снимком, — а теперь объясните это им.       Локхарт не смог подобрать подходящего аргумента, а я поспешила избавить себя от его удушающе жизнерадостной компании. Когда со мной поровнялись девчонки, наблюдавшие за развернувшимся цирковым представлением со стороны, я прикусила внутреннюю сторону щеки, не дав грубым претензиям сорваться с языка.        Весело, наверное, наблюдать, как меня поносят.       — Маклагген всегда был идиотом, — заверяет меня Дафна.       — Он нравился тебе в прошлом году, разве нет? — улыбнулась Панси, пристраиваясь справа от меня.        — Это было давно! — смутилась Дафна.        — Прям уж давно?        — Тише ты, идиотка!       Вздохнув, я натянула улыбку. Почти искреннюю.       — Та-ак, — подняв голову, я заглядываю им в глаза поочередно и любопытно щурюсь, — а поподробнее?       Я навострила уши и приготовилась слушать. Разговоры о мальчиках, — конечно, та еще сопливая банальщина, но это всяко лучше, чем нагружать бошку бесконечными предположениями о том, каково мне будет после ныряния в Омут памяти.        Реддл пообещал, э-э, научить меня извлекать воспоминания. Надеюсь, что к вечеру я останусь с целой головой на плечах.