Не было бы счастья

Практически сразу после рождения дочери Софья Михайловна начала болеть. Кололо, пекло, давило в разных частях тела. Хорошие анализы и вердикты докторов «здорова» убеждали в обратном: медицина ещё не доросла до её болезни. Поэтому все свои оставшиеся силы она бросила на изучение альтернативных методов лечения. Благо работа библиотекарем предоставляла возможность читать взахлёб о всяческих достижениях на этом поприще и, конечно же, претворять их в жизнь. Снятие порчи, целебное голодание вкупе с очищением всего организма, питание энергией солнца, моржевание и прочее поглотили Софью Михайловну целиком. Муж её работал главным конструктором на авиационном заводе. Дома если и бывал, то почти всё это время проводил у себя в кабинете за закрытой дверью. Все ходили на цыпочках: Виктор Палыч работает! Заботы о ребёнке взяла на себя бабушка: папина мама Тамара Викторовна. Маленькая, сухонькая, быстрая в движениях и словах. Преподаватель сценической речи. Заядлый театрал. До самой смерти сохранившая умение по-детски восторженно смотреть на жизнь. Оленька бабушку обожала. С ней было интересно и радостно. Легко и понятно. Каждый день вмещал в себя чудеса, которые они находили и проживали всем сердцем. — Оленька! Скорее сюда! Здесь такая красота! — глаза Тамары Викторовны сверкают, на лице — неподдельный восторг. Перед ними паучье кружево с каплями росы. В каждой — крошечная радуга! — Ух ты! — выдыхают восторженно. Или же: — Бабушка, посмотри, как деревце к нам веточки тянет! Оно хочет на ручки! Маленькое! Замёрзло! — Ох, бедняга! А давай его укутаем травяным шарфиком? — Да-да-да! — Оленька хлопает в ладоши, подпрыгивает тонконогой козочкой… А какое наслаждение приносили пьесы! Сперва кукольные, всколыхнувшие детскую душу до донышка: игрушки можно оживить! И вместе с ними продышать такие невероятные истории! Потом был театр юного зрителя, и новое открытие, от которого захватывало дух: ты можешь создавать приключения! Много-много! Перевёрнутый табурет — корабль. Ковёр — бушующее море. Оля с бабушкиным театральным биноклем на груди — капитан. Плюшевые заяц и медведь — матросы. Любимая кукла на кресле в дальнем углу комнаты — принцесса, заточённая в башне жуткого дракона на скалистом острове. Гуттаперчевая ящерица под столом — огромный, коварный дракон. И уже в студенческие годы в театральном институте — биомеханика Мейерхольда — любовь с первого взгляда. Тогда же случилась у Оли влюблённость в одногруппницу. Погрузилась в счастье, как в воду. С головой. Любовь — уютный кокон, который надёжно защищал от внешней серости. Её звали Лена. Ради неё хотелось жить! Чувства вины у Оленьки не было. Спасибо бабушке, к тому времени уже покойной. Та всегда говорила: «Влюбляйся, люби личность! Она и есть человек!» Чудесные слова! Но до чего же Олю влекло женское тело само по себе! Его врождённая пластика, грация, мягкость и податливость. «Божественный пластилин!» — думалось, когда смотрела на Леночку в трико. Душа переполнялась счастьем! «Вот он — смысл бытия! Любить женщину! Боготворить её! Жить ради неё!» — открылась ей истина. Хотелось кричать об этом всему миру, чтобы остальные прозрели. Но инстинкт самосохранения вдруг проснулся и запечатал рот сургучом. Бабушка поняла бы. Родителей же эта новость, как минимум, испугала бы и расстроила. Конечно же, они мечтали о том, чтобы их Оленька полюбила достойного парня. Вышла замуж, родила им внуков…

***

— Хронический стресс — бич современной цивилизации! А его вызывают негативные эмоции! В нашем доме им не место! Особенно сейчас, когда папа восстанавливается после инсульта! — заявила Софья Михайловна, которая, уверовав в психосоматику, пришла к выводу, что все болезни от нервов. Леночка так и не ответила взаимностью. Однажды Оля увидела её, целующейся с признанным красавчиком на курсе. Оленька заболела. Лежала на диване, отвернувшись к стене. Месяц. Безучастная к происходящему. У папы случился второй инсульт. Оля встала. Сидела у кровати отца, который находился без сознания. Держала его большую безжизненную руку. Исполненная чувства вины и раскаяния. Безразличная к многочисленным посетителям, к матери, забывшей о своих «ужасных болезнях», бестолково суетящейся и причитающей. — Папы нет, — сказала, однажды поняв, что перестала слышать храп, все эти дни вырывавшийся из его открытого рта. Глядя на отца, остро почувствовала, что ещё немного, и она тоже умрёт. Будет лежать холодная, окаменевшая, с оплывшим книзу лицом. Обуял животный страх — к людям! К живым! К жизни! К двадцати семи годам Оля получила второе высшее: психолог. Работала в театральной студии режиссёром. Мечтала организовать психологический театр-студию, где могла бы применить приобретённые знания. Разочаровалась в женской любви: многочисленные увлечения так и не переросли в серьёзные отношения. Женщины всегда уходили к мужчинам. Под разными предлогами. Кому-то хотелось семьи нормальной, кто-то страшился осуждения общества, иная слишком тяготилась такой тайной… Познакомилась с Мишей Коганом. Произошло это так. Оля веселилась по полной на одной из вечеринок, которую устроил её коллега по театральной студии. Природная живость, чувство юмора, острый ум и не менее острый язык всегда делали её душой компании. Свободная от энных неудачных отношений, пыталась заполнить душевную пустоту: принимала активное участие во всех застольных играх, танцевала до упаду, пела дурацкие, на ходу придуманные песенки и поглядывала на бирюка в затрапезном свитере, что-то без устали пишущего за столом, уставленном бутылками. Он выглядел настолько инородно и жалко, что не подойти она не могла. — Привет, — улыбнулась дружелюбно. На неё оторопело посмотрели карие глаза. Бледное лицо, заросшее неопрятной чёрной бородой. Поздоровался и опять пишет. Оля опешила. Неужели так трудно улыбнуться? Она знала, что не красавица. Но ведь и не уродина же! Мальчишеская худощавая фигура, нулевой размер груди и невысокий рост делали её похожей на подростка. Квадратное лицо с чётко очерченной линией подбородка и выступающими скулами, широкие чёрные брови вразлёт, прямой нос с горбинкой женственности облику, увы, не придавали. Выразительные тёмно-карие глаза, глядящие с восторженным любопытством, и аккуратные, небольшие, но полные губы сглаживали угловатость черт. Такого безразличия стерпеть не смогла. В ход пошли шутки-прибаутки, и… парень раскололся как орех. Новый знакомый работал ассистентом на кафедре математики в технологическом институте. Жил с семьёй старшего брата. В институтском общежитии комнат даже семейным сотрудникам не хватало. Что уж о нём, одиноком, говорить. Здесь оказался, потому что знакомый, — он указал длинным пальцем на веселящуюся толпу, — обещал показать комнату для съёма. — Осточертело в роли приживалы! — оттянул ворот, словно ему было душно. Похож он был при этом на большого неухоженного пса. И так Оле стало его жаль, что у неё вырвалось: — Мы с мамой живём вдвоём в трёхкомнатной квартире. Если хочешь… — Хочу!

***

Софья Михайловна была не против сдавать комнату. Размер пенсии библиотекаря к этому призывал изо всех сил. Оленькины театрально-психологические проекты финансово радовали не особо. Да и мысль закралась, когда увидела его, высокого, плечистого, настоящего мужика: «Чем не жених дочери?! Уж куда лучше этих её друзей: разбери-пойми, парень или девушка». Михаил оказался спокойным, тихим, покладистым. Придёт с работы, чаю выпьет и в комнате своей сидит. Всё время пишет что-то. Как ни заглянет Софья Михайловна, а заглядывала она часто: то тарелочку супчика свеженького предложит, то кренделёк только-только из духовки, — сидит жилец за столом, строчит. Точно учёным будет выдающимся! «Лобачевский ты наш!» — с умилением глядела, как он ест: ложку ко рту несёт, кусочек хлеба под неё подставив. Ни капельки не прольёт, ни крошечки не уронит. И всегда: «Спасибо! Очень вкусно!» Не то что дочка: всё на ходу, на бегу. Кофе вёдрами, с куском сыра, — вот и вся еда! Никакой заботы о здоровье! А ещё квартирант не курил и никогда от него водкой не разило. Уж что-что, а вредные привычки Софья Михайловна чуяла за версту. Да, из деревни! Ну и что?! Зато без гонору, в отличие от столичных парней. А как огород на даче вскопал за полдня! Они с Оленькой на нём неделю убивались бы. Да и под тридцать дочери уже! А женихов — шаром покати. Взвесив все за и против, Софья Михайловна принялась действовать. Природное упорство, закалённое почти тридцатилетней войной с хворями, и недюжинная житейская смекалка принесли желанные плоды: Миша Коган и Оля Почаева поженились. Спустя девять месяцев у них родилась Сонечка — кареглазый, с чётко очерченными чёрными ниточками бровей, пухлощёкий бутузик.