Не было бы счастья

— Ольга Викторовна, добрый день! Вас беспокоит классный руководитель Сони. А почему Сонечки сегодня не было в школе? — А… — только и сподобилась Ольга. Горло сдавил спазм. Закашлялась. — Неужели снова заболела? У нас в субботу собрание нашей школьной Малой академии наук. Соня доклад готовила. Она так старалась… — Слова доносились словно сквозь воду: так вдруг у Ольги заложило уши. Свободной рукой она принялась тереть шею. Помогло. — Нет. Соня здорова. Просто… несколько дней она должна побыть дома по семейным обстоятельствам, — удалось ей произнести практически обычным голосом. — Конечно, я напишу записку. Хорошего дня. До свидания. Опустив телефон на стол, рухнула в кресло. Невидяще уставилась в пространство. Потом закрыла глаза, стараясь припомнить подробности их с дочерью последнего разговора. После Сониного заявления о том, что ей не нравятся их отношения с Людой и демонстративного ухода из ванной комнаты, она заставила себя медленно сосчитать до ста и пошла в отцовский кабинет. Соня держала в руках Перельмана. «Читает или только делает вид? Какая же дрянная девчонка! — неожиданно зло подумала о своем ребёнке. Окатило стыдом. Голосом, полным раскаяния, попросила: — Объясни, пожалуйста, почему тебе не нравятся мои с Людой отношения? Соня пожала плечами. — Эмоции алогичны. Они практически не поддаются объяснениям. Особенно негативные, — сказала не поднимая головы. — Почему негативные? Очередное пожатие плечами: — Потому что мне не нравится она. — Почему? — Интуиция, — на Ольгу посмотрели большие, почти чёрные, глаза. «До чего же она становится похожей на мать! Во всём». — Это из-за Даши? Соня хмыкнула: — А при чём здесь она? — Ну вы же поссорились. Подростковый максимализм… На Сониных губах появилась кривая усмешка: — Пойми, я не настолько ребёнок, как ты думаешь. Мне бы очень хотелось, чтобы ты меня воспринимала как взрослого в своих взглядах и принципах человека. Ольга не сдержала улыбку: — Хорошо. Но взрослость означает умение объяснять свою позицию. Иначе это инфантильность. Соня закрыла и отложила книгу. — Согласна. Но иногда взрослый человек не пускается в объяснения, потому что не рассматривает данный вопрос как тот, на который нужно тратить своё время и силы. Ольга справилась с раздражением, так и рвущимся наружу. Сказала ровно: — Ну тогда я ставлю тебя перед фактом, что мы с Людой собираемся жить вместе. — Да не вопрос! — воскликнула Соня. — Только без меня! Ок? — Не понимаю. — Я буду жить отдельно. — Почему? — Потому что мне это не нравится. — Почему? Объясни, пожалуйста. — Я же уже сказала, что не хочу тратить на это своё время… — Ты не хочешь, чтобы твоя мать была счастлива? — А разве можно ею быть, сделав своего ребёнка несчастным? — Да почему же я делаю тебя несчастной?! — Не только меня! Ещё и бабушку! Могу представить, как её подкосит такая новость. Но ведь это же такая мелочь: бабушка и Соня. Главное, что ты счастлива… — Что ты несёшь?! — взорвалась наконец Ольга. — Зачем ты устраиваешь словесные игры, перевирая смысл? Мы же с тобой говорили на эту тему. Ты ведь поддержала меня и… хотела, чтобы у меня всё было хорошо! — Да, я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Но почему это должна быть она?! — А… Я не понимаю, что не так с Людой? — Не в силах больше сдерживать злость и обиду, Ольга выкрикнула: — Какое тебе вообще дело, с кем я?! Какое ты имеешь право так со мной себя вести?! Глаза Сони сузились, превратившись в чёрные щёлочки-тире. Она прошипела: — Я веду себя так, как ты заслужила. Никто тебя не заставлял меня рожать. Понятно, что я тебе мешаю. Ну что ж, я уйду. Ольга никогда не видела своего ребёнка таким злым и опасным. Таким чужим. Ей стало страшно. Попыталась перевести всё в шутку: — И куда же ты пойдёшь на зиму глядя? Все берлоги заняты. Да и вряд ли Потапычи согласятся принять тебя к себе… Соня поморщилась и сказала буднично-взросло и устало: — Поеду жить на дачу. Там я, правда, тоже никому не нужна, но… — голос её задрожал. — Сонь! — шагнула к ней Ольга. — Не трогай меня! — взвизгнула та и вылетела из комнаты. Ольга обхватила голову руками. Сжала виски, пытаясь сообразить, что ей надо делать. Через минуту вскочила. Схватила ключи со стола. Закрыла свой кабинет. Заглянула в соседний: — Света, пожалуйста, перенесите мою сегодняшнюю сессию на пятницу.

***

— Мам, как ты себя чувствуешь? — Прижимая телефон к уху, Ольга с нетерпением поглядывала в сторону, откуда должен был прийти автобус. — Ну так это же здорово! — воскликнула преувеличенно-бодро. — Мам, мы сегодня с Соней будем поздно. Она мне помогает в проекте… Ну конечно же мы поедим овсянки. А ты побольше пей. Постарайся уснуть. И всё-таки принимай таблетки… Да, я вечером позвоню. — Нажала отбой. Она посмотрела на часы. До прибытия автобуса оставалось пятнадцать минут. Отошла подальше от людей и набрала номер Люды. Когда в своём рассказе дошла до разговора с дочерью, почувствовала, как дрожит голос. Поняла, что ещё чуть — и заплачет. «Ну уж нет! За счастье надо бороться, а я расквасилась, аж противно!» — Сцепила зубы. Умолкла, пережидая, пока пройдёт эмоциональная слабость. — Я знала, что будут проблемы. Думала, что наши родительницы устроят нам показательные выступления, — голос Люды звучал печально. — Но чтобы Соня?! Я не понимаю. Может, я её обидела чем-то? Подростки ведь такие ранимые и мнительные. Так ведь? — Да, — с тяжелым сердцем согласилась Ольга. — Но она так это говорила… — она всхлипнула. — «Я никому не нужна. Все устраивают свои личные жизни, в которых меня просто нет». И это было так… жутко и так… по-взрослому! — Ольга зашмыгала носом. — Я не знаю, как мне быть! — Ты всё делаешь правильно, — медленно произнесла Люда. — Ребёнок — важнее всего. Ведь если не мы, то кто их поддержит и поможет? — А как же мы?! — выкрикнула Ольга, не обращая внимания на заинтересованные взгляды в свою сторону. — Мы… Мы должны подождать. Она права: на несчастье другого своё счастье не построишь. — Но какое, к чертям, несчастье?! Чушь! Дрянная… Манипуляция и ослиное, дурное упрямство! Она вся в мою мать! Если уж что-то не по ней, костьми ляжет, а своего добьётся! — Ольга умолкла, пораженная сказанным. Как вердикт вынесла их с Людой будущему. — Но я буду с ней ещё говорить! Пожалуйста! Ты только не бросай меня! Я люблю тебя! Я не могу без тебя! Ты слышишь? — повторяла сквозь слёзы.

***

Ольга смотрела на бесконечно тянущиеся серые поля, изредка перемежающиеся посадками. Листва с деревьев облетела. Казалось, что они тянут свои ветви-руки в немой просьбе. А их не слышат, потому что не понимают… В который раз пыталась объяснить Сонино поведение. И не получалось. Всё тонуло в страхе, что Люда её бросит, пожертвует их чувствами в угоду материнскому долгу. Она очень надеялась, что у неё получится разрулить эту дурацкую ситуацию. Грызла себя за то, что мало внимания уделяла дочери. Вот и упустила из виду что-то настолько важное, что теперь и вовсе не узнавала своего ребёнка. Материнский инстинкт и жажда любить и быть любимой сталкивались лбами и застывали, равноценные в своей силе. — Дрянная девчонка! Дрянная, — повторяла тихонечко, время от времени вытирая слёзы со щёк.

***

Ольга бежала по безлюдной узенькой сельской улочке, поминутно спотыкаясь о какие-то камни и попадая в рытвины. Плотные сумерки столпились у одинокого столба с тускло желтеющей лампочкой, вырвавшей у них крохотный островок пространства. «Через три дома — наш! — Припустила бегом. — Хоть бы она была там, хоть бы она была там. Иначе…» — В груди заныло, и она понеслась ещё быстрее, не замечая, что шлёпает по лужам. Два окошка в торце их дачи светились. Ольга оперлась о штакетник, переводя дух. «А если это Михаил?!» Лихорадочно зашарила по калитке в поисках щеколды, которая, как назло, исчезла. Чертыхаясь, включила фонарик на телефоне. Входная дверь была открыта. Пахло дымом. В кухне, возле грубки, сидела на корточках Соня и пыталась разжечь огонь. Ольга обессиленно опустилась на табурет. Смотрела на узенькую спину дочери, с проступающими даже через свитер позвонками, и беззвучно плакала. Соня вдруг вскочила: — Сука! Ты у меня всё равно будешь гореть! — Вьюшку надо открыть, — Ольга судорожно всхлипнула. Вытерла слёзы. — Мам?! — уставилась на неё Соня. — Так ведь и угореть можно. — Она встала, шагнула к печке. Потянула за кольцо чугунной заслонки, торчащее из стенки дымохода — Ну и ладно. Всё равно я никому не нужна. Ольге почудилось, будто на неё навалили мешок картошки: так стало тяжело. Плечи её невольно подались вперёд. Её осанка — годы неустанного контроля — исчезла. — Зачем ты так говоришь? — произнесла тусклым голосом. — Потому что это правда. Он свою личную жизнь устраивает, — Соня вытянула руку в направлении окна, — ты свою. А я вам только мешаю! — Опустилась на корточки. Чиркнула спичкой о коробок. Ольга смотрела на многочисленные ниточки трещин в побеленной стене. Куда ни кинь глазом — они. Сколько ни замазывай, ни забеливай, проступают. Потому что старое всё, на честном слове держится… — Поехали домой, — повернулась к дочери. Та перестала подкладывать щепочки. — Я же сказала уже. Я не поеду, — ответила так буднично, как о деле, давно решённом, что Ольга душой поняла: а ведь, и правда, не поедет. «Ещё похлеще бабушки своей. Непрошибаема». — Ольга прислонилась к стене, чувствуя себя совершенно обессилевшей. — Чем тебе не нравится Люда? — спросила скорее по инерции, профессиональной. Соня проигнорировала её вопрос. Ольга продолжила: — Соня, ты — логик. Это другие будут свои капризы кидать, не задумываясь. Ты же всегда всё обосновываешь. Поэтому я не верю, что твоя нелюбовь к Людмиле не имеет серьезной причины. Она увидела, как замерла Соня при последних словах. Ольга продолжила медленно, подбирая слова: — Люда тебя обидела? У вас произошёл конфликт? Она… Соня вдруг подскочила, словно на пружине: — Я не твой клиент! Ясно? Не надо из меня вытягивать информацию! Мне вообще плевать на эту!.. Ольга смотрела на дочь круглыми глазами. Когда ей самой было четырнадцать лет, она по уши влюбилась в учительницу по русскому. А потом оказалось, что у русички есть муж и ребёнок. Как она возненавидела её за это! Как она увещевала себя, что ей плевать на Ларису Ивановну, такую гадкую и отвратительную, и до чего же ей ненавистную… Но ещё большую ненависть она испытывала к её мужу, который самим своим существованием пролез в её первые сексуальные фантазии, исковеркав там всё такое хрупкое и страстно любимое. Встреть его тогда — убила бы! — Тебе нравится Люда? — спросила ошеломлённо. Соня вздрогнула, словно её ударили. — Сонь? — Я не хочу отвечать на дурацкие вопросы, — ответила та глухо, не повернув головы. Ольге вдруг очень захотелось расхохотаться. Так, как учили в студенческие годы: задрав вверх голову, разинуть рот как можно шире и выталкивать воздух с громким хаканьем, на всю мощь лёгких. Сразу бы полегчало. Да вот только нет сил никаких ни на что. Никудышный она психолог. Никудышная мать. Никудышный вариант для Люды. А с Леночкой как было… В чёрном трико, с тяжёлой русой косой на плече, ямочки на щеках такие милые… Улыбается призывно. Но не Оле, а сокурснику, с которым так страстно целовалась у всех на виду. Как же ей хотелось удушить этого жгучего брюнета с такой ненормальной для мужчины осиной талией, переломив его пополам! С каким сатанинским удовольствием она делала это в своём воображении! В реальности же погрузилась в депрессию. Лежала как деревяшка. А на соседнем диване папа после инсульта умирал. А она за всё это время даже ни разу с ним не поговорила! — Тяжёлая, жгучая слеза поползла по Ольгиному лицу. — Поехали… — прикусила нижнюю губу, чтобы не разреветься. — Я не буду… Людмилы больше не будет в моей жизни. Соня вскинула голову. Посмотрела пристально. Спросила деловито: — Обещаешь? — Обещаю.

КОНЕЦ