Не было бы счастья

Соня влетела к себе в кабинет и заметалась по нему. «Ну вот зачем?! — Остановилась, вперив взгляд в дверь. Скрестила руки на груди. — Тебя здесь не ждут! — выкрикнула зло, словно Людмила Ивановна уже стояла на пороге. Опять забегала. «Я ведь её уже почти забыла! Не хочу становиться опять дурочкой, которую трясёт от эмоций. В голове только она. И сны эти дурацкие!» Подошла к двери, приоткрыла. Выглянула в коридор. Прислушалась. Тишина. Вышла из комнаты. Не успела пройти и несколько шагов, как звук ключа в замочной скважине заставил её одним гигантским прыжком вернуться обратно. Упала на диван, лицом в думку. Людмила возникла в воображении моментально. Лучики морщинок вокруг глаз, призывно приоткрытый рот с виднеющимся нежным розовым нутром, в которое хочется войти языком, ощущая его горячую влажность… Соня застонала и ещё сильнее вдавила голову в подушку. — Ненавижу! Хочу! Хочу! Села, глядя остекленелыми глазами. — Я не хочу, не хочу, не хочу! Подошла к столу. Из стопки книг вытащила любимого Перельмана. Открыла наугад. Начала читать вслух: — «Для близоруких людей человеческие лица кажутся в общем моложе и привлекательнее, чем для человека с нормальным зрением; морщины и другие мелкие изъяны лица ими не замечаются; грубо-красный цвет кожи кажется им нежно-румяным. Мы удивляемся наивности иных своих знакомых, ошибающихся чуть ли не на двадцать лет в определении возраста людей, поражаемся их странным вкусом в оценке красоты, виним их в неучтивости… Всё это часто происходит просто от близорукости…» Чёрт! — Соня захлопнула книгу. — Вот именно — близорукости! А тридцать лет разницы не хотите?! — спросила сердито, глядя на дедушкин портрет. Отвела глаза. — Я целую неделю пропустила. Столько материала, а она пришла и всё испортила! — Наклонилась к своему школьному рюкзаку и начала вынимать учебники и тетради. — Мне надо заниматься. Она усердно писала минут десять. Потом вдруг бросила ручку и в два прыжка оказалась у двери. Осторожно её приоткрыла. Выглянула в коридор. Полусогнувшись, скользнула к вешалке с одеждой. Посмотрела в сторону кухни, откуда доносились голоса. Осторожно провела рукой по пальто Людмилы. Вжалась в него лицом. Жадно вдохнула. Замерла. Постояла. Двинулась к кухне. Остановилась у входа, прижимаясь к стене. «Это моя квартира. Я здесь живу. Почему это я не могу войти туда, куда хочу? — Нерешительно посмотрела в кухонный дверной проём. — Кто она вообще? Тётка в два раза старше меня… — Вдруг рот её приоткрылся, а глаза расширились от ужаса. Она вдохнула со всхлипом несколько раз, словно ей не хватало воздуха. Зажала рот ладонью. Лицо её скривилось в недоверчивой гримасе. Напрягла слух. Впитывала каждое слово. В кухне что-то упало. Соня вздрогнула и бросилась к себе. Остановилась, ударившись о письменный стол. Зашипела от боли. Махнула рукой, сметая всё со стола на пол. Смотрела на разбросанные книги, тетради. Задрожала всем телом. Сперва мелко, а потом уже так сильно, что и зубы стали выбивать дробь. Обхватила себя за плечи, пытаясь унять эту тряску. — Как они?.. Как она?.. — проговорила полным боли и ненависти голосом. Лицо её порозовело от гнева, а кончик носа стал белым. — Я ведь!.. Я ведь!.. — сжала кулаки. Соня обвела комнату беспомощным взглядом. Глаза её стали горячими, наливаясь слезами. Издав хриплый животный вой, она забегала по комнате, слепо натыкаясь на мебель. Время от времени останавливалась, вскидывала кулаки, восклицая: — Они спали! Спали! Как это мерзко! — Лицо её при этом морщилось в гримасе отвращения. Ринулась к двери. Рванула её на себя. Вылетела в коридор. Схватила с вешалки куртку. Выбежала на лестничную площадку, изо всех сил хлопнув дверью. Соня мчалась по уже начавшей темнеть улице. «Я больше никогда не буду с ней разговаривать! А всё из-за Дашки! Если бы не она со своей физикой, то ничего бы не произошло. Ничего! — Остановилась, зашарила по карманам в поисках телефона. — Блин! Ну и ладно! Нафиг! Пусть звонит теперь! Пусть поволнуется! — Опять поспешила вперёд. — Да не будет она даже думать о нас. Ни я, ни бабушка ей не нужны! Только та… В какой-то квартире, в чужой постели, голые…» — Она помотала головой, стараясь прогнать мысли-картинки. А они — ни в какую! Воображение с особым смаком рисовало Людмилу в белье. Тонкие, проворные пальцы снимают бретели, расстёгивают коварно изогнутые крючочки, жадно трогают грудь. Подставленные ковшиком ладони удерживают их тяжесть… Её, Сонины, ладони. А Люда стонет, извивается под этими ласками и шепчет, как ей нравится трахаться с Соней. Она замотала головой, всхлипывая и размазывая злые слёзы по лицу. «Но она никогда, никогда так не скажет, потому что она, они… — прошептала горько. — И вообще, в их возрасте этим уже нельзя заниматься». Обвела непонимающим взглядом окружающую её местность, пытаясь понять, куда же она зашла. Вдали призывно светилась зелёным буква «М». Приободрившись, Соня поспешила к метро. «А может, рассказать Дашке? Пусть она тоже выступит против их отношений. Но ведь она точно не согласится, лишь бы сделать мне всё назло. Она в последнее время всё делает, чтобы меня разозлить. Как вчера на английском заявила, что «cookies» — это американский вариант, а английский — «biscuits». И англичанка сразу же заквохтала: «Ай да Дашенька Муромцева! Ай да молодец!» И повернувшись строгим лицом к Соне: «Софья, ты ошиблась. Замечание Даши правильное». А Муромцева сидела, подперев свою толстую-претолстую малиновую щеку пухлой, как булка, рукой, с пальцами, толстыми, как сардельки, и злорадно лыбилась. Хотя сама ничего по-английски, кроме печенья, и не знает! — Повар-кондитер, а не художница, — пробормотала она зло, ныряя в тёмный зев подземного перехода. Соня стояла на ступеньке эскалатора, глядя поверх многочисленных голов на лепнину на потолке. «Как мне было хорошо без этих Муромцевых! Я знала, чего хочу. А Дашка со своими странностями всё испортила! И вообще… — Соня почувствовала, как тоненькая ниточка рассуждений рвётся… и вместо них появляется что-то другое: не поддающееся логическому объяснению, жуткое в своей эмоциональности. Оно вызвало щемящую тоску в груди, ощущение безнадёжности, да и вообще, бессмысленности своего существования. А ещё мучила обида на маму — чёрная пелена, заслонившая всё хорошее, что у них было. И это было так ужасно! Так страшно! И гадко! И противно! И вообще, зачем она предложила помочь этой отвратительной Дашке с физикой? Войдя в вагон, Соня мигом скользнула на свободное место, проигнорировав укоризненный взгляд пожилой женщины. «Как в транспорте, так место вам уступай, потому что вы уже старые. А как трахаться…» — к горлу подкатил клубок и не дал закончить мысль. С неприязнью поглядывала на пассажиров: «Говорите правильные слова, а у самих в голове только секс». Соня закрыла глаза. Принялась вспоминать телефонные номера. Это действие её всегда успокаивало. Но не сейчас. Алые цифры телефона Муромцевой замигали в воображении. Они извивались, словно змеи, разбрасывая вокруг себя кровавые сгустки. От этого зрелища её стало подташнивать. Она выскочила на перрон. Устало плюхнулась на лавку. Грохот проносящихся поездов отвлекал и, как ни странно, успокаивал. Постепенно в Сониной голове созрело решение. Она вскочила в поезд, идущий к ближайшей к её дому станции метро. «Если бы не она, я бы сидела и делала домашку, а не бежала бы, согнувшись от холода. Вот заболею, — думала со злорадством, — узнает потом. Да только я ведь ей совсем не нужна! И отцу не нужна! И бабушка тоже только о своём ЗОЖе думает». Соня почувствовала такую тоску и одиночество, что выть впору. «Если вы все так, то и я так буду!» — Принялась нажимать окоченевшими пальцами на кнопки домофона. — Что случилось? — спросила мама встревоженно, отступая в глубь коридора. — Что-то случилось? — эхом отозвалась Соня. Стягивая куртку, она отвернулась к вешалке, чтобы скрыть победную улыбку. Мама выглядит испуганной и виноватой. Куда и подевалась её обычная невозмутимость, которая всегда так нравилась Соне. Сейчас же мамин голос, то, как она стояла, чуть сутулясь, сложив руки на груди, одетая в старую, большую для неё футболку, чуть сползшую с правого плеча, — всё раздражало и злило. «Папину надела, — подумала Соня неприязненно, — а спит с той». — Обида плеснула новой волной. Захотелось убежать и спрятаться где-нибудь, чтобы больше её никогда не видеть и не слышать! «Её… Она… — думалось со злорадным удовлетворением о матери. — Просто чужой человек, который…» — Что же ты в одной футболке ходила? Намёрзлась. Пойдём пить чай. «Я больше никогда не буду с ней разговаривать. У неё своя жизнь. У меня — своя». — Неожиданно возникшая мысль с одной стороны испугала Соню своей категоричностью, а с другой — идеально подходила к её новому отношению к матери. То есть к «ней». К чужой тётке, которая так поступает со своими родными людьми! Проигнорировав приглашение, Соня молча направилась в ванную. Опустила руки под мощную струю почти горячей воды. Кожа заныла, принося ощущение мазохистского удовольствия: вот как ей плохо. И душе и телу. А фоном шла жалость к себе: она никому не нужна! С отвращением посмотрела на красные, распухшие, словно варёные сардельки, пальцы. Подняла голову, глянула в зеркало. В глаза бросились обильные прыщи на лбу, всегда проступающие перед месячными. — Уродина! — процедила зло. — Что? Оказывается, мама, точнее, «Она» стояла на пороге ванной комнаты. — О ком ты говоришь? — «Она» сделала шаг. Соня отступила, встав между умывальником и унитазом. Что было сил сжала кулаки, чтобы не бросить «Ей» в лицо «О тебе!» — Соня, — «Та» сделала к ней крохотный шажок, — что случилось? «Вон сколько морщин на лице. И кожа на шее дряблая», — мелькнула мысль, одновременно злорадная и жалостливая. — Ты ушла. Не предупредила. Телефон не взяла. Я волнуюсь… — Да? — вместо насмешливого получилось жалко-просяще. Соня разозлилась на свою слабость и нерешительность. Вонзила ногти в мякоть ладоней и выкрикнула: — Я всё слышала! — Голос её оборвался, и остальное добавила шёпотом, полным слёз: — Как вы там на кухне… Заходившие у «Той» под кожей желваки Соню испугали: только раз так было, когда мама с бабушкой на даче говорили после того, как узнали о Верке. На Соню вдруг такая усталость и безысходность навалились! Исчезнуть бы навсегда. И пускай что хотят, то и творят. — И?.. — мама смотрела на неё выжидающе и с вызовом. Соня громко вздохнула, ссутулив плечи, чего себе никогда не позволяла: — Мне это не нравится. — Она протиснулась мимо «Той» и пошла в свой кабинет.