Похождения бравой модницы Круэллы де Виль

Чистые, уютные комнатки областного лондонского уголовного суда произвели на Круэллу самое благоприятное впечатление: выбеленные стены, черные начищенные решетки и сам толстый сэр Маккензи, старший надзиратель подследственной тюрьмы, с фиолетоао-зелеными петлицами и кантом на форменной шапочке. Фиолетовый цвет предписан не только здесь, но и при выполнении церковных обрядов в великопостную среду и в страстную пятницу. Здесь в большинстве случаев могла исчезнуть всякая логика и побеждал параграф, душил параграф, злился параграф, фыркал параграф, смеялся параграф, угрожал параграф, убивал и не прощал параграф... Как говорится, это были жонглеры законами, жрецы мертвой буквы закона, пожиратели обвиняемых, тигры австрийских джунглей, рассчитывающие свой прыжок на обвиняемого согласно числу параграфов. Исключение составляли несколько человек (точно так же, как и в полицейском управлении), которые не принимали закон всерьез. Ибо и между плевелами всегда найдется пшеница. Как раз к одному из таких господ привели на допрос Круэллу де Виль. Это был молодой добродушный человек; рассказывают, что когда-то, допрашивая известного убийцу Хосема Дэвидсона, он то и дело предлагал ему: "Пожалуйста, присаживайтесь, сэр Дэвидсон, вот как раз свободный стул". Когда ввели Круэллу, судья со свойственной ему любезностью попросил её сесть и сказал: — Так вы, значит, и есть та самая Круэлла де Виль? — Я думаю, что ею и должна быть,— ответила Круэлла,— раз мой папа был де Виль и мама тоже звалась де Виль. Я не могу их позорить, отрекаясь от своей фамилии!.. Любезная улыбка скользнула по лицу судебного следователя. — Хорошеньких дел вы тут понаделали, миссис де Виль! На совести у вас много кое-чего. — У меня всегда много кое-чего на совести,— ответила Круэлла, улыбаясь любезнее, чем сам господин судебный следователь.— У меня на совести, может, еще побольше, чем у вас, ваша честь, - добавила она, перенимая ноги с места на место. — Ну... это видно из протокола, который вы подписали,— не менее любезным тоном продолжал судебный следователь.— А на вас в полиции не оказывали давления? — Да что вы, ваша честь! - мягко и смеясь сказала Круэлла. - Я сама их спросила, должна ли я это подписывать, и, когда мне сказали подписать, я послушалась. Не драться же мне с ними из-за моей собственной подписи, в самом деле! Пользы бы это, безусловно, не принесло. Во всем должен быть порядок, ваша честь. — А что, миссис де Виль, вы вполне здоровы? — Совершенно здорова — так, пожалуй, сказать нельзя, ваша честь, у меня болезнь коленей, натираю их мазью для ног. Старик опять любезно улыбнулся. — А что бы вы сказали, если бы мы вас направили к судебным врачам? — Думаю, мне не так уж это и повредит, чтобы господа врачи тратили на меня время. Меня уже освидетельствовал один доктор в полицейском управлении, нет ли у меня тифа, - с улыбкой тепло ответила Круэлла, мило смотря на следователя. — Знаете что, миссис де Виль, мы все-таки попытаемся обратиться к судебным врачам. Подберем хорошую комиссию, посадим вас на время в предварительное заключение, ну, а вы тем временем отдохнете как следует! Последний вопрос: из протокола следует, что вы распространяли слухи о том, будто скоро разразится война? — Разразится, ваша честь, очень скоро разразится. — Не страдаете ли вы падучей, миссис де Виль? — Извиняюсь, нет. Правда, один раз я чуть было не упала на Трафальгарской площади, когда меня задел автомобиль. Но это случилось несколько лет тому назад. На этом допрос и закончился. Круэлла подала судебному следователю руку и, вернувшись в свою камеру, печально сообщила своим соседям: — Ну вот, стало быть, из-за убийства графа Багкингема меня осмотрят судебные доктора... — Меня тоже так один раз осматривали судебные врачи,— сказал толстенький молодой человек,— когда я за кражу бриллиантов предстал перед присяжными. В итоге признали меня слабоумным. Теперь я пропил паровую молотилку, и мне за это ничего не будет. Вчера мой адвокат сказал, что если уж меня один раз признали слабоумным, то это пригодится на всю жизнь. — Ах, я этим судебным врачам нисколько не верю,— вздохнул господин солидного вида.— Когда я занимался подделкой векселей, то на всякий случай ходил на лекции профессора Мортимера. Потом меня поймали, и я симулировал паралитика в точности так, как их описывал профессор Мортимер: укусил одного судебного врача из комиссии в ногу, выпил чернила из чернильницы и на глазах у всей комиссии, простите, господа, за нескромность, наделал в углу. Но как раз за то, что я прокусил икру одного из членов этой комиссии, меня признали совершенно здоровым, и это меня погубило. — Что вы, господа! Я этих осмотров совершенно не боюсь,— заявила чернобеловолосая Круэлла.— Как-то раз однажды меня осматривал один ветеринар, и кончилось все очень хорошо. — Судебные доктора— стервы!— отозвался высокий худощавый человечек.— Недавно на моем лугу случайно выкопали скелет, и судебные врачи заявили, что этот человек сорок лет тому назад скончался от удара каким-то тупым орудием по голове. Мне тридцать восемь лет, а меня посадили, хотя у меня есть свидетельство о крещении, выписка из метрической книги и свидетельство о прописке. — Я уверена,— сказала Круэлла,— что на все надо смотреть беспристрастно. Каждый может ошибиться, а если о чем-нибудь очень долго размышлять, уж наверняка ошибешься. Врачи — тоже ведь люди, а людям свойственно ошибаться. Не так давно мы с Джаспером и Хорасом искали моего пса Бадди. Вроде бы нашли его на Пикадилли-Стрит - но нет! Хорас вдруг восклинул, что это не он. Так мы бы и бегали по всему Лондону, если бы сам Бадди не опознал и не нашел нас у Бонд-Стрит... Вот поэтому-то я и говорю, дорогуши, что всем людям свойственно ошибаться, будь то ученый или дурак необразованный. И министры ошибаются. Судебная медицинская комиссия, которая должна была установить, может ли Круэлла де Виль, имея в виду её психическое состояние, нести ответственность за все те преступления, в которых она обвиняется, состояла из трех необычайно серьезных господ, причем взгляды одного совершенно расходились со взглядами двух других. Здесь были представлены три разные школы психиатров. И если в случае с Круэллой три противоположных научных лагеря пришли к полному соглашению, то это следует объяснить единственно тем огромным впечатлением, которое произвела Круэлла на всю комиссию, когда, войдя в зал, где должно было происходить исследование её психического состояния, и заметив на стене портрет королевы Елизаветы Второй, громко воскликнула: "Господа, да здравствует Её Величество Елизавета Вторая!" Дело было совершенно ясно. Благодаря сделанному Круэллой, по собственному почину, заявлению целый ряд вопросов отпал и осталось только несколько важнейших. Ответы на них должны были подтвердить первоначальное мнение о Круэлле, составленное на основе системы доктора психиатрии Кадлерсона, доктора Гевероха и англичанина Вейкинга. — Мышьяк тяжелее золота? — Я его, извиняюсь, не вешала,— со своей милой улыбкой ответила Круэлла. — Вы верите в конец света? — Какой конец? Земля круглая, на ней не может быть конца! — небрежно бросила Круэлла. — А вы могли бы вычислить диаметр земного шара? — Извиняюсь, не смог бы,— сказала Круэлла.— Однако мне тоже хочется, господа, задать вам одну загадку,— продолжала она.— Стоит двухэтажный дом, в каждом этаже по пять окон, на крыше — два слуховых окна и две трубы, в каждом этаже по два квартиранта. А теперь скажите, господа, в каком году умерла у дворецкого бабушка? Судебные врачи многозначительно переглянулись. Тем не менее один из них задал еще такой вопрос: — Не знаете ли вы, какова наибольшая глубина в Тихом океане? — Этого, извините, не знаю,— послышался ответ,— но думаю, что там наверняка будет глубже, чем под Темзой. — Достаточно? — лаконически спросил председатель комиссии. Но один из членов попросил разрешения задать еще один вопрос: — Сколько будет, если умножить двенадцать тысяч восемьсот девяносто семь на тринадцать тысяч восемьсот шестьдесят три? — Сто семьдесят восемь миллионов семьсот девяносто одна тысяча сто одиннадцать,— не моргнув глазом, ответила Круэлла. — Я думаю, вполне достаточно,— сказал председатель комиссии. — Можете отвести обвиняемую на прежнее место. — Благодарю вас, господа,— вежливо сказала Круэлла,— с меня тоже вполне достаточно. После ухода Круэллы коллегия трех пришла к единодушному выводу: Круэлла де Виль — невменяемая идиотка согласно всем законам природы, открытым знаменитыми учеными психиатрами. В заключении, переданном судебному следователю, между прочим стояло: "Нижеподписавшиеся судебные врачи сошлись в определении полной психической отупелости и врожденного кретинизма представшей перед вышеуказанной комиссией Круэллу де Виль, кретинизм которого явствует из заявления "да здравствует Её Величество Елизавета Вторая", какового вполне достаточно, чтобы определить психическое состояние Круэллы де Виль как явной идиотки. Исходя из этого нижеподписавшаяся комиссия предлагает: 1. Судебное следствие по делу Круэллы де Виль прекратить 2. Направить Круэллу де Виль в психиатрическую клинику на исследование с целью выяснения, в какой мере её психическое состояние является опасным для окружающих". В то время как состоялось это заключение, Круэлла рассказывала своим товарищам по тюрьме: — На Багкингема наплевали, а со мной болтали о какой-то несусветной чепухе. Под конец мы сказали друг другу, что достаточно поговорили, и разошлись. — Эх, никому я не верю,— заметил высокий худощавый человечек, на лугу которого случайно выкопали скелет.— Кругом одно жульничество. — Увы, без жульничества тоже нельзя, дорогуши мои,— возразила Круэлла, укладываясь на соломенный матрац.— Если бы все люди заботились только о благополучии других, то еще скорее передрались бы между собой...