Похождения бравой модницы Круэллы де Виль

Портсмутское покушение наполнило полицейское управление многочисленными жертвами. Их приводили одну за другой, и старик инспектор, встречая их в канцелярии для приема арестованных, злорадно-добродушно говорил: — Этот Багкингем вам дорого обойдется! Когда Круэллу де Виль заперли в одну из бесчисленных камер в первом этаже, она нашла там общество из семи человек. Шестеро сидели вокруг стола, а в углу на койке, как бы сторонясь всех, сидел седьмой — подросток. Круэлла начала расспрашивать одного за другим, за что кого посадили. От всех шестерых, сидевших за столом, она получила почти один и тот же ответ. — Из-за Портсмута. — Из-за Багкингема. — Из-за убийства графа. — За Багкингема. — За то, что в Портсмуте прикончили графа. — За графа Багкингема. Седьмой же,— он, оказывается, всех сторонился,— заявил, что не желает иметь с этими шестью ничего общего, чтобы на него не пало подозрения,— он сидит тут всего лишь за попытку убийства милдсброского трактирщика с целью грабежа. Круэлла подсел к обществу заговорщиков, которые уже в двдцатый раз рассказывали друг другу, как попали в тюрьму. Все, кроме одного, были схвачены либо в пабе, либо в винном погребке, либо в кафе. Исключение составлял необычайно низенький и толстенький господин с заплаканными глазами в очках; он был арестован на вокзал в Ноттингеме, так как за четыре дня до портсмутского покушения заплатил по счету за двух ирландских студентов-техников, кроме того, агент Харрис видел его, пьяного, в обществе этих студентов в "Баббл Кис" на Флит-стрит, где, как преступник сам лично подтвердил в протоколе своей подписью, он тоже платил за них по счету. Однако на предварительном следствии в полицейском участке на все вопросы он вопил одну и ту же фразу: — У меня писчебумажный магазин! На что получал веский и лаконичный ответ: — Для вас - это не оправдание. Другой, высокого роста господин, с которым та же неприятность произошла в винном погребке, был преподавателем мужской гимназии. Он излагал хозяину этого погребка историю разных покушений, и в итоге его арестовали в тот момент, когда он, заканчивая общий психологический анализ покушения, объявил: — Идея покушения довольно проста, как колумбово яйцо! — Как и то, что вас ждет Тауэр,— веско и лаконично дополнил его вывод полицейский комиссар при допросе. Третий же заговорщик был председателем благотворительного кружка в Милбэнке "Фокс". В день, когда было произведено покушение, "Фокс" устроил в саду гулянье с музыкой. Пришел полицейский комиссар и потребовал, чтобы участники разошлись, так как Англия сегодня в трауре. На что председатель "Фокса" добродушно сказал: — Секундочку, вот только доиграют "Молли Малоун". Теперь он сидел повесив голову и причитал: — В мае состоятся перевыборы президиума. Если к тому времени я не попаду домой, может случиться, что меня не выберут. Меня уже десять раз подряд избирали председателем... Такого позора я не переживу! Удивительную штуку сыграл покойник граф Багкингем с четвертым арестованным, о котором следует сказать, что это был человек открытого характера и безупречной честности. Целых пять дней он избегал всяких разговоров о Багкингеме и только вечером в кафе за игрой "шестьдесят шесть", побив пикового короля козырной червонной десяткой, сказал: — Десять пулек, как в Портсмуте! У пятого, который, как он сам признался, сидит "из-за этого самого убийства графа Багкингема", еще до сих пор от ужаса волосы стояли дыбом и была взъерошена борода, так что его голова напоминала морду лохматого сенбернара. Он был арестован в пабе, где не вымолвил ни единого слова, этот даже не читал газет об убийстве Багкингема: в полном одиночестве он сидел у стола, как вдруг к нему подошел какой-то господин, сел напротив и быстро спросил: — Читали об этом? — Не читал. — Знаете про это? — Не знаю. — А знаете, в чем дело? — Не знаю и знать не желаю. — Все-таки это должно было бы вас интересовать. — Не знаю, что для меня там интересного. Я выкурю сигару, выпью несколько кружек пива и поужинаю. А газет не читаю. Газеты врут. Зачем себе нервы портить? — Значит, вас не интересует даже это портсмутское убийство? — Меня вообще никакие убийства не интересуют. Будь то в Лондоне, в Портсмуте, в Москве или даже в Сан-Франциско. На то есть соответствующие учреждения, суды и полиция. Если кого где убьют, значит так ему и надо. Не будь болваном и не давай себя убивать... На этом разговор и закончился. С этого момента через каждые пять минут он только громко уверял: — Я не виновен, я не виновен, я не виновен! С этими словами он вошел в ворота полицейского управления. То же самое он будет твердить, когда его повезут в пражский уголовный суд. С этими словами он войдет и в свою тюремную камеру. Шестой лишь испуганно молчал, так как боялся говорить, о том что с ним произошло: его арестовали в пабе, где он случайно и спьяна ляпнул только, взобравшись на барную стойку: - Ирландия непоколебима! Долой английских сионистов! Выслушав эти страшные истории государственных изменников, Круэлла сочла уместным разъяснить заключенным всю безнадежность их положения. — Наше дело дрянь, господа, — начала она слова утешения.— Все это неправда, будто вам, всем нам ничего за это не будет. А на что же тогда полиция, как не для того, чтобы наказывать нас за наш длинный грязный язык? Раз наступило такое тревожное время, что стреляют в графов, так нечего удивляться, что тебя ведут в полицию. Все это для шика, чтобы Багкингему перед похоронами сделать рекламу. Хех, чем больше нас здесь наберется, тем лучше для нас: веселее будет! А сколько невинных людей осуждено не только на военной службе, но и гражданскими судами! Помню, мне рассказывали, как когда-то одну женщину осудили за то, что она удавила своего сына гарротой. Хотя она клялась, что никак не могла задушить сына, потому что у нее родилась только одна девочка, которую ей совсем безболезненно удалось придушить, ее все-таки осудили за убийство сына. Видите, тогда дело шло о женщине, а теперь о самом графе. Тут надо нагнать страху, чтобы траур был что надо! — Я не виновен, я не виновен! — взволнованно повторял взъерошенный человек. — Ну, извините, Иисус Христос был тоже невинен, а его все же распяли. - пожала плечами Круэлла. - Нигде никогда никто не интересовался судьбой невинного человека. Так что, fermez votre bouche et ne dites rien ou vous irez en prison [Держи язык за зубами и ничего не говори, а то тебя посадят. (фр.)]. Круэлла легла на койку и спокойно заснула. Между тем привели двух новичков. Один из них был кореец. Он ходил по камере, скрежетал зубами и после каждого слова матерно ругался. Его мучила мысль, что в полицейском управлении у него пропадет лоток с товаром. Вторым был бармен Эдди Марко, который, увидав Круэллу, разбудил её и трагическим голосом воскликнул: — Я уже здесь! Круэлла сердечно пожала ему руку и добродушно сказала: — Очень приятно. Я знала, что тот господин сдержит слово, раз обещал, что за вами придут. Такая точность — вещь хорошая, как ни крути. Но Марко заявил, что такой точности цена — дерьмо, и шепотом спросил Круэллу, не воры ли остальные арестованные: ему как трактирщику это может повредить. Круэлла разъяснила, что все, кроме одного, который посажен за попытку убийства милдсброского трактирщика с целью ограбления, принадлежат к их компании: сидят из-за графа. Марко обиделся и заявил, что он здесь не из-за какого-то болвана графа, а из-за самой Её Величества. И так как все остальные заинтересовались этим, он рассказал им о том, как мухи загадили Её Величества. — Замарали мне его, суки,— закончил он описание своих злоключений,— и под конец довели меня до тюрьмы. Я этого летящим мудакам так не спущу! — добавил он угрожающе. Круэлла опять завалилась спать, но спала недолго, так как за ней пришли, чтобы отвести на допрос. Итак, поднимаясь по лестнице в пятое отделение, Круэллп безропотно несла "свой крест на Голгофу" и не замечала своего мученичества. Прочитав надпись: "Плевать в коридоре воспрещается", Круэлла попросила у сторожа разрешения плюнуть в плевательницу и, сияя своей простотой, вступила в канцелярию со словами: — Добрый вечер всей честной компании! Вместо ответа кто-то дал ей под ребра и подтолкнул к столу, за которым сидел господин с холодным и злобным чиновничьим лицом, выражающим зверскую свирепость, словно он только что сошел со страницы книги Ломброзо "Типы преступников". Он кровожадно посмотрел на Круэллу и зло сказал: — Не прикидывайтесь идиоткой, юная леди. — Ничего не поделаешь,— серьезно ответила Круэлла.— Меня за идиотизм никто не осуждал. Но по факту, я — неофициальная идиотка. Господин с лицом зверя заскрежетал зубами. — Однако, предъявленные вам обвинения и совершенные вами преступления свидетельствуют о том, что вы в полном уме и здравой памяти. И он тут же перечислил чернобеловолосой девушке целый ряд разнообразных преступлений, начиная с государственной измены и кончая оскорблением Её Величества и членов-царствующего дома. Среди этой кучи преступлений выделялось одобрение убийства граф Багкингема; отсюда отходила ветвь к новым преступлениям, между которыми ярко блистало подстрекательство к мятежу, поскольку все это происходило в общественном месте. — Что вы на это скажете, мисс де Виль? — зло и победоносно спросил господин со звериными чертами лица. — Этого вполне достаточно,— невинно ответила Круэлла.— Излишество вредит. — Вот видите, вы же сами признаете... — Я все признаю, ваша честь. Строгость должна быть. Без строгости никто бы ничего не достиг. Сами понимаете как... — Заткнитесь, мисс де Виль! — злобно каркнул полицейский комиссар на Круэллу де Виль. — Отвечайте только, когда вас спрашивают! Вам ясно?! — Как же неясно? — согласилась Круэлла.— Скажу больше, понимаю и во всем, что вы изволите сказать, сумею разобраться... — С кем состоите в сношениях? — Со своим парнем, Джаспером, ваша честь. — А нет ли у вас каких-либо знакомств в здешних политических кругах? — Как же, ваша милость. Покупаю вечерний выпуск "Таймс", "Сан". — Вон отсюда, скотина! — яростно заревел господин со зверским выражением лица. Когда Круэллу выводили из канцелярии, она сказала: — Спокойной ночи, ваша честь. Вернувшись в свою камеру, Круэлла сообщила арестованным, что это не допрос, а смех один: немножко на вас покричат, и под конец выгонят. — Раньше,— заметила Круэлла,— бывало куда хуже. Читал я в какой-то книге, что обвиняемые, чтобы доказать свою невиновность, должны были ходить босиком по раскаленному железу и пить расплавленный свинец. А кто не хотел сознаться, тому на ноги надевали испанские сапоги и поднимали на дыбу или жгли пожарным факелом бока, вроде того как это сделали со святым Яном Непомуцким. Тот, говорят, так орал при этом, словно его ножом резали, и не перестал реветь до тех пор, пока его в непромокаемом мешке не сбросили с Карлова моста. Таких случаев пропасть. А потом человека четвертовали или же сажали на кол где-нибудь возле Национального музея Лондона. Если же преступника просто бросали в подземелье, на голодную смерть, то такой счастливчик чувствовал себя как бы заново родившимся. Теперь сидеть в тюрьме — одно удовольствие! — похваливала Круэлла.— Никаких четвертований, никаких колодок. Койка у нас есть, стол есть, лавки есть, места много, похлебка нам полагается, хлеб дают, жбан воды приносят, отхожее место под самым носом. Во всем виден прогресс. Да, теперь условия улучшились в нашу пользу. Едва Круэлла кончила свою защитную речь в пользу современного тюремного заключения, как надзиратель открыл дверь и крикнул: — Круэлла де Виль, оденьтесь и идите на допрос! — Я оденусь,— ответила с улыбкой Круэлла.— Против этого я ничего не имею. Но боюсь, что тут какое-то недоразумение. Меня уже раз выгнали с допроса. И, кроме того, я боюсь, как бы остальные господа, которые тут сидят, не рассердились на меня за то, что я иду уже во второй раз, а они еще ни разу за этот вечер не были. Они могут быть на меня в претензии. — Вылезти и не трепаться! — последовал грубый ответ на проявленное Круэллой жеста доброй воли. Круэлла опять очутилась перед господином с лицом преступника, который безо всяких околичностей спросил её твердо и решительно. — Во всем признаетесь? Круэлла уставила свои добрые голубые глаза на неумолимого человека, а затем мягко и тепло сказала: — Если вы желаете, ваша честь, чтобы я призналась, так я признаюсь. Мне это не повредит. Но если вы скажете: "Мисс де Виль, ни в чем не сознавайтесь",— я буду выкручиваться до последнего издыхания. Строгий господин написал что-то на акте и, подавая Круэлле перо, сказал ей, чтобы та подписалась. И Круэлла подписала показания Уилсона со следующим дополнением: "Все вышеуказанные обвинения против меня признаю справедливыми. Круэлла де Виль". Подписав бумагу, Круэлла обратилась к строгому господину: — Еще что-нибудь подписать? Или мне прийти утром? — Утром вас отвезут в уголовный суд,— последовал агрессивный ответ. — А в котором часу, ваша честь, чтобы, боже упаси, как-нибудь не проспать? — Вон отсюда, скотина! — раздался во второй раз рев по ту сторону стола. Возвращаясь к своему новому, огороженному железной решеткой очагу, Круэлла сказала сопровождавшему её конвойному: — Тут все идет как по писаному! Как только за Круэллой заперли дверь, товарищи по заключению засыпали её разнообразными вопросами, на которые Круэлла ясно и четко ответила: — Я сию минуту созналась, что, может быть, это я убила графа Багкингема. Семь человек в ужасе спрятались под вшивые одеяла. Только кореец сказал: — Приветствую! Укладываясь на койку, Круэлла заметила: — Глупо, что у нас нет будильника, дорогуши... Утром её все-таки разбудили и без будильника и ровно в шесть часов в тюремной карете отвезли в областной лондонский уголовный суд. — Поздняя птичка глаза продирает, а ранняя носок прочищает, мои дорогуши, — сказала своим спутникам Круэлла, когда "черная коробка" выезжала из ворот полицейского управления.