Похождения бравой модницы Круэллы де Виль

За прекрасными лучезарными днями в сумасшедшем доме для Круэллы де Виль потянулись часы, полные невзгод и гонений. Полицейский инспектор Брофорд обставил сцену встречи с Круэллой в духе римских палачей времен римского императора Нерона. И так же свирепо, как они в свое время произносили: "Киньте этого негодяя христианина львам!" — инспектор Брофорд сказал: — За решетку её! Ни слова больше, ни слова меньше. Только в глазах полицейского инспектора при этом появилось выражение какого-то особого извращенного наслаждения. Круэлла поклонилась и с достоинством сказала: — Я всегда готова, дорогуши. Как я понимаю, "за решетку" означает — в одиночку, а это не так уж плохо. — Не очень-то здесь распространяйся,— нагло сказал полицейский, на что Круэлла заявила веско: — Я девушка скромная и буду благодарна за все, что вы для меня сделаете. В камере на нарах сидел, задумавшись, какой-то человек. Его лицо выражало апатию. Видно, ему не верилось, что дверь отпирали для того, чтобы выпустить его на свободу. — Мое почтение, дорогой,— сказала Круэлла, присаживаясь на нары.— Не знаете ли, который теперь час? — Простите, мне теперь не до часов,— ответил задумчивый господин. — А здесь недурно,— попыталась завязать разговор Круэлла.— Нары из струганого дерева. Серьезный господин не ответил, встал и быстро зашагал в узком пространстве между дверью и нарами, словно торопясь что-то спасти. А Круэлла между тем с интересом рассматривала надписи, нацарапанные на стенах. В одной из надписей какой-то арестант объявлял полиции войну не на живот, а на смерть. Текст гласил: "Вам это даром не пройдет!" Другой арестованный написал: "Ну вас к черту, львы!" Третий просто констатировал факт: "Сидел здесь 8 июня 1976 года, обходились со мной прилично. Собаковед Гарри Сэмсон из Манчестера". Была и надпись, потрясающая. своей глубиной: "Помилуй меня, о, Господи!" А под этим: "Поцелуйте меня в жопу!" Слово "жопу" все же было зачеркнуто, и сбоку приписано большими буквами: "СИЖКУ". Рядом какая-то поэтическая душа накарябала стихи: У ручья печальный я сижу, Солнышко за горы уж садится, На пригорок солнечный гляжу, Там моя любезная томится... Господин, бегавший между дверью и нарами, словно состязаясь в марафонском беге, наконец, запыхавшись, остановился, сел на прежнее место, положил голову на руки и вдруг завопил: — Выпустите меня!.. Нет, они меня не выпустят,— через минуту сказал он как бы про себя,— не выпустят, нет, нет. Я здесь с шести часов утра. На него вдруг ни с того ни с сего напала болтливость. Он поднялся со своего места и обратился к Круэлле: — Нет ли у вас случайно при себе ремня, чтобы я мог со всем этим покончить? — С большим удовольствием могу вам услужить,— ответила Круэлла, отдавая свой ремешок.— Я еще ни разу не видел, как вешаются в одиночке на ремне... Одно только досадно,— заметила она, оглядев камеру,— тут нет ни одного крючка. И вообще, мне самоубийцы не очень-то нравятся, поверьте... Хмурый господин, которому Круэлла сунула ремешок в руку, взглянул на этот ремешок, швырнул его в угол и заплакал, размазывая грязными руками слезы и выкрикивая: — У меня детки, а я здесь за пьянство и за безнравственный образ жизни, Господи! Бедная моя жена! Что скажут на службе! У меня деточки, а я здесь за пьянство и за безнравственный образ жизни! Эти слова бедняга повторял до бесконечности. Наконец он как будто немного успокоился, подошел к двери и начал колотить в нее руками и ногами. За дверью послышались шаги и голос: — Чего надо? — Выпустите меня! — проговорил он таким тоном, словно это были его предсмертные слова. — Куда? — раздался вопрос с другой стороны двери. — На службу,— ответил несчастный отец, супруг, чиновник, пьяница и развратник. Раздался смех, жуткий смех в тиши коридора... И шаги опять стихли. — Вот видите, этот господин здорово ненавидит вас, коли так насмехается,— заметила Круэлла, в то время как его безутешный сосед опять уселся рядом.— Тюремщик, когда разозлится, на многое способен, а когда он взбешен, то пощады не жди. Сидите себе спокойно, если раздумали вешаться, и ждите дальнейших событий. Если вы чиновник, женаты и у вас есть дети, то все это действительно ужасно. Вы, если не ошибаюсь, уверены, что вас выгонят со службы? — Трудно сказать,— вздохнул тот.— Дело в том, что я сам не помню, что такое я натворил. Знаю только, что меня откуда-то выкинули, но я хотел вернуться туда, закурить сигару. А началось все так хорошо... Видите ли, начальник нашего отдела справлял свои именины и позвал нас в винный погребок, потом мы попали в другой, в третий, в четвертый, в пятый, в шестой, в седьмой, в восьмой, в девятый... — Какой кошмар! — ужаснулась Круэлла.— Простите меня, я просто в этих делах сама не разбираюсь. Как-то раз я за одну ночь побывала в тринадцати местах, но, к чести моей будь сказано, нигде больше трех кружек эдинбургского пива не пила... — Словом,— продолжал несчастный подчиненный того начальника, который так великолепно справлял свои именины,— когда мы обошли с дюжину различных кабачков, то обнаружили, что начальник-то у нас пропал, хотя мы его загодя привязали на веревочку и водили за собой, как собачонку. Тогда мы отправились его разыскивать и под конец растеряли друг друга. Я очутился в одном из ночных кабачков на Фокс-Стрит, в очень приличном заведении, где пил ликер прямо из бутылки. Что я делал потом — не помню... Знаю только, что уже здесь, в комиссариате, когда меня сюда привезли, оба полицейских рапортовали, будто я напился, вел себя непристойно, отколотил одну даму, разрезал перочинным ножом чужую шляпу, которую снял с вешалки, разогнал дамскую капеллу, публично обвинил министра связи в краже двенадцати крон, разбил мраморную доску у столика, за которым сидел, и умышленно плюнул незнакомому господину за соседним столиком в черный кофе. Больше я ничего не делал... по крайней мере не помню, чтобы я еще что-нибудь натворил... Поверьте мне, я порядочный, интеллигентный человек и ни о чем другом не думаю, как только о своей семье. Что вы на это скажете? Ведь я не скандалист какой-нибудь! — Не много ли вам пришлось потрудиться, пока вы разбили эту мраморную доску, или вы ее раскололи с одного маху? — вместо ответа поинтересовалась Круэлла. — Сразу,— ответил интеллигентный господин. — Что ж, тогда вы пропали,— задумчиво произнесла Круэлла.— Вам докажут, что вы подготовлялись к этому путем долгой тренировки. А кофе этого незнакомого господина, в который вы плюнули, был без рома или с ромом?— И, не ожидая ответа, пояснила:— Если с ромом, то хуже, потому что дороже. На суде все подсчитывают и подводят итоги, чтобы как-нибудь подогнать под серьезное преступление. — На суде?..— малодушно пролепетал почтенный отец семейства и повесив голову впал в то неприятное состояние духа, когда человека терзают упреки совести. — А дома знают, что вы арестованы, или они узнают только из газет?— спросила Круэлла. — Вы думаете, что это появится... в газетах? — наивно спросила жертва именин своего начальника. — Вернее верного,— последовал искренний ответ, ибо Круэлла никогда не имела привычки скрывать что-нибудь от собеседника.— Читателям газет это очень понравится. Я сам всегда с удовольствием читаю рубрику о пьяных и об их бесчинствах. Вот недавно в трактире "Джорджи Инн" один посетитель тоже выкинул такой номер: разбил сам себе голову пивной кружкой. Подбросил ее кверху, а голову подставил. Его увезли, а утром мы уже читали в газетах об этом. Или, например, в "Селтиксе" нечаяно съездила я раз одному фотографу из журналистского бюро по роже, а он дал мне сдачи. Для того чтобы нас помирить, пришлось обоих посадить в каталажку, и это сейчас же появилось в "Таймс"... Или вот еще пример: в кафе "У зайца" один советник разбил два блюда. Так, думаете, его пощадили? На другой же день попал в газеты... Вам остается одно: послать из тюрьмы в газету опровержение, что опубликованная заметка вас-де не касается и что с этим однофамильцем вы не находитесь ни в родственных, ни в каких-либо иных отношениях. А домой пошлите записку, попросите это опровержение вырезать и спрятать, чтобы вы могли его прочесть, когда отсидите свой срок... Вам не холодно? — участливо спросила Круэлла, заметив, что интеллигентный господин дрожит, как в лихорадке.— В этом году, в конце зимы что-то холодновато... — Погибший я человек! — зарыдал сосед Круэллы.— Не видать мне повышения... — Что и говорить!— участливо подхватила Круэлла.— Если вас после отсидки обратно на службу не примут,— не знаю, скоро ли вы найдете другое место, потому что повсюду, даже если бы вы захотели служить у живодера, от вас потребуют свидетельство о благонравном поведении. Да, это удовольствие вам дорого обойдется... А у вашей супруги с детками есть на что жить, пока вы будете сидеть? Или же ей придется побираться Христа ради, а деток научить разным мошенничествам? В ответ послышались рыдания: — Бедные мои детки! Бедная моя жена! Кающийся грешник встал и заговорил о своих детях: — У меня их пятеро, самому старшему двенадцать лет, он в скаутах, пьет только воду и мог бы служить примером своему отцу, с которым, право же, подобный казус случился в первый раз в жизни. — Ну, это уж как пить дать,— сказала Круэлла со свойственной ей откровенностью.— После того, что случилось, ваша репутация погублена на всю жизнь. Ведь если об этой истории напечатают в газетах, то кое-что к ней прибавят и ваши знакомые. Это уже в порядке вещей, лучше не обращайте внимания. Людей с подмоченной репутацией на свете, пожалуй, раз в десять больше, чем с незапятнанной. Это сущая ерунда. В коридоре раздались грузные шаги, в замке загремел ключ, дверь отворилась, и полицейский вызвал Круэллу. — Извините,— рыцарски напомнила Круэлла.— Я здесь только с двенадцати часов дня, а этот господин с шести утра. Я особенно не тороплюсь. Вместо ответа сильная рука выволокла её в коридор, и дежурный молча повел Круэллу по лестницам на второй этаж. В комнате за столом сидел бравый толстый полицейский комиссар Вальцман. Он обратился к Круэлле: — Так вы, значит, и есть Круэлла де Виль? Как вы сюда попали? — Самым простым манером,— ответила Круэлла.— Я пришла сюда в сопровождении полицейского, потому как мне не понравилось, что из сумасшедшего дома меня выкинули без обеда. Я им не уличная девушка, простите меня... — Знаете что, миссис де Виль,— примирительно сказал комиссар,— зачем нам с вами ссориться здесь, на Риджент-Стрит? Не лучше ли будет, если мы вас направим в полицейское управление? — Вы, как говорится, являетесь господином положения,— с удовлетворением ответила Круэлла.— А пройтись вечерком в полицейское управление — совсем не дурно — это будет небольшая, но очень приятная прогулка. — Очень рад, что мы с вами так легко договорились,— весело заключил полицейский комиссар.— Договориться— самое разлюбезное дело. Не правда ли, миссис де Виль? — Я тоже всегда очень охотно советуюсь с другими,— ответила Круэлла.— Поверьте, господин комиссар, я никогда не забуду вашей доброты. Учтиво поклонившись, Круэлла спустилась с полицейским вниз, в караульное помещение, и через четверть часа её уже можно было видеть на углу Оксфорд-Стрит и Барри-Стрит площади в сопровождении полицейского, который нес под мышкой объемистую книгу с немецкой надписью: "Arrestee Book" [Книга записи арестованных (англ.)]. На углу Ист-Стрит Круэлла и его конвоир натолкнулись на толпу людей, теснившихся перед объявлением. — Это манифест Её Величества об объявлении войны,— сказал Круэлле конвоир. — Я это как раз и предсказывала,— бросила Круэлла.— А в сумасшедшем доме об этом еще ничего не знают. Хотя им-то, собственно, это должно быть известно из первоисточника. — Что вы хотите этим сказать? — спросил полицейский. — Ведь там много господ офицеров,— объяснила Круэлла. Когда они подошли к другой кучке, тоже толпившейся перед манифестом, Круэлла крикнула: — Да здравствует Её Величество Елизавета Вторая! Мы победим! Кто-то в этой восторженной толпе одним ударом нахлобучил ей на уши кепку-козырьку, и в таком виде на глазах у сбежавшегося народа Круэлла де Виль вторично проследовала в ворота полицейского управления. — Эту войну мы безусловно выиграем, еще раз повторяю, господа! — С этими словами Круэлла рассталась с провожавшей её толпой. В эти времена в Европу долетело правдивое изречение о том, что завтрашний день разрушит даже планы нынешнего дня.