Похождения бравой модницы Круэллы де Виль

От стен полицейского управления веяло духом чуждой народу власти. Эта власть вела слежку за тем, насколько восторженно отнеслось население к объявлению войны. За исключением нескольких человек, не отрекшихся от своего народа, которому предстояло изойти кровью за интересы, абсолютно чуждые ему, за исключением этих нескольких человек полицейское управление представляло собой великолепную кунсткамеру хищников-бюрократов, которые считали, что только всемерное использование тюрьмы и виселицы способно отстоять существование замысловатых параграфов. При этом хищники-бюрократы обращались со своими жертвами с язвительной любезностью, предварительно взвешивая каждое свое слово. — Мне очень, очень жаль,— сказал один из этих бело-красных* хищников, когда к нему привели Круэллу,— что вы опять попали в наши руки. Мы-то думали, что вы исправитесь... но, увы, мы обманулись. Круэлла молча кивала головой в знак согласия, сделав при этом такое невинное лицо, что бело-красный хищник вопросительно взглянул на него и резко заметил: — Не стройте из себя дуру, миссис де Виль! — Однако тотчас же опять перешел на ласковый тон: — Нам, право же, очень неприятно держать вас под арестом. По моему мнению, ваша вина не так уж велика, ибо, принимая во внимание ваш невысокий умственный уровень, нужно полагать, что вас, без сомнения, подговорили. Скажите мне, миссис де Виль, кто, собственно, подстрекает вас на такие глупости? Круэлла откашлялась. — Я, извиняюсь, ничего о глупостях не знаю. — Ну, разве это не глупость, миссис де Виль,— увещевал хищник слащаво-отеческим тоном,— когда вы, по свидетельству полицейского, который вас сюда привел, собрав толпу перед наклеенным на углу манифестом о войне, возбуждали ее выкриками: "Да здравствует Её Величество Елизавета Вторая! Мы победим!" — Я не могла оставаться в бездействии,— объяснила Круэлла, уставив свои добрые глаза на инквизитора.— Я пришла в волнение, увидев, что все читают этот манифест о войне и не проявляют никаких признаков радости. Ни победных кликов, ни "ура"... вообще ничего, господин советник. Словно их это вовсе не касается. Война так война, ничего не поделаешь,— мы должны довести ее до победного конца, должны постоянно провозглашать славу Её Величеству. Никто меня в этом не смеет разубедить. Прижатый к стене бело-красный хищник не вынес взгляда невинной Круэллы, опустил глаза в свои бумаги и сказал: — Я вполне понял бы ваше воодушевление, если б оно было проявлено при других обстоятельствах. Вы сами отлично знаете, что вас вел полицейский и ваш патриотизм мог и даже должен был скорее рассмешить публику, чем произвести на нее серьезное впечатление. — Идти под конвоем полицейского — это тяжелый момент в жизни каждого человека. Но если человек даже в этот тяжкий момент не забывает, что ему надлежит делать при объявлении войны, то, думаю, такой человек не так уж плох, - заявила Круэлла, подбоченившись. Бело-красный хищник заворчал и еще раз посмотрел на Круэллу прямо в глаза. Круэлла ответила ему своим невинным, мягким, скромным, нежным и теплым взглядом. С минуту они пристально смотрели друг на друга. — В общем, идите к черту — пробормотало наконец бело-красное рыло.— Но если вы еще раз сюда попадете, то я вас вообще ни о чем не буду спрашивать, а прямо отправлю в военный суд в Тауэр. Понятно? И не успел он договорить, как нежданно-негаданно Круэлла подскочила к нему, пожала руку и сказала: — Да вознаградит вас бог! Если вам когда-нибудь понадобится прошлогодняя коллекция, соблаговолите обратиться ко мне. Я торгую модной одеждой. Так Круэлла опять очутилась на свободе. По дороге домой она размышляла о том, а не зайти ли ей сперва в "Джордж Инн", и в конце концов отворила ту самую дверь, через которую не так давно вышла в сопровождении агента Уилсона. В пабе царило гробовое молчание. Там сидело несколько посетителей и среди них — церковный сторож из церкви св. Аполлинария. Физиономии у всех были хмурые. За стойкой сидела барменша, жена Эдди Марко, тупо глядя на пивные краны. — Вот я и вернулась! — весело сказала Круэлла.— Дайте-ка мне кружечку пива. А где же наш Эдди Марко? Небось уже дома? Вместо ответа хозяйка залилась слезами и, горестно всхлипывая при каждом слове, простонала: — Дали ему... десять лет... неделю тому назад... — Вот черт! — изумилась Круэлла.— Какой ужас... — Он был такой... осторожный! — рыдала хозяйка.— Он сам это всегда о себе говорил... Посетители пивной упорно молчали, словно тут до сих пор блуждал дух Эдди Марко, призывая к еще большей осторожности. — Осторожность — мать мудрости,— тихо ответила Круэлла усаживаясь за стол и пододвигая к себе кружку пива, в пивной пене которого образовалось несколько дырочек — туда капнули слезы жены Марко, когда она несла пиво на стол.— Нынче время такое, приходится быть осторожным... — Вчера у нас было двое похорон,— попытался перевести разговор на другое церковный сторож от св. Аполлинария. — Видать, помер кто-нибудь! — заметил другой посетитель. Третий спросил: — Покойного-то на катафалке везли? — Интересно,— сказала Круэлла,— как будут происходить военные похороны во время войны? Посетители поднялись, расплатились и тихо вышли. Круэлла осталась наедине с миссис Марко. — Не представляю себе,— произнесла Круэлла,— чтобы невинного осудили на десять лет. Правда, однажды невинного приговорили к пяти годам — такое я слышал, но на десять — это уж, пожалуй, многовато! — Что же поделаешь, ведь мой-то признался,— плакала жена Эдди Марко.— Как он здесь говорил об этих мухах и портрете, так и в управлении суда повторил. Вызвали меня свидетельницей, да что я могла им сказать, когда мне заявили, что я имею право отказаться от свидетельских показаний, потому что нахожусь в родственных отношениях со своим мужем... Я перепугалась этих родственных отношений — как бы из этого еще чего-нибудь не вышло — и отказалась давать показания. Старик, бедняга, так на меня посмотрел... до самой смерти не забуду. А потом, после приговора, когда его уводили, взял да и крикнул им там, на лестнице, словно совсем с ума спятил: "Да здравствует свободная мысль!" — А мистер Уилсон сюда больше не заходит? — спросила с опаской Круэллой. — Заходил несколько раз,— ответила барменша.— Выпьет одну-две кружки, спросит меня, кто здесь бывает и слушает, как посетители рассказывают про футбол. Они всегда, как увидят Уилсона, говорят только про футбол, а его от этого передергивает — того и гляди судороги сделаются и он взбесится. За все это время к нему на удочку попался только один обойщик с Мэджик-Стрит. — Это дело навыка,— заметила Круэлла.— Обойщик-то был глуповат, что ли? — Ну, как мой муж,— ответила с плачем хозяйка.— Тот его спросил, стал бы он стрелять в сербов или нет. А обойщик ответил, что не умеет стрелять, что только раз был в тире, прострелил там корону. Тут мы все услышали, как мистер Уилсон произнес, вынув свою записную книжку: "Ага! Еще одна хорошенькая государственная измена!"— и вышел с этим обойщиком с Мэджик-Стрит, и тот уже больше не вернулся. — Много их теперь не возвращается,— сказала Круэлла.— Дайте-ка мне рому. Как раз в тот момент, когда Круэлла заказывала себе вторую рюмку рому, в трактир вошел тайный агент Уилсон. Окинув беглым взглядом пустой трактир и заказав себе пиво, он подсел к Круэлле и стал ждать, не скажет ли та чего. Круэлла сняла с вешалки одну из газет и, просматривая последнюю страницу с объявлениями, заметила: — Смотрите-ка, некий Йегер, село Блумфонтейн, дом номер пять, почтовое отделение Гонсалес, продает усадьбу с семью десятинами пашни. Имеется школа и проходит железная дорога. Уилсон нервно забарабанил пальцами по столу и обратился к Круэлле: — Удивляюсь, почему вас интересует эта усадьба, миссис де Виль? — Ах, это вы? — воскликнула Круэлла, подавая ему руку.— А я вас сразу не узнала. У меня очень плохая память. В последний раз мы расстались, если не ошибаюсь, в приемной канцелярии полицейского управления. Ну, что поделываете? Часто заглядываете сюда? — Сегодня я пришел, чтобы повидать вас,— сказал Уилсон.— В полицейском управлении мне сообщили, что вы занимаетесь одеждой. Мне нужен хороший пиджак, или, скажем, манто, или вообще что-нибудь в этом роде... — Это все мы вам можем предоставить,— ответила Круэлла.— Желаете весенней коллекции или так... для дела? — Я думаю приобрести летней коллекции,— ответил Уилсон. — А почему бы вам не завести себе полицейское пальто? — спросила Круэлла.— В нем было бы довольно тепло... У одного комиссара на Оксфорд-Стрит есть такое пальто; он в нем ходит зимой весной и осенью... — Мне бы хотелось пиджак,— сдержанно повторил Уилсон,— пиджак... — Желаете пиджак? — осведомилась Круэлла.— Есть такой на примете: в Блэкберне, у одного окружного прокурора**. — Пожалуй, лучше уж пальто...— нерешительно произнес Уилсон, познания в моде одежды которого находились в зачаточном состоянии. Если бы не приказ из полицейского управления, он никогда бы не приобрел о моде никаких сведений. Но приказ был точный, ясный и определенный: во что бы то ни стало сойтись с Круэллой поближе на почве торговли одеждой. Для достижения этой цели Уилсон имел право подобрать себе помощников и располагать известными суммами на покупку модной одежды. — Пальто бывают покрупнее и помельче,— сказала Круэлла.— Есть у меня на примете два маленьких и три побольше. Всех пятерых можно держать в шкафу. Могу их вам от всей души порекомендовать. — Это бы мне подошло,— заявил Уилсон.— А сколько стоит пинчер? — Смотря по величине,— ответила Круэлла.— Все зависит от величины. Пальто не авианосец, с пальто и пиджаками дело обстоит как раз наоборот: чем меньше, тем дороже. — Я взял бы покрупнее, для полиции,— сказал Уилсон, боясь перерасходовать секретный фонд полиции. — Отлично! — подхватила Круэлла.— Крупное пальто могу продать по пятьдесят фунтов стерлингов, самое крупное — по сорок пять. Но мы забыли одну вещь: вам из меха или тканевое пальто? — Мне все равно,— ответил Уилсон, которому надоели эти неразрешимые проблемы.— Так достаньте их, а я завтра в семь часов вечера к вам зайду. Договорились? — Договорились, приходите,— неохотно согласилась Круэлла.— В таком случае я бы попросила у вас задаток— тридцать фунтов стерлингов. — Какие могут быть разговоры! — сказал Уилсон, отсчитывая деньги.— Ну, а теперь мы с вами разопьем по четвертинке на мой счет... Когда они выпили, Круэлла тоже заказал за свой счет четвертинку вина. Потом заказал Уилсон, он убеждал Круэллу не бояться его. Он заявил, что сегодня он не на службе и потому Круэлла может свободно говорить с ним о политике. Круэлла заметил, что в пабе она никогда о политике не говорит, да вообще вся политика — занятие для детей младшего возраста. Уилсон, напротив, держался самых революционных убеждений. Он провозгласил, что каждое слабое государство обречено на гибель, и спросил Круэллу, каков его взгляд на эти вещи. Круэлла на это ответила, что с государством у неё никаких дел не было, но однажды была у него на попечении щенок сенбернара, которого она подкармливала нежирным мясом с костями. Когда выпили по пятой, Уилсон объявил себя анархистом и стал добиваться у Круэллы совета, в какую организацию ему записаться. Круэлла рассказала, что однажды какой-то анархист купил у неё в рассрочку за сто фунтов леонберга, но до сих пор не отдал последнего взноса. За шестой четвертинкой уже пьяный Уилсон высказался за революцию и против мобилизации, на что Круэлла, наклонясь к нему, шепнула на ухо: — Только что вошел какой-то посетитель. Как бы он вас не услышал, у вас могут быть неприятности. Видите, барменша уже плачет. Жена Эдди Марко действительно плакала на стуле за стойкой.. — Чего вы плачете, хозяюшка? — спросил Уилсон.— Через три месяца мы победим, будет амнистия — и ваш муж вернется. Вот тогда уж мы закатим пирушку!.. Или вы не верите, что мы победим? — обратился он к Круэлле. — Зачем пережевывать одно и то же? — сказала Круэлла.— Должны победить — и баста! Ну, все, мне пора домой. Круэлла расплатилась и вернулась к себе домой, в Хелл Холл. Отворил дверь Джаспер, который очень испугался, увидев, что девушка, отпирающая ключом входную дверь, не кто иной, как сама Круэлла де Виль. — А я, Эстелла, думал, что ты вернешься только через несколько лет,— сказала он с присущей ему теплотой,— и я тут... из жалости... на время... взял в жильцы одного швейцара из ночного кафе... Круэлла быстро убедилась, что незнакомец устроился со всеми удобствами: он спал на её постели и даже был настолько благороден, что удовольствовался лишь одной половиной, а другую предоставил некоему длинноволосому созданию, которое из благодарности спало, обняв его за шею. На полу вокруг постели валялись вперемешку принадлежности мужского и дамского туалета. По всему этому хаосу было ясно, что швейцар из "ночного кафе" вернулся вчера со своей дамой навеселе. — Товарищ,— сказала Круэлла, тряся незваного гостя,— товарищ, как бы вам не опоздать к обеду. Мне будет очень неприятно, если вы начнете всем рассказывать, что я вас выставил в такое время, когда уже нигде не достанешь обеда. Прошло немало времени, пока заспанный швейцар из "ночного кафе" раскусил наконец, что вернулся домой владелец постели и предъявляет на нее свои права. По свойственной всем швейцарам "ночных кафе" привычке, господин этот выразился в том духе, что пересчитает ребра каждому, кто осмелится его будить. После этого он вознамерился спать дальше. Круэлла между тем собрала части его туалета, принесла их к постели и, энергично встряхнув швейцара, рявкнула прямо ему в ухо: — Если вы не оденетесь, то придется вас выкинуть на улицу так, как вы есть! Вам будет гораздо выгоднее вылететь отсюда одетым! — Я хотел спать до восьми часов вечера,— проговорил озадаченный швейцар, натягивая штаны.— Я плачу хозяйке за постель по две кроны в день и могу водить сюда барышень из кафе... Маржена, вставай! Надевая воротничок и завязывая галстук, он уже настолько пришел в себя, что стал уверять Круэлла, будто ночное кафе "Камомилла" безусловно одно из самых приличных заведений, куда имеют доступ только те дамы, у которых желтый билет в полном порядке, и любезно приглашал Круэллу заглянуть туда. Однако его партнерша осталась весьма недовольна Круэллой и пустила в ход несколько веских великосветских выражений, из которых самым приличным было: "Тупая дура!" После ухода непрошеных жильцов Круэлла пошла позвать Джаспера и Хораса, чтобы вместе с ними навести порядок, но их и след простыл. Только на клочке бумаги, на котором карандашом были выведены какие-то каракули, Джаспер необычайно просто выразила свои мысли, касающиеся несчастного случая со сдачей напрокат круэлловской постели швейцару из ночного кафе. На клочке было написано: "Простите, Эстелла, мы тебя больше не увидим, потому что мы уезжаем". — Только еще этого не хватало! — испуганно сказала Круэлла и бросилась вниз. Через полчаса она нашла Джаспера и Хораса возле гостинной, и по удрученному выражению их лиц было видно, что они ждут от Круэллы слов утешения, что это и произошло. — Как вам не стыдно, мальчики!— веско, но с теплотой сказала Круэлла,— Если вздумали удрать, так берите мою машину, дверь я открыла. Но я без вас все равно не могу - вы моя семья, и если это так, то мы должны вместе держаться. Хорас вздохнул, тихо пошел к двери... закрыл его и, вернувшись, сказал: — Дует, а при твоей болезни это плохо, Эстелла. Затем, постелив постель и с необычайной старательностью приведя все в порядок, Джаспер и Хорас сказали Круэлле: — Те две дюжины костюмов, дорогая, что были у тебя в шкафу, украли, а пиджаки сожрали моли. — Черт возьми! — воскликнула Круэлла.— Он может влипнуть в историю! Теперь, наверное, нас будет выслеживать полиция. - Думаешь, так оно и будет? - возразил Джаспер. - Ведь ты теперь известная личность, Эстелла... — Когда-то была известной, - ответила Круэлла, - но сейчас планы у меня поменялись. Ух и натерпелась же я от этой полиции, мальчики! — вздохнула она.— Вот скоро увидите, сколько их сюда придет к нам еще за собаками.. Не знаю, расшифровали ли те, кто после переворота просматривал полицейский архив, статьи расхода секретного фонда государственной английской полиции, где значилось: СБ— 40 ф.; ФТ— 50 ф.; Л— 80 ф. и так далее, но они, безусловно, ошибались, если думали, что СБ, ФТ и Л— это инициалы неких лиц, которые за 40, 50, 80 и т.д. фунтов стерлингов продавали английский народ британской короне. В действительности же СБ означает сенбернара, ФТ — фокстерьера, а Л — леонберга. Всех этих собак Уилсон привел от Круэллы в полицейское управление. Это были гадкие страшилища, не имевшие абсолютно ничего общего ни с одной из чистокровных собак, за которых Круэлла выдавала их Уилсону. Сенбернар был помесь нечистокровного пуделя с дворняжкой; фокстерьер, с ушами таксы, был величиной с волкодава, а ноги у него были выгнуты, словно он болел рахитом; леонберг своей мохнатой мордой напоминал овчарку, у него был обрубленный хвост, рост таксы и голый зад, как у павиана. Сам сыщик Фишер заходил к Круэлле купить собаку... и вернулся с настоящим уродом, напоминающим пятнистую гиену, хотя у него и была грива шотландской овчарки. А в статье секретного фонда с тех пор прибавилась новая пометка: Д— 90 ф. Этот урод должен был изображать дога. Но даже Фишеру не удалось ничего выведать у Круэллы. Он добился того же, что и Уилсон. Самые тонкие политические разговоры Круэлла переводила на лечение собачьей чумы у щенят, а наихитрейшие её трюки кончались тем, что Уилсон увозил с собой от Круэллы еще одно чудовище, самого невероятного ублюдка. Этим кончил знаменитый сыщик Уилсон. Когда у него в квартире появилось семь подобных страшилищ, он заперся с ними в задней комнате и не давал ничего жрать до тех пор, пока псы не сожрали его самого. Он был так честен, что избавил казну от расходов по похоронам. В полицейском управлении в его послужной список, в графу "Повышения по службе", были занесены следующие полные трагизма слова: "Сожран собственными псами". Узнав позднее об этом трагическом происшествии, Круэлла сказала Джасперу: — Трудно представить себе, удастся ли собрать его кости, когда ему придется предстать на Страшном суде.