Похождения бравой модницы Круэллы де Виль

В эти тяжелые времена врачи из кожи вон лезли, чтобы изгнать из симулянтов беса саботажа и вернуть их в лоно британской армии. Была установлена целая лестница мучений для симулянтов и для людей, подозреваемых в том, что они симулируют, а именно — чахоточных, ревматиков, страдающих грыжей, воспалением почек, тифом, сахарной болезнью, воспалением легких и прочими болезнями. Пытки, которым подвергались симулянты, были систематизированы и делились на следующие виды: 1. Строгая диета: утром и вечером по чашке чая в течение трех дней; кроме того, всем, независимо от того, на что они жалуются, давали аспирин, чтобы симулянты пропотели. 2. Хинин в порошке в лошадиных дозах, чтобы не думали, будто военная служба — мед. Это называлось: "Лизнуть хины". 3. Промывание желудка литром теплой воды два раза в день. 4. Клистир из мыльной воды и глицерина. 5. Обертывание в мокрую холодную простыню. Были герои, которые стойко перенесли все пять ступеней пыток и добились того, что их отвезли в простых гробах на военное кладбище. Но попадались и малодушные, которые, лишь только дело доходило до клистира, заявляли, что они здоровы и ни о чем другом не мечтают, как с ближайшим маршевым батальоном отправиться в окопы. Круэллу поместили в больничный барак при гарнизонной тюрьме именно среди таких малодушных симулянтов. — Больше не выдержу,— сказал её сосед по койке, которого только что привели из амбулатории, где ему уже во второй раз ставили клистир. Человек этот симулировал близорукость. — Завтра же еду в полк,— объявил ему сосед слева, которому только что дали хинина. Этот больной симулировал, что он глух, как тетерев. На койке у двери умирал чахоточный, обернутый в мокрую холодную простыню. — Это уже третий на этой неделе,— заметил сосед справа. — А ты чем больна? — спросили Круэллу. — У меня болезнь сердца,— ответила Круэлла, на что окружающие разразились откровенным смехом. Смеялся даже умирающий чахоточный, "симулирующий" туберкулез. — С болезнью сердца ты сюда лучше не лезь,— серьезно предупредил Круэллу лысый господин. — С болезнью сердца здесь считаются так же, как с пневмонией. У меня малокровие, недостает половины желудка и пяти ребер, и никто этому не верит. А недавно был здесь глухонемой. Четырнадцать дней его обертывали каждые полчаса в мокрую холодную простыню. Каждый день ему ставили клистир и выкачивали желудок. Даже санитары думали, что дело его в шляпе и что его отпустят домой, а доктор возьми да пропиши ему рвотное. Эта штука вывернула бы его наизнанку. И тут он смалодушничал. "Не могу, говорит, больше притворяться глухонемым. Вернулись ко мне и речь и слух". Все больные его уговаривали, чтобы он не губил себя, а он стоял на своем: он, мол, все слышит и говорит, как всякий другой. Так и доложил об этом утром при обходе. — Да, долго держался,— заметил один, симулирующий, будто у него одна нога короче другой на целых десять сантиметров.— Не чета тому, с параличом. Тому достаточно было только трех порошков хинина, одного клистира и денька без жратвы. Признался еще даже до выкачивания желудка. Весь паралич как рукой сняло. — Дольше всех держался тут искусанный бешеной собакой. Кусался, выл, действительно все замечательно проделывал. Но никак он не мог добиться пены у рта. Помогали мы ему как могли, сколько, бывало, щекотали его перед обходом, иногда по целому часу, доводили его до судорог, до синевы — и все-таки пена у рта не выступала: нет да и только. Это было ужасно! И когда он во время утреннего обхода сдался, уж как нам его было жалко! Стал возле койки во фронт, как свечка, отдал честь и говорит: "Сэр старший врач, пес, который меня укусил, оказался не бешеным". Старший врач окинул его таким взглядом, что искусанный затрясся всем телом и тут же прибавил: "Сэр старший врач, меня вообще никакая собака не кусала. Я сам себя укусил в руку". После этого признания его обвинили в членовредительстве, дескать, хотел прокусить себе руку, чтобы не попасть на фронт. — Все болезни, при которых требуется пена у рта, очень трудно симулировать,— сказала толстая симулянтка.— Вот, к примеру, падучая. Был тут один эпилептик. Тот всегда нам говорил, что ему лишний припадок устроить ничего не стоит. Падал он этак раз десять в день, извивался в корчах, сжимал кулаки, выкатывал глаза под самый лоб, бился о землю, высовывал язык. Короче говоря, это была прекрасная эпилепсия, эпилепсия — первый сорт, самая что ни на есть настоящая. Но неожиданно вскочили у него два чирья на шее и два на спине, и тут пришел конец его корчам и битью об пол. Головы даже не мог повернуть. Ни сесть, ни лечь. Напала на него лихорадка, и во время обхода врача в бреду он сознался во всем. Да и нам всем от этих чирьев солоно пришлось. Из-за них он пролежал с нами еще три дня, и ему была назначена другая диета: утром кофе с булочкой, к обеду — суп, кнедлик с соусом, вечером — каша или суп, и нам, с голодными выкачанными желудка да на строгой диете, пришлось глядеть, как этот парень жрет, чавкает и, пережравшись, отдувается и рыгает!... Этим он подвел трех других, с пороком сердца. Те тоже признались. — Легче всего,— сказал один из симулянтов,— симулировать сумасшествие. Рядом в палате номер два есть двое учителей. Один без устали кричит днем и ночью: "Костер Джордано Бруно еще дымится! Возобновите процесс Галилея!" А другой лает: сначала три раза медленно "гав, гав, гав", потом пять раз быстро "гав-гав-гав-гав-гав", а потом опять медленно,— и так без передышки. Оба уже выдержали больше трех недель... Я сначала тоже хотел разыграть сумасшедшего, помешанного на религиозной почве, и проповедовать о непогрешимости папы. Но в конце концов у одного парикмахера на Риджент-Стрит приобрел себе за пятнадцать фунтов стерлингов рак желудка. — Я знаю одного трубочиста из Эбби-Роуд,— заметил другой больной,— он вам за десять фунтов стерлингов сделает такую горячку, что из окна выскочите. — Это все пустяки,— сказал третий.— В Карнаби-Стрит есть одна повивальная бабка, которая за двадцать фунтов стерлингов так ловко вывихнет вам ногу, что останетесь калекой на всю жизнь. — Мне вывихнули ногу за пятерку,— раздался голос с постели у окна.— За пять фунтов стерлингов наличными и за три кружки пива в придачу. — Мне моя болезнь стоит уже больше двухсот фунтов стерлингов,— заявил его сосед, высохший, как жердь.— Назовите мне хоть один яд, которого бы я не испробовал,— не найдете. Я живой склад всяких ядов. Я пил сулему, вдыхал ртутные пары, грыз мышьяк, курил опиум, пил настойку опия, посыпал хлеб морфием, глотал стрихнин, пил раствор фосфора в сероуглероде и пикриновую кислоту. Я испортил себе печень, легкие, почки, желчный пузырь, мозг, сердце и кишки. Никто не может понять, чем я болен... — Лучше всего,— заметил кто-то около дверей,— впрыснуть себе под кожу в руку керосин. Моему двоюродному брату повезло: ему отрезали руку по локоть, и теперь ему никакая военная служба не страшна. — Вот видите,— сказала Круэлла.— Все это каждый должен претерпеть ради Её Величества. И выкачивание желудка и клистир. Не всякому повезет, но что поделашь! Приближался час послеобеденного обхода. Военный врач Джонс ходил от койки к койке, а за ним — фельдшер с книгой. — Монтроуз! — Здесь. — Клистир и аспирин. — Юинг! — Здесь. — Промывание желудка и хинин. — Томас! — Здесь. — Клистир и аспирин. — Стюарт! — Здесь. — Промывание желудка и хинин. И так всех подряд — механически, грубо и безжалостно. — Де Виль! — Здесь. Доктор Джонс взглянул на прибывшую. — Чем больны? — У меня болезнь сердца, господин старший врач. Доктор Джонс за время своей практики усвоил привычку разговаривать с больными с тонкой зловещей иронией. Это действовало гораздо сильнее крика. — Ах вот что, болезнь сердца... — сказал он Круэлле.— Это действительно тяжелая болезнь. Ведь и приключится этакая штука — заболеть болезнью сердца как раз во время войны, как раз когда человек должен идти на фронт! Я полагаю, это вас страшно огорчает? — Да, господин старший врач, страшно огорчает. — А-а, вот как, её это огорчает? Очень мило с вашей стороны, что вам пришло в голову обратиться к нам с этой болезнью сердца именно теперь. В мирное время скачет, бедняга, как олень, а разразится война, сразу у неё появляется болезнь сердца. Не колет ли у вас сердце? — Колет, господин старший врач. — И всю ночь напролет не можете заснуть, не правда ли? Болезнь сердца очень опасная, мучительная и тяжелая болезнь. У нас в этом отношении большой опыт: строгая диета и другие наши способы лечения дают очень хорошие результаты. Выздоровеете у нас скорее, чем в Глазго, и так замаршируете на фронт, что только пыль столбом поднимется!— И, обращаясь к фельдшеру, старший врач сказал:— Пишите: "Круэлла де Виль, строгая диета, два раза в день промывание желудка и раз в день клистир". А там — посмотрим. Пока что отведите её в амбулаторию, промойте ей так желудок, чтобы неповадно было, и поставьте, когда очухается, клистир, но, знаете, настоящий клистир, чтобы всех святых вспомнил и чтобы её болезнь сердца сразу испугалась и улетучилась. Потом, повернувшись к больным, доктор Джонс произнес речь, полную прекрасных и мудрых сентенций. — Не думайте, что перед вами осел, которого можно провести за нос. Меня вы своими штучками не тронете. Я-то прекрасно знаю, что все вы симулянты и хотите дезертировать с военной службы, поэтому я и обращаюсь с вами, как вы того заслуживаете. Я в своей жизни видел сотни таких вояк, как вы. На этих койках валялась уйма таких, которые ничем другим не страдали, только отсутствием боевого духа. В то время как их товарищи сражались на фронте, они воображали, что будут валяться в постели, получать больничное питание и ждать, пока кончится война. Но они ошиблись, суки! И вы ошибетесь, сукины дети! Через двадцать лет будете криком кричать, когда вам приснится, как вы у меня тут симулировали, мрази! — Господин старший врач,— послышался тихий голос с койки у окна,— я уже выздоровел. Я уже ночью заметил, что у меня прошла одышка. — Ваша фамилия? — Монтроуз. Мне был прописан клистир, господин старший врач. — Хорошо, клистир вам еще поставят на дорогу,— распорядился доктор Джонс,— чтобы вы потом не жаловались, будто мы вас здесь не лечили. Ну-с, а теперь больные, которых я перечислил, отправляйтесь за фельдшером и получите кому что полагается. Каждый получил предписанную ему солидную порцию. Некоторые пытались воздействовать на исполнителя докторского приказания просьбами или угрозами: дескать, они сами запишутся в санитары, и, может, когда-нибудь нынешние санитары попадут к ним в руки. Что касается Круэллы, то она держалась геройски. — Не щади меня,— подбадривала она палача, ставившего ей клистир.— Помни о присяге. Даже если бы здесь лежал твой отец или родной брат, поставь ему клистир — и баста. Помни, на этих клистирах держится Англия. Мы победим! На другой день во время обхода доктор Джонс осведомился у Круэллы, как ей нравится в госпитале. Круэлла ответила, что это учреждение благоустроенное и весьма почтенное. В награду она получила то же, что и вчера, и в придачу еще аспирин и три порошка хинина; все это ей всыпали в воду, а потом приказали немедленно выпить. Сам Сократ не пил свою чашу с ядом так спокойно, как Круэлла пила хинин, на котором доктор Джонс испробовал все виды пыток. Когда Круэллу в присутствии врача завертывали в холодную мокрую простыню, она на вопрос доктора Джонса, как ей это нравится, отвечала: — Чувствую себя словно в купальне на морском курорте, господин старший врач. — Болезнь сердца еще не прошла? — Никак не проходит, господин старший врач. Круэлла была подвергнута новым пыткам. В это время вдова генерала-от-инфантерии, баронесса фон Спенсер, прилагала неимоверные усилия для того, чтобы разыскать ту девушку, о которой недавно газета "Манчестер" писала, что она, калека, велела себя везти в военную комиссию в коляске для больных и кричал: "На Кейптаун!" Это проявление патриотизма дало повод редакции "Манчестера" призвать своих читателей организовать сбор в пользу больной героини-калеки. Наконец, после справок, наведенных баронессой в полицейском управлении, было выяснено, что фамилия этой девушки - де Виль. Дальше разыскивать было уже легко. Баронесса фон Спенсер взяла с собою свою компаньонку и камердинера с корзиной и отправилась в госпиталь в Говардвилле. Бедняжка баронесса и не представляла себе, что значит лежать в госпитале при гарнизонной тюрьме. Ее визитная карточка открыла ей двери тюрьмы. В канцелярии все держались с нею исключительно любезно. Через пять минут она уже знала, что "the same" [Та самая (англ.)] Круэлла де Виль, о которой она справлялась, лежит в пятом бараке, койка номер семь. Сопровождать ее вызвался сам доктор Джонс, совсем обалдевший от внезапного визита. Круэлла только что вернулась после обычного, ежедневного тура, предписанного доктором Джонсом, и сидела на койке, окруженный толпой исхудавших и изголодавшихся симулянтов, которые до сих пор не сдавались и упорно продолжали состязаться со строгой диетой доктора Джонса. И если бы кто-нибудь послушал разговор этой компании, то решил бы, что очутился среди кулинаров высшей поварской школы или на курсах продавцов гастрономических магазинов, а не гарнизонной тюрьме. — Даже самые простые свиные шкварки можно есть, покуда они теплые,— заявил тот, которого лечили здесь от застарелого катара желудка.— Когда сало начнет трещать и брызгать, отожми их, посоли, поперчи, и тогда скажу я вам, никакие гусиные шкварки с ними не сравнятся. — Эй, полегче насчет гусиных шкварок,— сказал больной "пневмонией",— нет ничего лучше гусиных шкварок! Ну, куда вы лезете против них со шкварками из свиного сала! Гусиные шкварки, понятное дело, должны жариться до тех пор, пока они не станут золотыми, как это делается у евреев. Они берут жирного гуся, снимают с кожи сало и поджаривают. — По-моему, вы ошибаетесь по части свиных шкварок,— заметил сосед Круэллы.— Я, конечно, говорю о шкварках из домашнего свиного сала. Так они и называются,— домашние шкварки. Они ни коричневые, ни желтые, цвет у них какой-то средний между этими двумя оттенками. Домашние шкварки не должны быть ни слишком мягкими, ни слишком твердыми. Они не должны хрустеть. Хрустят — значит, пережарены. Они должны таять на языке... но при этом вам не должно казаться, что сало течет по подбородку. — А кто из вас ел шкварки из конского сала? — раздался чей-то голос, но никто не ответил, так как вбежал фельдшер. — По койкам! Сюда идет великая княгиня. Грязных ног из-под одеяла не высовывать! Сама великая княгиня не могла бы войти более торжественно, чем баронесса фон Спенсер. За ней следовала целая процессия, тут был и бухгалтер госпиталя, видевший в этом визите тайные происки ревизии, которая словно может оторвать его от сытого корыта в тылу и бросить на съедение шрапнелям, к проволочным заграждениям передовых позиций. Он был бледен. Но еще бледнее был доктор Джонс. Перед глазами у него прыгала маленькая визитная карточка старой баронессы с титулом "вдова генерала" и все, что связывалось с этим титулом: знакомства, протекции, жалобы, перевод на фронт и прочие ужасные вещи. — Вот Круэлла де Веиль,— произнес доктор с деланным спокойствием, подводя баронессу фон Спенсер к койке Круэллы.— Переносит все очень терпеливо. Баронесса фон Спенсер села на приставленный к постели Круэллы стул и сказала: — Британьская дэвушка, карошая дэвушка, калека дэвушка, храбрая дэвушка. Я очень любиль ческий англьчаньок.— При этом она гладила Круэллу по голове.— Я читаль все в газете, я вам принесля кушать: "ам-ам"; курить, сосать... Британьская дэвушка, бравая дэвушка!.. Barry, come here! [Барри, подойдите! (англ.)] Камердинер, своими взъерошенными бакенбардами напоминавший чешского разбойника Бабинского, притащил к постели громадную корзину. Компаньонка баронессы, высокая дама с заплаканным лицом, уселась к Круэлле на постель и стала поправлять ей за спиной подушку, набитую соломой, с твердой уверенностью, что так полагается делать у постели раненых героев. Баронесса между тем вынимала из корзины подарки. Целую дюжину жареных цыплят, завернутых в розовую папиросную бумагу и перевязанных черно-желтой шелковой ленточкой, две бутылки какого-то ликера виноводочного производства с этикеткой: "Long live the Communist International!" [Да здравствует коммунистический интернационал! (англ.)]; на этикетке с другой стороны бутылки были изображены Елизавета Вторая и советский генсек Леонид Брежнев, державшие друг друга за руки, словно в детской игре "Агу — не могу, засмейся — не хочу"; потом баронесса вынула три бутылки вина для выздоравливающих и две коробки сигарет. Все это она с изяществом разложила на свободной постели возле Круэллы. Потом рядом появилась книга в прекрасном переплете — "Картинки из жизни нашего королевы Елизаветы", которую написал заслуженный главный редактор нынешней официальной газеты "Таймс"; редактор точно разбирался в жизни Елизаветы Второй. Очутились на постели и плитки шоколада с той же надписью "Long live the Communist International!" и опять с изображением английской и советского правителей. Но на шоколаде правители уже не держались за руки, а стояли отдельно, повернувшись спиной друг к другу. Рядом баронесса положила красивую двойную зубную щетку с надписью "Viribus unitis" [Объединенными силами (лат.)], сделанной для того, чтобы каждый, кто будет чистить ею зубы, не забывал об Англии. Ну, и элегантным подарком, совершенно необходимым для фронта и окопов, оказался полный маникюрный набор. На футляре была картинка, на которой разрывалась шрапнель и герой в стальной каске с винтовкой наперевес бросался в атаку. Под картинкой стояло: "To God, Queen and Fatherland!" [За бога, королеву и отечество! (англ.)] Пачка сухарей была без картинки, но зато на ней написали стихотворение:

Oh, l'Angleterre ! Puissant! Que ton noble drapeau flotte! Laissez-le voler majestueusement, L'Angleterre est inébranlable pour toujours et à jamais!

На другой стороне был помещен английский перевод:

О, Англия! Могучая держава! Пусть развевается твой благородный флаг! Пусть развевается он величаво, Неколебима Англия в веках!

Последним подарком был горшок с белым гиацинтом. Когда баронесса фон Спенсер увидела все это на постели Круэллы, она не могла сдержать слез умиления. У нескольких изголодавшихся симулянтов также потекли... слюнки. Компаньонка, продолжая поддерживать сидящего на койке Круэллу, тоже прослезилась. Было тихо, словно в церкви. Тишину внезапно нарушила Круэлла, она сложила руки, как на молитве, и заговорила: — "Отче наш. иже еси на небеси, да святится имя твое, да приидет царствие твое..." Простите, миссис, наврала! Я хотела сказать: "Господи боже, отец небесный, благослови эти дары, иже щедрости ради твоей вкусим. Аминь". После этих слов она взяла с постели курицу и набросилась на нее, провожаемая испуганным взглядом доктора Джонса. — Ах, как ей вкусно, дэвушке! — восторженно зашептала доктору Джонсу старая баронесса.— Она уже здорова и может поехать на поле битвы. Отшень, отшень рада, что все это ей на пользу. Она обошла все постели, раздавая всем сигареты и шоколадные конфеты, затем опять подошла к Круэлле, погладила её по голове со словами "Dieu vous bénisse" [Храни вас бог (фр.)] и покинула палату, сопровождаемая всей свитой. Пока доктор Джонс провожал баронессу, Круэлла роздала цыплят, которые были проглочены с молниеносной быстротой. Возвратясь, доктор нашел только кучу костей, обглоданных так здорово, будто цыплята живьем попали в гнездо коршунов и их кости несколько месяцев палило солнце. Исчезли и военный ликер и три бутылки вина. Исчезли в желудках пациентов плитки шоколада и пачка сухарей. Кто-то даже выпил флакон лака для ногтей из маникюрного набора, другой надкусил приложенную к зубной щетке зубную пасту. Почувствовав, что гроза миновала, доктор Джонс опять принял боевую позу и произнес длинную речь. Куча обглоданных костей утвердила его в мысли, что все пациенты неисправимые симулянты. — Солдаты,— сказал он,— если бы у вас голова была на плечах, то вы бы до всего этого не дотронулись, а подумали: "Если мы это слопаем, старший врач не поверит, будто мы тяжело больны". А теперь вы как нельзя лучше доказали, что ни в грош не ставите мою доброту. Я вам выкачиваю желудки, ставлю клистиры, стараюсь держать на полной диете, а вы так перегружаете желудок! Хотите нажить себе катар желудка, что ли? Нет, ребята, ошибаетесь! Прежде чем ваши желудки успеют, это переварить, я прочищу их так основательно, что вы будете помнить об этом до самой смерти и детям своим расскажете, как однажды вы нажрались цыплят и других вкусных вещей и как это не удержалось у вас в желудке и четверти часа, потому что вам все своевременно выкачали. Ну-ка, марш за мной! Не думайте, что я такой же осел, как вы. Я немножко поумней, чем вы все, вместе взятые. Кроме того, объявляю во всеуслышание, что завтра пошлю к вам комиссию. Слишком долго вы здесь валяетесь, и никто из вас не болен, раз вы можете в пять минут так засорить желудок, как это вам только что удалось сделать... Шагом марш! Когда дошла очередь до Круэллы, доктор Джонс посмотрел на неё и, вспомнив сегодняшний загадочный визит, спросил: — Вы знакомы с баронессой? — Я её незаконнорожденная дочь,— спокойно ответила Круэлла.— Младенцем она меня подкинула, а теперь опять нашла. Доктор Джонс сказал грубо и лаконично: — Поставьте де Виль добавочный клистир. Мрачно было вечером на койках. Всего несколько часов тому назад в желудках у всех были разные хорошие, вкусные вещи, а теперь там переливался жиденький чай с коркой хлеба. Номер двадцать один у окна робко произнес: — Хотите верьте, ребята, хотите нет, а жареных цыплят я люблю больше, чем печеных. Кто-то проворчал: — Сделайте ему темную! Но все так ослабели после неудачного угощения, что никто не тронулся с места. Доктор Джонс сдержал слово. Днем явилось несколько военных врачей из пресловутой врачебной комиссии. С важным видом обходили они ряды коек, слышны были только два слова: "Покажи язык!" Круэлла высунула язык как только могла далеко; её лицо от натуги сморщилось в глупую гримасу, и она зажмурила глаза. — Дальше язык не высовывается, господа! Тут между Круэллой и комиссией разгорелись интересные дебаты. Круэлла утверждала, что сделала это замечание, боясь, как бы врачи не подумали, будто она прячет от них язык. Члены комиссии резко разошлись во мнениях о Круэлле. Половина из них утверждала, что Круэлла — идиотка, в то время как другая половина настаивала на том, что она прохвостка и издевается над военной службой. — Черт побери! — закричал на Круэллу председатель комиссии.— Мы вас выведем на чистую воду! Круэлла глядела на всю комиссию с недоумением. Старший штабной врач вплотную подступил к ней. — Хотел бы я знать, о чем вы, скотина, думаете сейчас? — Не думаю ни о чем, господин старший врач. — Goddamn you! [Черт бы вас побрал! (англ.)] — заорал один из членов комиссии, бряцая саблей.— Она таки вообще ни о чем не думает! Почему же вы, чернобелая сука, не думаете? — Потому, что на военной службе этого не полагается. Вот вам пояснение: "Солдат не должен думать, за него думает его начальство. Как только солдат начинает думать, это уже не солдат, а так, вшивая дрянь, шляпа. Размышления никогда не доводят..." — Молчать! — злобно прервал Круэллу председатель комиссии. — У нас уже имеются о вас сведения. The bastard thinks she will be believed as if she were really an idiot... [Эта сволочь думает, что ей поверят, будто она действительно идиотка... (англ.)] Вы вовсе не идиотка, Круэлла де Виль, вы хитрая бестия и пройдоха, вы обманщица, хулиганка, сволочь! Понимаете?! — Так точно, понимаю. — Сказано вам молчать? Слышали? — Так точно, слышала, "молчать". — Goddamn you! Ну так и молчите, если вам приказано! Ведь вы отлично знаете, что не смеете болтать. — Так точно, знаю, что не смею болтать. Господа военные переглянулись и вызвали писаря. — Отведите эту дрянь вниз, в канцелярию,— указывая на Круэллу, приказал старший штабной врач,— и ждите нашего распоряжения. В гарнизонной тюрьме ей выбьют из головы эту болтливость. Эта сука здорова как бык, симулирует да к тому же болтает и издевается над своим начальством. Она думает, что мы здесь только для потехи, что военная служба — шутка, комедия... В гарнизонной тюрьме вам покажут, де Виль, что военная служба — не балаган! Круэлла пошла с писарем в канцелярию, по дороге мурлыча себе под нос: Я-то вздумала в самом деле Баловать с войной, — Дескать, через две недели Попаду домой. В то время как в канцелярии дежурный офицер орал на Круэллу, что таких девушек надо-де расстреливать, наверху, в больничных палатах, комиссия истребляла симулянтов. Из семидесяти пациентов уцелело только двое. Один — у которого нога была оторвана гранатой, а другой — с настоящей костоедой. Только эти двое не услышали слова "tauglich". Все остальные, в том числе и трое умирающих чахоточных, были признаны годными для фронта. Старший штабной врач по этому случаю не преминул произнести приличествующую моменту речь. Она была сдобрена самыми разнообразными ругательствами и достаточно лаконична. Все скоты, дерьмо, и только в том случае, если будут храбро сражаться за государя императора, снова станут равноправными членами общества. Тогда после войны им даже простят то, что они пытались уклониться от военной службы и симулировали. Однако он лично в это не верит и убежден, что всех их рано или поздно ждет петля. Молодой военный врач, чистая и пока еще не испорченная душа, попросил у старшего штабного врача слова. Его речь отличалась от речи начальника оптимизмом и наивностью. Говорил он только по-немецки. Он долго рассусоливал о том, что, дескать, каждый из тех, кто покидает лагерь и вернется в свой полк, должен быть победителем и рыцарем. Он убежден, что они сумеют владеть оружием на поле брани и быть честными людьми всюду: и на войне и в частной жизни; что они будут непобедимыми воинами и никогда не забудут о славе Генри VIII и принца Чарльза, что кровью своей они польют необозримые поля славы английской монархии и достойно выполнят миссию, возложенную на них историей. В отважном порыве, не щадя своей жизни, под простреленными знаменами своих полков, они ринутся вперед к новой славе, к новым победам... Уже коридоре старший штабной врач зло и веско сказал этому наивному молодому человеку: — Послушайте, коллега, смею вас уверить, что старались вы зря. Ни король Генри, ни этот ваш принц Чарльз не сделали бы из этих негодяев солдат. Как с ними ни говори, их ничем не проймешь. Эти англичание — шайка!