Похождения бравой модницы Круэллы де Виль

Первую бронетанковую дивизию переводили в город Кейптаун — в Южную Африку. Круэлла просидела под арестом три дня. За три часа до освобождения её вместе с лейтенантом Бонасерой отвели на главную гауптвахту, а оттуда под конвоем отправили в лондонский аэропорт Хитроу. — Нам давно было ясно, что нас переведут в Южно-Африканскую Республику, — сказал Круэлле лейтенант. — Там будут формировать маршевые батальоны, а наши солдаты тем временем наловчатся в стрельбе и передерутся с африканерами, и потом мы весело отправимся в Ботсвану. А в Йорке разместят бурский гарнизон, и вот тогда начнется смешение племен. Существует такая теория, что изнасилование девушек другой национальности — лучшее средство против вырождения. Во время Тридцатилетней войны это делали шведы и испанцы, при Наполеоне — французы, а теперь в Йорке то же самое повторят африканеры, и это не будет носить характера грубого изнасилования. Все получится само собой. Произойдет простой обмен: британский солдат переспит с бурской девушкой, а бедная британская батрачка примет к себе бурскогго гонведа. Через несколько столетий антропологи будут немало удивлены тем, что у обитателей берегов Темзы появились выдающиеся скулы. — Перекрестное спаривание, получается, — заметила Круэлла де Виль. — Так это же вообще очень интересная вещь. В Лондоне жил кельнер-негр по имени Макобо. Его отец был кенийским королем. Этого короля показывали в Лондоне в цирке на Фокс-Стрит. В него влюбилась одна учительница, которая писала в "Манчестере" стишки о пастушках и ручейках в лесу. Учительница пошла с ним в гостиницу и "предалась блуду", как говорится в священном писании. Каково же было ее удивление, когда у нее потом родился совершенно белый мальчик! Однако не прошло и двух недель со дня рождения, как мальчик начал коричневеть. Коричневел, коричневел, а месяц спустя начал чернеть. Через полгода мальчишка был черен, как его отец — кенийский король. Мать пошла с ним в клинику накожных болезней просить, нельзя ли как-нибудь с него краску вывести, но ей сказали, что у мальчика настоящая арапская черная кожа и тут ничего не поделаешь. Учительница после этого рехнулась и начала посылать во все журналы, в отдел "Таймс", вопросы, какое есть средство против арапов. Ее отвезли в Тауэрскую психбольницу, ну, а арапчонка поместили в сиротский дом. Вот была с ним потеха, пока он воспитывался! Потом он стал кельнером и танцевал в ночных кафе. Теперь от него успешно родятся чехи-мулаты, но уже не такие черные, как он сам. Однако, как объяснил нам фельдшер в пабе "Джорджи Инн", дело с цветом кожи обстоит не так просто: от такого мулата опять рождаются мулаты, которых уж трудно отличить от белых, но через несколько поколений может вдруг появиться негр. Представьте себе такой скандал: вы женитесь на какой-нибудь барышне. Белая, мерзавка, абсолютно, и в один прекрасный день— нате!— рожает вам негра. А если за девять месяцев до этого она была разок без вас в варьете и смотрела французскую борьбу с участием негра, то ясно, что вы призадумаетесь. — Ваш случай с негром Макобо необходимо обсудить также с военной точки зрения,— предложил лейтенант Бонасера, посмеиваясь время от времени. — Предположим, что этого негра призвали, а он из Лондона и, следовательно, попадает в Шестую артиллерийскую дивизию. Как вы слышали, Шестая дивизия перешла к испанцам. Представьте, как удивились бы испанцы, взяв в плен негра Макобо! В испанских газетах, наверное, написали бы, что Великобритания гонит на войну свои колониальные войска, которых у нее нет, и что Великобритании уже пущены в ход чернокожие резервы! — Помнится, поговаривали, что у Англии есть колонии,— улыбчиво проронила Круэлла, — где-то в Северной Америке. Какие-то там Острова Королевы Елизаветы, кажется... — Бросьте это, ребят, — вмешался один из конвойных. — Нынче вести разговор о каких-то Островах Королевы Елизаветы опасно. Самое лучшее— не называйте имен... — А вы повнимательнее взгляните на карту, — перебила его Круэлла. — На самом деле существуют Острова нашей королевы Её Величества Елизаветы II в Канаде. По данным статистики, там одни льды, которые и вывозятся на ледоколах, принадлежащих пражским холодильникам. Наша ледяная промышленность заслужила и за границей высокую оценку и уважение, так как предприятие это весьма доходное, хотя и опасное. Наибольшую опасность при экспортировании льда с Островов Королевы Елизаветы представляет переправа льда через Полярный круг. Можете себе это представить? Конвойный пробормотал что-то невнятное, а начальник конвоя, второй лейтенант Ян Котятко, подошел ближе и стал слушать объяснения Круэллы де Виль. Та с глубокомысленным видом продолжала: — Эта единственная канадская колония может снабдить льдом всю Европу и Советский Союз и является крупным экономическим фактором! Конечно, колонизация подвигается медленно, так как колонисты частью вовсе не желают туда ехать, а частью замерзают там. Тем не менее с улучшением климатических условий, в котором очень заинтересованы британских министерства торговли и иностранных дел, появляется надежда, что обширные ледниковые площади будут надлежащим образом использованы. После постройки нескольких отелей туда будут привлечены массы туристов. Необходимо, конечно, для удобства проложить туристские тропинки и дорожки между льдинами и накрасить на ледниках туристские знаки. Единственным затруднением остаются эскимосы, которые тормозят работу наших местных органов... Второй лейтенант Ян Котятко, чех по происхождению, слушал с интересом. Это был офицер сверхсрочной службы, в прошлом бизнесмен, человек крутой, яркий и недалекий, старавшийся нахвататься всего, о чем не имел никакого понятия. Идеалом его было дослужиться хотя бы до капитана. — ... так не хотят же подлецы эскимосы учиться английскому языку, — воодушевленно продолжала Круэлла, — хотя министерство просвещения, господин второй лейтенант, не останавливаясь перед расходами и человеческими жертвами, выстроило для них школы. Тогда замерзло пять архитекторов-строителей и... — Каменщики спаслись, — перебил её лейтенант Бонасера. — Они отогревались тем, что курили трубки. — Не все, — возразила Круэлла, — с двумя случилось несчастье. Они забыли, что надо затягиваться, трубки у них потухли, пришлось бедняг закопать в лед. Но школу в конце концов все-таки выстроили. Построена она была из ледяных кирпичей с железобетоном. Очень прочно получается! Тогда эскимосы развели вокруг всей школы костры из обломков затертых льдами торговых судов и осуществили свой план. Лед, на котором стояла школа, растаял, и вся школа провалилась в море вместе с директором и представителем правительства, который на следующий день должен был присутствовать при торжественном освящении школы. В этот ужасный момент было слышно только, как представитель правительства, находясь уже по горло в воде, крикнул: "God, smite Spain!" [Боже, покарай Испанию! (англ.)] Теперь туда, наверно, пошлют войска, чтобы навести у эскимосов порядок. Само собой, воевать с ними трудно. Больше всего нашему войску будут вредить ихние дрессированные белые медведи. — Этого еще не хватало, — глубокомысленно заметил второй лейтенант Котятко. — И без того военных изобретений хоть пруд пруди. Возьмем, например, маски от отравления газом. Натянешь ее себе на голову— и моментально отравлен, как нас в унтер-офицерской школе учили. — Это только так пугают, — ответила Круэлла. — Солдат ничего не должен бояться. Если, к примеру, в бою ты упал в сортирную яму, оближись и иди дальше в бой. А ядовитые газы для нашего брата — дело привычное еще с казарм — после солдатского хлеба да гороха с крупой. Но вот, говорят, русские изобрели какую-то штуку специально против унтер-офицеров. — Какие-то особые электрические токи, — дополнил Бонасера. — Путем соединения с целлулоидными звездочками на воротнике унтер-офицера происходит взрыв. Что ни день, то новые ужасы! Хотя Котятко и до военной службы был настоящий осел, но и он наконец понял, что над ним смеются. Он отошел от арестованных и пошел во главе конвоя. Они уже приближались к аэропорту, куда собрались целые толпы лондонцев, пришедших проститься со своим полком. Несмотря на то что прощание не носило характера официальной демонстрации, вся площадь перед аэропортом была полна народу, ожидавшего прихода войска. Все внимание Круэллы сосредоточилось на стоявшей шпалерами толпе зрителей. И как бывает всегда, так случилось и теперь: конвоируемые намного опередили примерных солдат, которые шли далеко позади. Примерными солдатами набьют военно-транспортные самолеты, а Круэллу и лейтенанта Бонасеру посадят в особый арестантский самолет, который всегда вылетает позже сразу же после отлета остальных военно-транспортных самолетов. Места в арестантском самолете всегда хоть отбавляй. Круэлла не могла удержаться, чтобы, замахав фуражкой, не крикнуть в толпу: — Наздар! Это подействовало очень сильно, приветствие было громко подхвачено всей толпой. — Наздар! — прокатилось по всей площади и забушевало перед вокзалом. Далеко впереди по рядам пробежало: — Идут! Начальник конвоя совершенно растерялся и закричал на Круэллу, чтобы та заткнула глотку. Но гул приветствий рос, как лавина. Жандармы напирали на толпу и пробивали дорогу конвою. А толпа продолжала реветь: "Наздар!" — и махала шапками и шляпами. Это была настоящая манифестация. Из окон гостиницы против вокзала какие-то дамы махали платочками и кричали: — Hallo! Из толпы к возгласам "наздар!" примешивалось "hallo". Какому-то энтузиасту, который воспользовался этим обстоятельством и крикнул: "Down with the Spanish!" [Долой испанцев! (англ.)] — подставили ножку и слегка прошлись по нему ногами в искусственно устроенной давке. — Идут! — все дальше и дальше, как электрический ток, передавалось в толпе. Шествие приближалось. Круэлла из-за штыков конвойных приветливо махала толпе рукой. Лейтенант с серьезным лицом отдавал честь. Они вступили на вокзал и прошли к поданному уже арестантскому самолету. Оркестр стрелкового полка чуть было не грянул им навстречу "Храни нам, боже, королеву!", так как капельмейстер был сбит с толку неожиданной манифестацией. К счастью, как раз вовремя. подоспел старый проповедник из Седьмой кавалерийской дивизии, патер Брофорд, в черном котелке, и стал наводить порядок. История того, как он сюда попал, совсем обыкновенная. Патер Брофорд, гроза всех офицерских столовок, ненасытный обжора и пьяница, приехал накануне в Йорк и как бы случайно попал на небольшой банкет офицеров отъезжающего полка. Напившись и наевшись за десятерых, он в более или менее нетрезвом виде пошел в офицерскую кухню клянчить у поваров остатки. Там он проглотил целые блюда соусов и булочек с корицей и обглодал, словно кот, все кости. Дорвавшись наконец в кладовой до рому, он налакался до рвоты и затем вернулся на прощальный вечерок, где снова напился вдрызг. Он обладал богатым опытом в этом отношении, и офицерам Седьмой кавалерийской дивизии приходилось всегда за него доплачивать. На следующее утро ему пришло в голову навести порядок при отправке первых самолетов дивизии. С этой целью он носился взад и вперед вдоль шпалер и проявил на вокзале такую кипучую энергию, что офицеры, руководившие отправкой самолетов, заперлись от него в канцелярии начальника станции. Он появился перед самым вокзалом как раз в тот момент, когда капельмейстер уже взмахнул рукой, чтобы начать "Храни нам, боже, королеву!" — Stop! — крикнул патер, вырвав у него дирижерскую палочку. — Рано. Я дам знак. А теперь - at ease! [Вольно! (англ.)] Я сейчас приду. После того он пошел на вокзал, пустился вдогонку за конвоем и остановил его криком: "Stop!" — Куда? — строго спросил он второго лейтенанта Котятко, который совсем растерялся и не знал, что теперь делать. Вместо него приветливо ответила Круэлла де Виль: — Нас отправляют в Кейптаун, господин патер. Если хотите, можете ехать с нами! — И поеду! — заявил патер Брофорд и, обернувшись к конвойным, крикнул: — Кто говорит, что я не могу ехать? Forward march! Go! [Вперед! Марш! (англ.)] Очутившись в арестантском самолете, патер лег на лавку, а добрая Круэлла сняла свой тренч и подложила его патеру Брофорду под голову. Лейтенант Бонасера, обращаясь к перепуганному Котятко, заметил вполголоса: — За патерами следует ухаживать! Патер Брофорд, удобно растянувшись на лавке, начал объяснять: — Рагу с грибами, господа, выходит тем вкуснее, чем больше положено туда грибов. Но перед этим грибы нужно обязательно поджарить с луком и только потом уже положить туда лаврового листа и лука! — Лук вы уже изволили положить раньше, — заметил лейтенант. Второй лейтенант Котятко бросил на него полный отчаяния взгляд — для него патер Брофод хоть и пьяный, но все же был начальством. Положение Котятко было действительно отчаянным. — Господин патер безусловно прав, — сереьзно поддержала Круэлла старика проповедника: — Чем больше луку, тем лучше. Один пивовар в Вест-Хэме всегда клал в пиво лук, потому что, говорят, лук вызывает жажду. Вообще лук очень полезная вещь. Печеный лук прикладывают также на чирьи. Патер Брофорд продолжал бормотать как сквозь сон. — Все зависит от кореньев, от того, сколько и каких кореньев положить. Но чтобы не переперчить, не...— Он говорил все тише и тише: — ...не перегвоздичить, не перелимонить, перекоренить, перемуска... Он не договорил и захрапел вперемежку с присвистом. Второй лейтенант Котятко уставился на него с остолбенелым видом. Конвойные смеялись втихомолку. — Проснется не скоро, дорогуши, — проронила Круэлла. — Здорово нализался! Котятко испуганно замахал на неё рукой, чтобы замолчала. — Чего там, — продолжала Круэлла, — пьян вдрызг — и все тут. А еще в чине капитана! У них, у проповедников, в каком бы чине они ни были, у всех, должно быть, так самим богом установлено: по каждому поводу напиваются до положения риз. Я служил у проповедника Феррари, так тот мог свой собственный нос пропить. Тот еще не такие штуки проделывал. Мы с ним пропили дароносицу и пропили бы, наверно, самого господа бога, если б нам под него сколько-нибудь одолжили! Круэлла подошла к патеру Брофорду, повернула его к стене и с видом знатока произнесла: — Будет дрыхнуть до самой посадки в Кейптауне... — и вернулась на свое место, провожаемая страдальческим взглядом несчастного Котятко, пробормотавшего: — Надо бы пойти заявить. — Это придется отставить, — веско сказал лейтенант Бонасера. — Вы начальник конвоя и не имеете права покидать нас. Кроме того, по инструкции вы не имеете права отсылать, никого из сопровождающей стражи с донесением, раз у вас нет замены. Как видите, положение очень трудное. Выстрелить в воздух, чтобы кто-нибудь прибежал, тоже не годится — тут ничего не случилось. Кроме того, существует предписание, что в арестантском вагоне не должно быть никого, кроме арестантов и конвоя; сюда вход посторонним строго воспрещается. А если б вы захотели замести следы своего проступка и незаметным образом попытались бы сбросить патера на ходу с самолета, то это тоже не выгорит, так как здесь есть свидетели, которые видели, что вы впустили его в самолет, где ему быть не полагается. Да-с, господин второй лейтенант, это пахнет не чем иным, как разжалованием! Котятко нерешительно запротестовал, что не он-де впустил в вагон старого проповедника, а тот сам к ним присоединился, как-никак проповедник — все же начальство. — Здесь только один начальник — вы, — упорно возразил Бонасера, а Круэлла прибавила: — Даже если бы к нам захотел присоединиться сама королева, вы не имели бы права этого разрешить. Это все равно, как если к стоящему на часах рекруту подходит инспектирующий офицер и просит его сбегать за сигаретами, а тот еще начнет расспрашивать, какого сорта сигареты принести. За такие штуки сажают в крепость, между прочим! Второй лейтенант Котятко робко заметил, что Круэлла первая предложила патеру ехать вместе с ними. — А я могу себе это позволить, господин второй лейтенант, — победоносно заявила Круэлла, — потому что я далеко не глупая, но от вас этого никто не ожидала! — Давно ли вы на сверхсрочной? — как бы между прочим спросил Котятко Бонасера. — Пятый год. Теперь меня должны произвести во взводные. — В таком случае, мы с миссис де Виль на этом поставим крест, — цинично заявил лейтенант Бонасера. — Я уже сказал, тут пахнет разжалованием. — В конце концов какая разница, — добавила Круэлла, — убьют тебя взводным или простым рядовым. Правда, разжалованных, говорят, суют в самые первые ряды. Патер Брофорд зашевелился. — Дрыхнет, — объявила Круэлла, удостоверившись, что с ним все в порядке.— Ему, должно быть, жратва приснилась. Одного боюсь, как бы с ним тут чего не приключилось. Мой проповедник Феррари, так тот, бывало, налакается и ничего не чувствует во сне. Однажды, представьте... И Круэлла начала рассказывать случаи из своей практики у проповедника Джерри Феррари с такими увлекательными подробностями, что никто не заметил, как самолет загудел и оторвался от земли. Рассказ Круэллы был прерван только ревом, доносившимся из кабины пилота. Два пилота-немца на весь самолет галдели:

Warm ich kumm, wann ich kumm, Warm ich wieda, wieda, kumm!

Из соседнего самолета, который летел рядом с самолетом Круэллы, кто-то отчаянно вопил, обращая свои вопли к удаляющемуся Йорку:

And you, my treasure, stay here. Golario, golario, golario!

[А ты, мое сокровище, остаешься здесь. Голарио, голарио, голарио! (англ.)] Вопил он так ужасно, что товарищи не выдержали и оттащили его от открытого иллюминатора самолета, — Удивительно, что сюда еще не пришли с проверкой, — сказал второму лейтенанту Бонасера. — Согласно предписанию, вы должны были доложить о нас коменданту самолета еще в аэропорту, а не вожжаться со всякими пьяными патерами! Несчастный Котятко упорно молчал, тупо глядя на убегающие облака. — Как только подумаю, что о нас никому не доложено,— продолжал ехидный лейтенант Бонасера, — и что в первом же аэропорту к нам как пить дать влезет комендант самолтета, во мне закипает солдатская кровь! Словно мы какие-нибудь... — Цыгане,— подхватила Круэлла,— или бродяги. Похоже, будто мы боимся света божьего и нигде не появляемся, чтобы нас не арестовали. — Помимо того,— не унимался Бонасера, — на основании распоряжения от двадцать первого ноября тысяча девятьсот семьдесят третьего года при перелете военных арестантов по небу должны быть соблюдены следующие правила: во-первых, арестантский самолет должен быть снабжен решетками,— это яснее ясного, и в данном случае первое правило соблюдено: мы находимся за безукоризненно прочными решетками. Это, значит, в порядке. Во-вторых, в дополнение к королевскому распоряжению от двадцать первого ноября тысяча девятьсот семьдесят третьего года в каждом арестантском самолете должно быть отхожее место. Если же такового не имеется, то самолет следует снабдить судном с крышкой для отправления арестантами и сопровождающим конвоем большой и малой нужды. В данном случае об арестантском самолете с отхожим местом и говорить не приходится: мы находимся просто в отгороженном самолете, изолированном от всего света. И, кроме всего прочего, здесь нет упомянутого судна. — Можете делать в окно, — в полном отчаянии пролепетал второй лейтенант. — Вы забываетесь, — возразила Круэлла, — что арестантам подходить к окну воспрещается. — В-третьих, — продолжал лейтенант Бонасера, — в самолете должен быть сосуд с питьевой водой. Об этом вы тоже не позаботились. A propos! [Кстати! (франц.)] В каком аэропорту будут раздавать обед? Не знаете? Ну, так я и знал: вы и об этом не спрашивали! — Вот видите, господин второй лейтенант, — заметила Круэлла, — возить арестантов — это вам не шутка. О нас нужно заботиться. Мы не простые солдаты, которые обязаны сами о себе заботиться. Нам все подай под самый нос, на то существуют распоряжения и параграфы, они должны исполняться, иначе какой же это порядок? "Арестованный человек все равно как ребенок в пеленках,— говаривал один мой знакомый бродяга,— за ним необходимо присматривать, чтобы не простудился, чтобы не волновался, был доволен своей судьбой и чтобы никто бедняжку не обидел..." Впрочем,— прибавила Круэлла, дружелюбно глядя на Котятко, — когда пробьет одиннадцать часов, вы мне дайте об этом знать. Котятко вопросительно посмотрел на Круэллу. — Вы, видно, хотите спросить, господин второй лейтенант, зачем вам нужно меня предупредить, когда будет одиннадцать часов? Дело в том, господин второй лейтенант, что с одиннадцати часов мое место — в военно-транспортном самолете, — торжественно объявила Круэлла. — На полковом рапорте я был осуждена на три дня. В одиннадцать часов я приступила к отбытию наказания и в одиннадцать часов должна быть освобожден. С одиннадцати часов мне здесь делать нечего. Ни один солдат не может оставаться под арестом дольше, чем ему полагается, потому что на военной службе дисциплина и порядок прежде всего, господин второй лейтенант! После этого удара несчастный второй лейтенант Котятко долго не мог прийти в себя. Наконец он возразил, что не получил никаких официальных бумаг. — Милейший господин второй лейтенант, — отозвался Бонасера, — письменные распоряжения сами к начальнику конвоя не прибегут. Если гора не идет к Магомету, то начальник конвоя должен идти за ними сам. Вы в настоящий момент попали в необычную ситуацию: вы не имеете решительно никакого права задерживать кого-либо, кому полагается выйти на волю. С другой стороны, согласно действующим предписаниям, никто не имеет права покинуть арестантский самолет. По правде сказать, я не знаю, как вы выберетесь из этого отвратительного положения. Положение чем дальше, тем хуже. Сейчас половина одиннадцатого. — Лейтенант спрятал часы в карман.— Очень любопытно, как вы поведете себя через полчасика, господин второй лейтенант! — Через полчаса я должна занять мое место в военно-транспортном самолете, — мечтательно повторила Круэлла. Уничтоженный и сбитый с толку Котятко обратился к ней: — Если это не играет для вас большой роли... мне кажется, здесь для вас гораздо удобнее, чем в военно-транспортном самолете. Я думаю... Его прервал патер Брофорд, крикнувший спросонья: — Побольше соуса! — Спи, спи, — ласково сказала Круэлла, подкладывая ему под голову свалившийся с лавки на пол тренч. — Желаю тебе приятных снов о жратве. Лейтенант Бонасера запел:

Спи, моя детка, спи... Глазки закрой свои, Бог с тобой будет спать, Люлечку ангел качать. Спи, моя детка, спи...

Несчастный Котятко уже ни на что не реагировал. Он тупо глядел в окно и дал полную свободу дезорганизации в арестантском самолете. Конвойные у перегородки играли в "мясо", и на лица падали добросовестные и увесистые удары остальных солдат. Когда второй лейтенант обернулся к ним, прямо на него вызывающе уставилась солдатская рожа. Котятко вздохнул и опять повернулся к окну. Лейтенант Бонасера на минуту задумался и затем обратился к измученному Котятко: — Вы когда-нибудь читали журнал "Мир животных"? — Этот журнал у нас в деревне выписывал трактирщик, — ответил Котятко, явно довольный, что разговор принял другое направление.— Большой был любитель альпийских коз, а они у него все дохли, так он спрашивал совета в этом журнале. — Дорогой друг, — сказал Бонасера, — история, которую я вам сейчас изложу, со всею очевидностью вам докажет, что человеку свойственно ошибаться. Эй вы, господа, там, сзади! Уверен, что вы перестанете играть в "мясо", ибо то, что я вам сейчас расскажу, покажется вам очень интересным, хотя бы потому, что многих специальных терминов вы не поймете. Я расскажу вам повесть о "Мире животных", чтобы вы позабыли о наших нынешних военных невзгодах. Каким образом я стал редактором "Мира животных", этого весьма интересного журнала,— долгое время было неразрешимой загадкой для меня самого. Потом я пришел к убеждению, что мог пуститься на такую штуку только в состоянии полной невменяемости. Так далеко завели меня дружеские чувства к одному моему старому приятелю — Роперу, Ропер добросовестно редактировал этот журнал, пока не влюбился в дочку его издателя, еврея Бернштейна. Бернштейн прогнал Ропера в два счета со службы и велел ему подыскать для журнала какого-нибудь порядочного редактора. Как видите, тогдашние условия найма и увольнения были довольно странные. Когда мой друг Ропер представил меня издателю, тот очень ласково меня принял и осведомился, имею ли я какое-нибудь понятие о животных. Моим ответом он остался очень доволен. Я высказался в том смысле, что всегда очень уважал животных и видел в них только ступень перехода к человеку и что, с точки зрения покровительства животным, я особенно прислушивался к их нуждам и стремлениям. Каждое животное хочет только одного, а именно: чтобы перед съедением его умертвили по возможности безболезненно. Карп, например, с самого своего рождения сохраняет укоренившееся представление, что очень некрасиво со стороны кухарки вспарывать ему брюхо заживо. С другой стороны, возьмем обычай рубить петухам головы. Общество покровительства животных борется как только может за то, чтобы птицу не резали неопытной рукой. Скрюченные позы жареных гольцов как нельзя лучше свидетельствуют о том, что, умирая, они протестуют против того, чтобы их заживо жарили на маргарине. Что касается индюков... Тут издатель прервал меня и спросил, знаком ли я с птицеводством, разведением собак, с кролиководством, пчеловодством, вообще с жизнью животных во всем ее многообразии, сумею ли я вырезать из других журналов картинки для воспроизведения, переводить из иностранных журналов специальные статьи о животных, умею ли я пользоваться Бремом и смогу ли писать передовицы из жизни животных применительно к католическому календарю, к переменам погоды, к периодам охоты, к скачкам, дрессировке полицейских собак, национальным и церковным праздникам, короче, обладаю ли я журналистским кругозором и способностью обрисовать момент в короткой, но содержательной передовице. Я заявил, что план правильного ведения такого рода журнала, как "Мир животных", мною уже давно обдуман и разработан и что все намеченные отделы и рубрики я вполне могу взять на себя, так как обладаю всеми необходимыми данными и знаниями в упомянутых областях. Моим стремлением будет поднять журнал на небывалую высоту. Реорганизовать его как в смысле формы, так и содержания. Далее я сказал, что намерен завести новые разделы, например, "Уголок юмора зверей", "Животные о животных" (применяясь, конечно, к политическому моменту), и преподносить читателям сюрприз за сюрпризом, чтобы они опомниться не смогли, когда будут читать описание различных животных. Раздел "Звериная хроника" будет чередоваться с новой программой решения проблемы о домашних животных и "Движением среди скота". Издатель опять прервал меня и сказал, что этого вполне достаточно и что если мне удастся выполнить хотя бы половину, то он мне подарит парочку карликовых виандоток, получивших первый приз на последней берлинской выставке домашней птицы: их владелец тогда же был удостоен золотой медали за отличное спаривание. Могу сказать: старался я по мере сил и возможностей и свою "правительственную" программу выполнял, насколько только хватало моих способностей; более того: я даже пришел к открытию, что в своих статьях превзошел самого себя. Желая преподнести читателю что-нибудь новое и неожиданное, я сам выдумывал животных. Я исходил из того принципа, что, например, слон, тигр, лев, обезьяна, крот, лошадь, свинья и так далее— давным-давно известны каждому читателю "Мира животных" и теперь его необходимо расшевелить чем-нибудь новым, какими-нибудь открытиями. В виде пробы я пустил "сернистого кита". Этот новый вид кита был величиной с треску и снабжен пузырем, наполненным муравьиной кислотой, и особенного устройства клоакой; из нее сернистый кит со взрывом выпускал особую кислоту, которая одурманивающе действовала на мелкую рыбешку, пожираемую этим китом. Позднее один английский ученый, не помню, какую я ему придумал тогда фамилию, назвал эту кислоту "китовой кислотой". Китовый жир был всем известен, но новая китовая кислота возбудила интерес, и несколько читателей запросили редакцию, какой фирмой вырабатывается эта кислота в чистом виде. Смею вас уверить, что читатели "Мира животных" вообще очень любопытны. Вслед за сернистым китом я открыл целый ряд других диковинных зверей. Назову хотя бы "благуна продувного" — млекопитающее из семейства кенгуру, "быка съедобного" — прототип нашей коровы и "инфузорию сепиевую", которую я причислил к семейству грызунов. С каждым днем у меня прибавлялись новые животные. Я сам был потрясен своими успехами в этой области. Мне никогда раньше в голову не приходило, что возникнет необходимость столь основательно дополнить фауну. Никогда бы не подумал, что у Брема в его "Жизни животных" могло быть пропущено такое множество животных. Знал ли Брем и его последователи о моем нетопыре с острова Исландия, о так называемом "нетопыре заморском", или о моей домашней кошке с вершины горы Килиманджаро под названием "Пачуха оленья раздражительная"? По этому, незначительному в сущности, поводу возникла крупная полемика между газетами "Таймс" и "Penguin News". "Penguin News", цитируя в своем фельетоне — рубрика "Разное" — статью об открытой мною паучихе, сделал заключение: "Что бог ни делает, все к лучшему". "Таймс", естественно, чисто "реалистически" разбило мою блоху по всем пунктам, прихватив кстати и преподобного "Penguin News". С той поры, по-видимому, моя счастливая звезда изобретателя-естествоиспытателя, открывшего целый ряд новых творений, закатилась. Подписчики "Мира животных" уже начали высказывать недовольство. Поводом к недовольству послужили мои мелкие заметки о пчеловодстве и птицеводстве. В этих заметках я развил несколько новых своих собственных теорий, которые буквально вызвали панику, так как после нескольких моих весьма простых советов читателям известного пчеловода Петерсона хватил удар, а в Эдинбурге и в Кардиффе все пчелы погибли. Домашнюю птицу постиг мор — словом, все и везде дохло. Подписчики присылали угрожающие письма. Отказывались от подписки. И тогда я набросился на диких птиц. До сих пор отлично помню свой конфликт с редактором "Сельский час", депутатом клерикалом Рорбетом Таббсом. Началось с того, что я вырезал из бразильского журнала "Vida Rural" [Сельская жизнь (порт.)] картинку, изображающую птичку, сидящую на ореховом дереве. Я назвал ее "ореховкой", точно так же, как не поколебался бы назвать птицу, сидящую на рябине, "рябиновкой". Заварилась каша. Таббс послал мне открытку, где напал на меня, утверждая, что это сойка, а вовсе не "ореховка" и что-де "ореховка" — это рабский перевод с немецкого Eichelhaher [Eichel — желудь (нем.)]. Я ответил ему письмом, в котором изложил всю свою теорию относительно "ореховки", пересыпав изложение многочисленными ругательствами и цитатами из Гудмана, мною самим придуманными. Депутат Таббс ответил мне передовицей в "Сельском часе". Мой шеф, мистер Бернштейн, сидел, как всегда, в кафе и читал местные газеты, так как в последнее время зорко следил за заметками и рецензиями на мои увлекательные статьи в "Мире животных". Когда я пришел в кафе, он показал головой на лежащее на столе "Сельский час" и что-то прошептал, посмотрев на меня грустными глазами,— печальное выражение теперь не исчезало из его глаз. Я прочел вслух перед всей публикой: — "Многоуважаемая редакция! Мною замечено, что ваш журнал вводит непривычную и необоснованную зоологическую терминологию, пренебрегая чистотою чешского языка и придумывая всевозможных животных. Я уже указывал, что вместо общепринятого и с незапамятных времен употребляемого названия "сойка" ваш редактор вводит название "желудничка", что является дословным переводом немецкого термина "Eichelhaher"— сойка". — Сойка, — безнадежно повторил за мною издатель. Я же спокойно продолжал читать: — "В ответ на это я получил от редактора вашего журнала "Мир животных" письмо, написанное в крайне грубом, вызывающем тоне и носящее личный характер. В этом письме я был назван невежественной скотиной — оскорбление, как известно, наказуемое. Так порядочные люди не отвечают на замечания научного характера. Это еще вопрос, кто из нас большая скотина. Возможно, что мне не следовало делать свои возражения в открытом письме, а нужно было написать закрытое письмо. Но ввиду перегруженности работой я не обратил внимания на такие пустяки. Теперь же, после хамских выпадов вашего редактора "Мира животных", я считаю своим долгом пригвоздить его к позорному столбу. Ваш редактор сильно ошибается, считая меня недоучкой и невежественной скотиной, не имеющей понятия о том, как называется та или иная птица. Я занимаюсь орнитологией в течение долгих лет и черпаю свои знания не из мертвых книг, но в самой природе, у меня в клетках птиц больше, чем за всю свою жизнь видел ваш редактор, не выходящий за пределы пражских кабаков и трактиров. Но все это вещи второстепенные, хотя, конечно, вашему редактору "Мира животных" не мешало бы убедиться, что представляет собой тот, кого он обзывает скотиной, прежде чем нападки эти выйдут в свет и попадутся на глаза читателям в Моравии, в Фридланде под Мистеком, где до этой статьи у вашего журнала также были подписчики. В конце концов дело не в полемике личного характера с каким-то сумасшедшим, а в том, чтобы восстановить истину. Поэтому повторяю еще раз, что недопустимо выдумывать новые названия, исходя из дословного перевода, когда у нас есть всем известное отечественное — сойка". — Да, сойка,— с еще большим отчаянием в голосе произнес мой шеф. Я спокойно читаю дальше, не давая себя прервать: — "Когда неспециалист и хулиган берется не за свое дело, то это наглость с его стороны. Кто и когда называл сойку ореховкой? В труде "Наши птицы" на странице сто сорок восемь есть латинское название — "Ganulus glandarius В. А.". Это и есть сойка. Редактор вашего журнала безусловно должен будет признать, что я знаю птиц лучше, чем их может знать неспециалист. Ореховка, по терминологии профессора Баера, является не чем иным, как mucifraga carycatectes В., и это латинское "Б" не обозначает, как написал мне ваш редактор, начальную букву слова "болван". Чешские птицеводы знают только сойку обыкновенную, и им не известна ваша "желудничка", придуманная господином, к которому именно и подходит начальная буква "Б", согласно его же теории. Наглые выходки, направленные против личности, сути дела не меняют. Сойка останется сойкой, хотя бы ваш редактор даже наклал в штаны. Последнее явится только лишним доказательством того, что автор письма пишет легкомысленно, не по существу дела, даже если он при этом в возмутительно грубой форме ссылался на Гудмана. Так, например, этот грубиян пишет, что сойка, согласно Брему, страница четыреста пятьдесят два, относится к отряду крокодиловидных, в то время как на этой странице говорится о жулане или сорокопуде обыкновенном (Lanius minorl.) Мало того, этот, мягко выражаясь, невежда ссылается опять на Брема, заявляя, что сойка относится к отряду пятнадцатому, между тем как Брем относит вороновых к отряду семнадцатому, к которому принадлежат и вороны, семейства галок, причем автор письма настолько нагл, что и меня назвал галкой (соlaeus) из семейства сорок, ворон синих, из подотряда болванов неотесанных, хотя на той же странице говорится о сойках лесных и сороках пестрых". — Лесные сойки, — вздохнул мой издатель, схватившись за голову.— Дайте-ка сюда, я дочитаю. Я испугался, услышав, что издатель во время чтения начал хрипеть. — Груздяк, или дрозд черный, турецкий,— прохрипел он,— все равно останется в чешском переводе черным дроздом, а серый дрозд— серым! — Серого дрозда следует называть рябинником, или рябиновкой, господин шеф,— подтвердил я,— потому что он питается рябиной. Мистер Бернштейн отшвырнул газету и залез под бильярд, хрипя последние слова статьи: "Turdus" [Дрозд (лат)], груздяк! — К черту сойку! — орал он из-под бильярда.— Ореховка! Укушу к гребанной матери! Еле-еле его вытащили. Через три дня он скончался в узком семейном кругу от воспаления мозга. Последние его слова перед кончиной в минуту просветления разума были: — Для меня важны не личные интересы, а общее благо. С этой точки зрения и примите мое последнее суждение как по существу, так и...— и икнул. Лейтенант Бонасера замолк на минуту, а затем не без ехидства сказал второму лейтенанту: — Этим я хочу сказать, что каждый может попасть в щекотливое положение и что человеку свойственно ошибаться! Из всего этого Котятко понял только, что ему ставятся на вид его собственные ошибки. Он отвернулся опять к окну и стал мрачно глядеть, как убегают облака. Конвойные с глупым видом переглядывались между собой. Круэллу рассказ заинтересовал больше других. — Нет ничего тайного, что не стало бы явным,— ответила она. — Все рано или поздно вылезает наружу, даже то, что какая-то дурацкая сойка не ореховка. Но очень интересно, что есть люди, которые на такую штуку попадаются. Выдумать животное — вещь нелегкая, но показать выдуманное животное публике — еще труднее. В этот момент патер Брофорд скатился со скамьи и продолжал спать на полу. Второй лейтенант бросил на него растерянный взгляд, а потом, при общем молчании, стал втаскивать его обратно. Никто не пошевелился, чтобы ему помочь. Видно было, что Котятко потерял всякий авторитет, и когда он безнадежным голосом сказал: "Хоть бы помог кто..." — конвойные только посмотрели на него, но и пальцем не пошевельнули. — Вам бы нужно было оставить его дрыхнуть на полу. Я со своим проповедником иначе не поступала. Однажды я оставила его спать в сортире, в другой раз он у меня выспался на шкафу. Бывало, спал и в чужой квартире, в корыте. И где он только не дрых!.. Котятко почувствовал вдруг прилив решительности. Желая показать, что он здесь начальник, он грубо крикнул на Круэллу: — Заткнитесь и не трепитесь больше! Всякая дура, а туда же, лезет со своей болтовней! — Верно. А вы, господин второй лейтенант, Бог, — ответила Круэлла со спокойствием философа, стремящегося водворить мир на земле и во имя этого пускающегося в ярую полемику.— Вы матерь скорбящая. — Господи боже! — сложив руки, как на молитву, воскликнул Бонасера. — Наполни сердце наше любовью ко всем унтер-офицерам, чтобы не глядели мы на них с отвращением! Благослови собор наш в этой арестантской яме с крыльями! Второй лейтенант Котятко побагровел и вскочил с места: — Я запрещаю вам подобного рода замечания, господин лейтенант! — Вы ни в чем не виноваты, — успокаивал его лейтенант Бонасера. — При всем разнообразии родов и видов животных природа отказала им в каком бы то ни было интеллекте; небось вы сами слышали о человеческой глупости. Разве не было бы гораздо лучше, если б вы родились каким-нибудь другим млекопитающим и не носили бы глупого имени человека и капрала? Это большая ошибка, если вы считаете себя самым совершенным и развитым существом. Стоит отпороть вам звездочки, и вы станете нулем, таким же нулем, как все те, которых на всех фронтах и во всех окопах убивают неизвестно во имя чего. Если же вам прибавят еще одну звездочку и сделают из вас новый вид животного, по названию старший унтер, то и тогда у вас не все будет в порядке. Ваш умственный кругозор еще более сузится, и когда вы наконец сложите свою культурно недоразвитую голову на поле сражения, то никто во всей Европе и Азии о вас не заплачет. — Я вас посажу!— с отчаянием и испугом крикнул Котятко. Круэлла улыбнулась: — Очевидно, вы хотели бы посадить нас за то, что мы вас оскорбили? В таком случае вы солгали бы, потому что при вашем умственном багаже вам никак не постичь оскорбления, заключающегося в моих словах, тем более что вы — я готова держать пари на что угодно! — не помните ничего из нашего разговора. Если я назову вас эмбрионом, то вы забудете это слово, не скажу раньше, чем мы доедем до ближайшей станции, но раньше, чем мимо промелькнет ближайший аэропорт. Вы — отмершая мозговая извилина. При всем желании я не могу себе даже представить, что вы когда-нибудь сможете связно изложить, о чем я вам говорил. Кроме того, спросите кого угодно из присутствующих, задел ли я чем-нибудь ваш умственный кругозор и было ли в моих словах хоть малейшее оскорбление. — Безусловно,— подтвердил Бонасера, скрестив руки на груди. — Никто вам ни словечка не сказал, которое вы могли бы плохо истолковать. Всегда получается скверно, когда кто-нибудь почувствует себя оскорбленным... Да мало ли слов, за которые никого нельзя наказывать? Если, к примеру, мы бы вам сказали, что вы — выхухоль, могли бы вы за это на нас рассердиться? Котятко зарычал. Это нельзя было назвать ревом. То был рык, выражавший гнев, бешенство и отчаяние, слившиеся воедино. Этот концертный номер сопровождался тонким свистом, который выводил носом храпевший патер Брофорд. После этого рыка у Котятко наступила полнейшая депрессия. Он сел на лавку, и его водянистые, невыразительные глаза уставились вдаль, на облака. — Господин второй лейтенант, — сказал лейтенант Бонасера, — сейчас, когда вы следите за высокими горами и благоухающими лесами, вы напоминаете мне фигуру Данте. Те же благородные черты поэта, человека, чуткого сердцем и душой, отзывчивого ко всему возвышенному. Прошу вас, останьтесь так сидеть, это вам очень идет! Как проникновенно, без тени деланности, жеманства таращите вы глаза на расстилающийся пейзаж. Несомненно, вы думаете о том, как будет красиво здесь весною, когда по этим пустым местам расстелется ковер пестрых полевых цветов... — Орошаемый ручейком,— подхватила Круэлла. — А на пне сидит господин капрал, слюнявит карандаш и пишет стишки в журнал "Маленький читатель"!! Котятко впал в полнейшую апатию. Антонио Бонасера стал уверять его, что он видел изваяние его капральской головы на выставке скульпторов. — Простите, господин второй лейтенант, а вы не служили ли моделью скульптору Штурсе? Котятко взглянул на лейтенанта и ответил печально и сокрушенно: — Не служил. Бонасера замолк и растянулся на лавке. Конвойные начали играть с Круэллой в карты. Котятко с отчаяния стал заглядывать в карты через плечи играющих и даже позволил себе сделать замечание, что Круэлла пошла с туза, а ей не следовало козырять: тогда бы у неё для последнего хода осталась семерка. — В прежние времена, — отозвалась Круэлла де Виль, — в трактирах были очень хорошие надписи на стенах, специально насчет советчиков. Помню одну надпись: "Не лезь, советчик, к игрокам, не то получишь по зубам". Воинский самолет приземлялся к аэропорту, где инспекция должна была обходить самолеты. Самолет затормозил и остановился. — Я так и знал, — сказал беспощадный лейтенант, бросив многозначительный взгляд на Котятко, — инспекция уже тут... В самолет вошла инспекция. Начальником воинского поезда по назначению штаба был офицер запаса — доктор Шепард. Для исполнения столь бестолковых дел всегда назначали офицеров запаса. Шепард совсем потерял голову. Он вечно не мог досчитаться одного вагона, хотя до войны был преподавателем математики в реальном училище. Кроме того, подсчет команды по отдельным вагонам, произведенный на последней станции, расходился с итогом, подведенным после посадки на йоркском вокзале. Когда он просматривал опись инвентаря, оказывалось, что неизвестно откуда взялись две лишние полевые кухни. Войдя вместе со своим сопровождающим в арестантский самолет и просмотрев бумаги, он принял рапорт от несчастного Котятко, что тот везет двух арестантов и что у него столько-то и столько-то человек команды. Затем начальник поезда сравнил правильность рапорта с данными в документах и осмотрел купе. — А кого еще везете? — строго спросил он, указывая на патера, который спал на животе, вызывающе выставив заднюю часть прямо на инспекторов. — Осмелюсь доложить, господин капитан, — заикаясь, пролепетал Котятко. — Этот, эт... — Какой еще там "этотэт?"— недовольно заворчал Шепард. — Выражайтесь яснее. — Господин капитан,— ответила за вторго лейтенанта Круэлла де Виль, — человек, который спит на животе, какой-то пьяный господин патер. Он к нам пристал и влез в вагон, а мы не могли его выкинуть, потому что как-никак — начальство, и это было бы нарушением субординации. Вероятно, он перепутал штабной самолет с арестантским. Шепард вздохнул и заглянул в свои бумаги. В бумагах не было даже намека на патера, который должен был лететь этим самолетом в Кейптаун. У инспектора задергался глаз. На предыдущей остановке у него вдруг прибавились артиллерийске пушки, а теперь — пожалуйте! — в арестантском самолете ни с того ни с сего родился патер. Начальник поезда не придумал ничего лучшего, как приказать Котятко, чтобы тот перевернул спящего на животе патера на спину, так как в настоящем положении было невозможно установить его личность. Второй лейтенант после долгих усилий перевернул патера на спину, причем последний проснулся и, увидев перед собой офицера, сказал: — Ah, Freddie, great, what's new? Got dinner ready? [А, Фреди, здорово, что нового? Ужин готов? (англ.)] После этого он опять закрыл глаза и повернулся к стене. Шепард моментально узнал в нем вчерашнего обжору из Офицерского собрания, известного объедалу на всех офицерских банкетах, и тихо вздохнул. — За это пойдете на рапорт, — сказал он Котятко и направился к выходу. Круэлла задержала его: — Господин капитан, мне здесь не полагается находиться. Я должна была быть под арестом до одиннадцати, потому что срок мой вышел уже сегодня. Я посажена под арест на три дня и теперь уже должна лететь с остальными в военно-транспортном самолете. Ввиду того, что одиннадцать часов уже давно прошли, покорнейше прошу, господин капитан, высадить меня или перевести в военно-транспортный самолет, где мне надлежит быть, или же направить к господину майору Паттерсону. — Фамилия?— спросил Шепард, снова заглядывая в свои бумаги. — Круэлла де Виль, господин капитан. — Мгм... вы, значит, та самая Круэлла де Виль, — буркнул Шепард. — Действительно, вы должны были выйти из-под ареста в одиннадцать, но майор Паттерсон просил меня безопасности ради не выпускать вас до самого Кейптауна, чтобы вы в полете опять чего-нибудь не натворили. После ухода инспекции Котятко не мог удержаться от язвительного замечания: — Вот видите, Круэлла, ни черта вам не помогло обращение к высшей инстанции! Ни черта оно не стоило! Дерьмо цена ему! Захочу, могу вами обоими печку растопить. — Господин второй лейтенант, — грубо прервал его Бонасера. — Бросаться направо и налево дерьмом — аргументация более или менее убедительная, но интеллигентный человек даже в состоянии раздражения или в споре не должен прибегать к подобным выражениям. Что же касается смешных угроз, будто вы могли нами обоими печку растопить, та почему же, черт возьми, вы до сих пор этого не сделали, имея к тому полную возможность? Вероятно, в этом сказалась ваша духовная зрелость и необыкновенная деликатность. — Довольно с меня! — вскочил второй лейтенант Котятко. — Я вас обоих в тюрьму могу упрятать! — За что же, голубчик? — насмешливо спросил лейтенант Бонасера. — Это уж мое дело, за что,— храбрился Котятко. — Ваше дело? — переспросила с улыбкой Круэлла. — Так же, как и наше. Это как в картах: "Деньги ваши будут наши". Скорее всего, сказала бы я, на вас повлияло упоминание о том, что вам придется явиться на рапорт, а вы начинаете кричать на нас, явно злоупотребляя служебным положением. — Грубияны вы, вот что! — закричал Котятко, набравшись храбрости и делая страшное лицо. — Знаете, что я вам скажу, господин второй лейтенант, — веско сказала Круэлла. — Я дизайнерша, и до войны работала с одеждой, и не знаю случая, чтобы ругань приводила к чему-нибудь хорошему! Несколько лет тому назад, помню, был у нас в Лондоне модельер из Колумбии по фамилии Гонсалес. Работал он сверхурочно. Его бы уж давно отпустили домой в чине директора, но, как говорится, нянька его в детстве уронила. Придирался он ко мне, приставал как банный лист; то это не так, то то не по предписанию... — Видите, вас все-таки оскорбляли, — не без удовлетворения отметил Котятко, — вот и выходит, что вы и есть настоящая модница... — Не будьте таким грозным, — взял слово Бонасера. — Поразмыслите-ка лучше о своем конце. Только что инспекция вам сказала, что вы должны явиться на рапорт. Не мешало бы вам приготовиться к этому серьезному моменту и взвесить всю бренность вашего капральского существования. Что, собственно, представляете вы собою по сравнению со вселенной, если принять во внимание, что самая близкая неподвижная звезда находится от этого воинского самолета на расстоянии в двести семьдесят пять тысяч раз большем, чем солнце, и ее параллакс равен одной дуговой секунде. Если представить себе вас во вселенной в виде неподвижной звезды, вы безусловно были бы слишком ничтожны, чтобы вас можно было увидеть даже в самый сильный телескоп. Для вашей ничтожности во вселенной не существует понятия. За полгода вы описали бы на небосводе такую крохотную дугу, а за год эллипс настолько малых размеров, что их нельзя было бы выразить цифрой, настолько они незначительны. Ваш параллакс был бы величиной неизмеримо малой! — В таком случае, — заметила Круэлла, — господин второй лейтенант может гордиться тем, что его никто не в состоянии измерить. Что бы с ним ни случилось на рапорте, господин второй лейтенант должен оставаться спокойным и не горячиться, так как всякое волнение вредит здоровью, а в военное время каждый должен беречься! Невзгоды, связанные с войной, требуют, чтобы каждая отдельная личность была не дохлятиной, а чем-нибудь получше. И если вас, господин второй лейтенант, посадят,— продолжала Круэлла с милой улыбкой,— в случае, если над вами учинят подобного рода несправедливость, вы не должны терять бодрости духа, и пусть они остаются при своем мнении, а вы при своем! — Нынче, говорят, многих вешают и расстреливают, — сказал один из конвойных.— Недавно читали нам на плацу приказ, что в Пенсильвании расстреляли одного запасного, Брука, за то, что он вспылил, прощаясь с женою в Лестере, когда капитан рубанул шашкой его мальчонку, сидевшего на руках у матери. Всех политических вообще арестовывают. Одного редактора из Буркина-Фасо расстреляли. Ротный нам говорил, что и остальных это ждет. — Всему есть границы, — двусмысленно сказал лейтенант Бонасера. Не лишенное приятности повествование было прервано громким кряхтением, доносившимся с лавки, где спал патер Брофорд. Патер просыпался во всей своей красе и великолепии. Его пробуждение сопровождалось теми же явлениями, что утреннее пробуждение молодого великана Гаргантюа, описанное старым веселым Рабле. Старик патер пускал ветры, рыгал и зевал во весь рот. Наконец он сел и удивленно спросил: — Что за черт, где это я? Котятко, увидев, что начальство пробуждается, подобострастно ответил: — Господин патер, вы изволите находиться в арестантском вагоне. На лице патера мелькнуло удивление. С минуту он сидел молча и напряженно соображал, но безрезультатно. Между событиями минувшей ночи и пробуждением его в вагоне с решетками на окнах простиралось море забвения. Наконец он спросил капрала, все еще стоявшего перед ним в подобострастной позе: — А по чьему приказанию меня, как какого-нибудь.... — Безо всякого приказания, господин патер. Патер встал и зашагал между лавками, бормоча, что он ничего не понимает. Потом он опять сел и спросил: — А куда мы, собственно, летим? — В Кейптаун. — А зачем мы летим в Кейптаун? — Туда переведена вся наша Первая бронетанковая дивизия. Патер снова принялся усиленно размышлять о том, что с ним произошло, как он попал в вагон и зачем он, собственно, летит в Кейптаун именно с Первой бронетанковой дивизией и под конвоем. Наконец он протрезвился настолько, что разобрал, что перед ним сидит лейтенант Бонасера. Он обратился к нему: — Вы человек интеллигентный; может быть, вы объясните мне попросту, ничего не утаивая, каким образом я попал к вам? — С удовольствием, — охотно согласился лейтенант. — Вы просто-напросто примазались к нам утром при посадке в самолет, так как были под мухой. Котятко строго взглянул на лейтенанта. — Вы влезли к нам в самолет, — продолжал Бонасера, — таковы факты. Вы легли на лавку, а Круэлла подложила вам под голову свой тренч. На предыдущей станции при проверке поезда вас занесли в список офицерских чинов, находящихся в поезде. Вы были, так сказать, официально обнаружены, и из-за этого наш второй лейтенант должен будет явиться на рапорт. — Так, так,— вздохнул патер.— Значит, на ближайшей станции мне нужно будет пересесть в штабной самолет. А что, обед уже разносили? — Обед будет только в Паарле, господин патер, — вставил Котятко. — Так, значит, это вы подложили мне под голову тренч? — обратился патер к Круэлле. — Большое вам спасибо. — Да не за что,— ответила Круэлла. — Я поступила так, как должен поступать каждый солдат, когда видит, что у начальства нет ничего под головой и что оно.... того. Солдат должен уважать свое начальство, даже если оно немного и не того. У меня с проповедниками большой опыт, потому как я была в помощниках у проповедника Джерри Феррари. Народ они веселый и сердечный. Патер Брофорд в припадке демократизма, вызванного похмельем, вынул сигарету и протянул ее Круэлле. — Кури! Ты, говорят, из-за меня должен явиться на рапорт? — обратился он к Котятко. — Ничего, брат, не бойся. Я тебя выручу. Ничего тебе не сделают. А тебя,— сказал он Круэлле,— я возьму с собой; будешь у меня жить, как у Христа за пазухой. На него нашел новый припадок великодушия, и он насулил всем всяческих благ: вольноопределяющемуся обещал купить шоколаду, конвойным — ром, Котятко обещал перевести в фотографическое отделение при штабе Седьмой кавалерийской дивизии и уверял всех, что он их освободит и всегда их будет помнить. И тут же стал угощать сигаретами из своего портсигара не только Круэллу, но и остальных, заявив, что разрешает всем арестантам курить, и обещает позаботиться о том, чтобы наказание им всем было сокращено и чтобы они вернулись к нормальной военной жизни. — Не хочу, чтобы вы меня поминали лихом, — сказал он.— Знакомств у меня много, и со мной вы не пропадете. Вообще вы производите на меня впечатление людей порядочных, угодных Господу Богу. Если вы и согрешили, то за свои грехи расплачиваетесь и, как я вижу, с готовностью и безропотно сносите испытания, ниспосланные на вас Богом. На основании чего вы подверглись наказанию? — обратился он к Круэлле. — Бог меня покарал, — с улыбкой ответила Круэлла, — избрав своим орудием полковой рапорт, господин патер, по случаю не зависящего от меня опоздания в дивизию. — Бог бесконечно милостив и справедлив,— торжественно возгласил патер. — Он знает, кого наказывает, ибо являет нам тем самым свое провидение и всемогущество. А вы за что сидите, лейтенант? — Всемилостивому создателю благоугодно было ниспослать на меня рак легких, и я возгордился, — ответил Бонасера. — По отбытии наказания буду прикомандирован к полковой кухне. — Что бог ни делает, все к лучшему,— с пафосом провозгласил патер, заслышав о кухне.— Порядочный человек и на кухне может сделать себе карьеру. Интеллигентных людей нужно назначать именно на кухню для большего богатства комбинаций, ибо дело не в том, как варить, а в том, чтобы с любовью все это комбинировать, приправу, например, и тому подобное. Возьмите, например, подливки. Человек интеллигентный, приготовляя подливку из лука, возьмет сначала всякой зелени понемногу, потушит ее в масле, затем прибавит кореньев, перцу, английского перцу, немного мускату, имбирю. Заурядный же, простой повар разварит луковицу, а потом бухнет туда муки, поджаренной на говяжьем сале,— и готово. Я хотел бы видеть вас в офицерской кухне... Патер выдержал паузу и перешел к разбору поваренной проблемы в Ветхом и Новом Завете, упомянув, что в те времена особое внимание обращали на приготовление вкусных яств после богослужений и церковных празднеств. Затем он предложил что-нибудь спеть, и Круэлла с охотой, но, как всегда, не к месту затянула:

Идет Марина Из Годонина. За ней вприпрыжку С вином под мышкой Несется поп — Чугунный лоб.

Но патер нисколько не рассердился. — Если бы было под рукой хоть немножко рому, то и вина не нужно, — сказал он, дружелюбно улыбаясь,— а что касается Марины, то и без нее обойдемся. С ними только грех один. Котятко полез в карман шинели и осторожно вытащил плоскую фляжку с ромом. — Осмелюсь предложить, господин патер, — по голосу было ясно, как тяжела ему эта жертва,— не сочтите за обиду-с... — Не сочту, голубчик,— ответил тот, и в голосе его зазвучали радостные нотки. — Пью за наше благополучное путешествие. — Иисус Мария! — вздохнул Котяко, видя, как после солидного глотка обер-фельдкурата исчезла половина содержимого фляжки. — Ах вы, такой-сякой, — пригрозил ему патер Брофорд, улыбаясь и многозначительно подмигивая вольноопределяющемуся.— Ко всему прочему вы еще упоминаете имя божье всуе! За это он вас должен покарать. — Патер снова хватил из фляжки и, передавая ее Круэлле, скомандовал:— Прикончить! — Приказ есть приказ, — добродушно сказала Круэлла лейтенанту Котятко, возвращая ему пустую фляжку. В глазах Котяко появился тот особый блеск, который можно наблюдать только у душевнобольных. — А теперь я чуточку вздремну до Паарла, — объявил патер. — Разбудите меня, как только приедем в Паарл... И Патер уснул безмятежным сном. — В Восьмой дивизии, — ввязался в разговор один из конвойных,— капитан еще до войны пропил всю полковую казну, за что его и выперли с военной службы. Нынче он опять капитан. Один фельдфебель украл казенное сукно на петлицы, больше двадцати штук, а теперь подпрапорщик. А вот одного простого солдата недавно в Намибии расстреляли за то, что он съел в один присест целую банку консервов, которую ему выдали на три дня. — Это к делу не относится, — заявил Котятко. — Но что правда, то правда: взять в долг у бедного капрала два золотых, чтобы дать на чай,— это уж... — Вот вам ваш золотой, — сказала Круэлла. — Я не хочу наживаться за ваш счет. А если получу от патера второй, тоже верну вам, чтобы вы не плакали. Вам бы должно льстить, что начальство берет у вас в долг на расходы. — Вы-то уж, наверно, наделали бы в штаны, — защищался Котятко. — Дура несчастная! — Во время боя не один в штаны наложит,— заметил кто-то из конвоя.— Недавно в Йорке нам один раненый рассказывал, что он сам во время наступления наделал в штаны три раза подряд. В первый раз, когда вылезли из укрытия на площадку перед проволочными заграждениями, во второй раз, когда начали резать проволоку, и в третий раз, когда русские ударили по ним в штыки и заорали "ура". Тут они прыгнули назад в укрытие, и во всей роте не было ни одного, кто бы не наложил в штаны. А один убитый остался лежать на бруствере, ногами вниз; при наступлении ему снесло полчерепа, словно ножом отрезало. Этот в последний момент так обделался, что у него текло из штанов по башмакам и вместе с кровью стекало в траншею, аккурат на его же собственную половинку черепа с мозгами. Тут, брат, никто не знает, что с тобой случится. — А иногда, — подхватила Круэлла, — человека в бою вдруг так затошнит, что сил нет. В Лондоне, в трактире "Панорама" — один из команды выздоравливающих, раненный под Мафикенгом, рассказывал, как они где-то под какой-то крепостью пошли в штыки. Откуда ни возьмись, полез на него русский солдат, парень-гора, штык наперевес, а из носу у него катилась здоровенная сопля. Бедняга только взглянул на его носище с соплей, и так ему сделалось тошно, что пришлось бежать в полевой лазарет. Его там признали за холерного и послали в холерный барак в Блумфонтейне, а там уж он действительно заразился холерой... — А кем он был: рядовым или лейтенантом? — осведомился лейтенант Бонасера. — Лейтенантом, — спокойно ответила Круэлла. — То же самое могло случиться и с каждым лейтенантом,— глупо заметил капрал и при этом с победоносным видом посмотрел на Бонасеру, словно говоря: "Что, выкусил? И крыть нечем". Но Бонасера не ответил и улегся на скамейку. Самолет приземлялся к Кейптауну. Кто не спал, смотрел из окна на проволочные заграждения и укрепления под Кейптауном. Самолет затормозил мимо какого-то аэропорта, и оттуда, постепенно замирая, доносились звуки британского гимна. Оркестр был выслан на станцию, вероятно, по ошибке, так как поезд через порядочный промежуток времени остановился в другом аэропорту, где эшелон ожидали обед и торжественная встреча. Торжественные встречи теперь уже были не те, что в начале войны, когда отправляющиеся на фронт солдаты объедались на каждой станции и когда их повсюду встречали одетые в идиотские белые платья девочки с еще более идиотскими лицами и такими же идиотскими букетами в руках. Но глупее всего, конечно, были приветственные речи тех дам, мужья которых теперь корчат из себя ура-патриотов и республиканцев. Торжественная делегация состояла из трех дам — членов южноафриканского общества Красного Креста, двух дам — членов какого-то военного кружка, венских дам и девиц, одного официального представителя венского магистрата и одного военного. Из воинских самолетов выглядывали солдаты, на лицах у них была написана полная безнадежность, как у идущих на виселицу. Видно было, как самолеты жрут пряники, но на их лицах по-прежнему застыла безнадежность. Круэлла вышла из самолета и, идя к аэропорту, увидела майора Паттерсона, прохаживавшегося взад и вперед по полотну в ожидании, что в офицерской кухне и на его долю что-нибудь останется. Майор Паттерсон попал в весьма неприятную ситуацию, так как временно у него и у майора Эшби был один общий денщик. Этот парень заботился только о своем хозяине и проводил полнейший саботаж, когда дело касалось майора Паттерсона. — Кому вы это несете, Круэлла? — удивленно спросил майор, когда Круэлла положила наземь целую кучу вещей, завернутых в тренч, — добычу, взятую с боем из офицерской кухни. Круэлла замялась было на мгновение, но быстро нашлась и с открытым и ясным лицом спокойно ответила: — Это для вас, мистер Паттерсон. Не могу вот только найти, где ваш дом, и, кроме того, не знаю, не будет ли комендант самолета возражать против того, чтобы я шла с вами, — это такая свинья. Майор Паттерсон вопросительно и мягко взглянул на Круэллу. Та продолжала интимно и добродушно: — Настоящая свинья, мистер Паттерсон! Когда он обходил самолет, я ему немедленно доложила, что уже одиннадцать часов, время свое я отсидел, и мое место в воинском самолете либо с вами. А он меня страшно грубо оборвал: дескать, не рыпайся и оставайся там, где сидишь. Сказал, что по крайней мере я опять не осрамлю вас в пути. Мистер Паттерсон! — Круэлла печально и страдальчески скривила рот.— Да разве я вас когда-нибудь срамила! Майор Паттерсон вздохнул. — Ни разу этого не было, чтобы я вас осрамила, — продолжала Круэлла. — Если что и произошло, то это лишь по моей глупости! Я никогда ничего не делала нарочно, мистер Паттерсон. Я всегда старалась, как бы все сделать половчее да получше. Разве я виновата, что вместо пользы для нас обоих получались лишь горе да мука? — Не плачьте, Круэлла, — мягко и тепло сказал майор Паттерсон, когда оба подходили к аэропорту. — Я все устрою, чтобы вы опять были со мной. — Я не плачу, мистер Паттерсон! Только очень уж мне обидно: мы с вами самые разнесчастные люди на этой войне и во всем мире, и оба в этом не виноваты. Как жестока судьба, когда подумаешь, что я, отроду такая старательная! — Все нормально, Круэлла. — Мистер Паттерсон, если бы не субординация, я бы сказала, что нипочем не могу успокоиться... — Ну, тогда залезайте в вагон, Круэлла. — Так точно, уже лезу, мистер Паттерсон. В военном лагере в Кейптауне царила ночная тишина. Солдаты в бараках потели от невыносимой жары, в то время как в натопленных офицерских квартирах окна были раскрыты настежь. Около отдельных объектов раздавались шаги часовых, ходьбой разгонявших сон. Внизу над рекой сиял огнями завод мясных консервов Её величества. Там шла работа днем и ночью: перерабатывались на консервы всякие отбросы. В лагерь ветром доносило вонь от гниющих сухожилий, копыт и костей, из которых варились суповые консервы. Кейптаун сиял огнями. С другой стороны города сияла огнями район Матрусфонтейн. Во всем городе, играли цыганские капеллы, пели, пили. Кафе и рестораны были ярко освещены. Местная буржуазия и чиновничество водили с собой в кафе и рестораны своих жен и взрослых дочерей, и весь Кейптаун, представлял собой не что иное, как один сплошной огромный бордель! В одном из офицерских бараков Круэлла поджидала своего майора Паттерсона, который пошел вечером в городской театр и до сих пор еще не возвращался. Круэлла сидела на постланной постели майора, а напротив, на столе, сидел денщик майора Кэнфилда. Майор Кэнфилд вернулся с фронта в дивизию, после того как в Ботсване, в Морвамоси, блестяще доказал свою бездарность. Ходили слухи, что он приказал разобрать и уничтожить понтонный мост, прежде чем половина его батальона перебралась на другую сторону реки. В настоящее время он был назначен начальником военного стрельбища в Кейптауне и, помимо того, исполнял какие-то функции в хозяйственной части военного лагеря. Среди офицеров поговаривали, что теперь майор Кэнфилд поправит свои дела. Комнаты Паттерсона и Кэнфилда находились в одном коридоре. Денщик майора Кэнфилда, Трэверс, невзрачный, изрытый ветрянкой юнец, болтал ногами и ругался: — Чтобы это могло означать— старый черт не идет и не идет?.. Интересно бы знать, где этот старый хрыч целую ночь шатается? Мог бы по крайней мере оставить мне ключ от комнаты. Я бы завалился на постель и такого бы веселья задал! У нас там вина уйма. — Он, говорят, ворует, — проронила Круэлла, беспечно попивая вишневый сок своего майора, так как тот запретил ей пить в комнате вино. — Ты-то небось должен знать, откуда у вас вино. — Куда прикажет, туда и хожу, — тонким голоском сказал Трэверс. — Напишет требование на вино для лазарета, а я получу и принесу домой... — А если бы он приказал обокрасть полковую кассу, ты бы тоже это сделал? — спросила Круэлла. — За глаза-то ты ругаешься, а перед ним дрожишь как осиновый лист. Трэверс заморгал своими маленькими глазками. — Я бы еще подумал. — Нечего тут думать, молокосос ты этакий! — прикрикнула на него Круэлла, но мигом осеклась. Открылась дверь, и вошел майор Паттерсон. Майор находился в прекрасном расположении духа, что нетрудно было заметить по надетой задом наперед фуражке. Трэверс так перепугался, что позабыл соскочить со стола, и, сидя, отдавал честь, к тому же еще запамятовал, что на нем нет фуражки. — Имею честь доложить, мистер Паттерсон, все в полном порядке, — отрапортовала Круэлла, вытянувшись во фронт по всем правилам, хотя у неё в руке была кружка с недопитым соком. Однако майор Паттерсон не обратил на Круэллу ни малейшего внимания и направился прямо к Трэверсу, который, вытаращив глаза, следил за каждым его движением и по-прежнему отдавал честь, сидя на столе, — Майор Франклин Паттерсон, — представился майор, подходя к Трэверсу не совсем твердым шагом.— А как ваша фамилия? Трэверс молчал. Паттерсон пододвинул себе стул, уселся против Трэверс и, глядя на него снизу вверх, сказал: — Круэлла, принесите-ка мне из чемодана служебный револьвер. Все время, пока Круэлла рылась в чемодане, Трэверс молчал и только с ужасом смотрел на майор. Если б он в состоянии был осознать, что сидит на столе, то ужаснулся бы еще больше, так как его ноги касались колен сидящего напротив майора. — Как зовут, я спрашиваю?! — заорал майор, глядя снизу вверх на Трэверса. Но тот молчал. Как он объяснил позднее, при внезапном появлении Паттерсон на него нашел какой-то столбняк. Он хотел соскочить со стола, но не мог, хотел ответить — и не мог, хотел опустить руку, но рука не опускалась. — Мистер Паттерсон, — раздался голос Круэллы. — Револьвер не заряжен! — Так зарядите его. — Патронов нет, майор Паттерсон, и его будет трудновато снять со стола. С вашего разрешения, майор Паттерсон, этот Трэверс — денщик господина майора Кэнфилда. У него всегда, как только увидит кого-нибудь из господ офицеров, язык отнимается. Он вообще стесняется говорить. Совсем забитый ребенок. Одним словом — молокосос. Господин майор Кэнфилд оставляет его в коридоре, когда сам уходит в город. Вот он, бедняга, и шатается по денщикам. Главное — было бы чего пугаться, а ведь он ничего такого не натворил. Круэлла плюнула; в его тоне чувствовалось крайнее презрение к трусости Трэверса и к его неумению держаться по-военному. — Мистер Паттерсон, — доложила Круэлла, — похоже он обмочился. Прикажете его выбросить? — Выбросьте его, Круэлла. Круэлла вывела трясущегося Трэверса в коридор, закрыла за собой дверь и сказала ему: — Я тебя спасла от смерти, ты, балбесина! Когда вернется господин майор Кэнфилд, принеси мне за это потихоньку бутылочку южноафриканского вина. Кроме шуток, я спасла тебе жизнь! Когда мой майор надерется, с ним того и жди беды. В таких случаях одна только я могу с ним сладить и никто другой! — Я... — начал было Трэверс. — Ссыкло ты, вот ты кто! — презрительно оборвала его Круэлла. — Сядь на пороге и жди, пока придет твой майор Кэнфилд, кретин! — Наконец-то! — встретил Круэллу майор Паттерсон. — Идите, идите, мне нужно с вами поговорить. Да не вытягивайтесь так по-дурацки во фронт! Садитесь-ка, Круэлла, и слушайте внимательно. Знаете, где в Матрусфонтейне Рассел-Стрит? Отлично! Запишите-ка себе на бумажке: Рассел-Стрит, номер шестнадцать. В том доме внизу скобяная торговля. Знаете, что такое скобяная торговля?.. Превосходно! Этот магазин принадлежит одному индийцу по фамилии Дешмукх. Над магазином находится квартира, и он там живет, слыхали? Слыхали — отлично! Записали, что фамилия этого субъекта Дешмукх? Хорошо. Итак, завтра утром, часов этак в десять, вы отправитесь в Матрусфонтейн, разыщете этот дом, подыметесь на второй этаж и передадите госпоже Дешмукх вот это письмо. Майор Паттерсон развернул бумажник и протянул Круэлле, зевая, белый запечатанный конверт, на котором не было никакого адреса. — Дело чрезвычайно важное, Круэлла, — наставлял майор. — Осторожность никогда не бывает излишней, а потому, как видите, на конверте нет адреса. Всецело полагаюсь на вас и уверен, что вы доставите письмо в полном порядке. Да, запишите еще, что эту даму зовут Зульфия. Запишите: "Госпожа Зульфия Дешмукх". Имейте в виду, что письмо это вы должны вручить ей секретно и при любых обстоятельствах. И ждать ответа. Там в письме написано, что вы подождете ответа. Что вы хотели сказать? — А если мне ответа не дадут, мистер Паттерсон, что тогда? — Скажите, что вы во что бы то ни стало должны получить ответ, — сказал майор, зевнув во весь рот. — Ну, я пойду спать, я здорово устал. Сколько было выпито! После такого вечера и такой ночи, думаю, каждый устанет. Майор Паттерсон сначала не имел намерения где-либо задерживаться. К вечеру он пошел из лагеря в город, собираясь попасть лишь в индийский театр в Кейптауне, где давали какую-то оперетку. Первые роли там играли толстые артистки-индийки, обладавшие тем громадным достоинством, что во время танца они подкидывали ноги выше головы и не носили ни трико, ни панталон, а для вящей приманки господ офицеров выбривали себе волосы, как татарки. Галерка этого удовольствия, понятно, была лишена, но тем большее удовольствие получали сидящие в партере артиллерийские офицеры, которые, чтобы не упустить ни одной детали этого захватывающего зрелища, брали в театр артиллерийские призматические бинокли. Майора Паттерсона, однако, это интересное свинство не увлекало, так как взятый им напрокат в театре бинокль не был axpoмaтичecким, и вместо бедер он видел лишь какие-то движущиеся фиолетовые пятна. В антракте его внимание больше привлекла дама, сопровождаемая господином средних лет, которого она тащила к гардеробу, с жаром настаивая на том, чтобы немедленно идти домой, так как смотреть на такие вещи она больше не в силах. Женщина достаточно громко говорила по-английски, а ее спутник отвечал по-индийски: — Да, мой ангел, идем, ты права. Это действительно неаппетитное зрелище. — This is horrible! [Это отвратительно! (англ.)] — возмущалась дама, в то время как ее кавалер подавал ей манто. В ее глазах, в больших темных глазах, которые так гармонировали с ее прекрасной фигурой, горело возмущение этим бесстыдством. При этом она взглянула на майора Паттерсона и еще раз решительно сказала: — Horrible, really horrible! [Отвратительно, в самом деле отвратительно! (англ.)] Этот момент решил завязку короткого романа. От гардеробщицы майор Паттерсон узнал, что это супруги Дешмукх и что у Дешмукха на Рассел-Стрит, номер шестнадцать, скобяная торговля. — А живет он с Зульфией во втором этаже,— сообщила гардеробщица с подробностями старой сводницы. — Она англичанка из Блумфонтейна, а он индиец. Здесь все перемешались! Майор Паттерсон взял из гардероба шинель и пошел в город. Там в ресторане "Кукловод" он встретился с офицерами Первой бронетанковой дивизии. Говорил он мало, но зато много пил, молча раздумывая, что бы ему такое написать этой строгой, высоконравственной и красивой даме, к которой его влекло гораздо сильнее, чем ко всем этим обезьянам, как называли опереточных артисток другие офицеры. В весьма приподнятом настроении он пошел в маленькое кафе "У Льва", занял отдельный кабинет, выгнав оттуда какую-то ботсванку, которая сказала, что разденется донага и позволит ему делать с ней, что он только захочет, велел принести чернила, перо, почтовую бумагу и бутылку коньяка и после тщательного обдумывания написал следующее письмо, которое, по его мнению, было самым удачным из когда-либо им написанных: "Милостивая государыня! Я присутствовал вчера в городском театре на представлении, которое вас так глубоко возмутило, В течение всего первого действия я следил за вами и за вашим супругом. Как я заметил..." "Надо как следует напасть на него. По какому праву у этого субъекта такая очаровательная жена? — сказал сам себе майор Паттерсон. — Ведь он выглядит, словно бритый павиан..." И он написал: "Ваш супруг не без удовольствия и с полной благосклонностью смотрел на все те гнусности, которыми была полна пьеса, вызвавшая в вас, милостивая государыня, чувство справедливого негодования и отвращения, ибо это было не искусство, но гнусное посягательство на сокровеннейшие чувства человека..." "Бюст у нее огромный и изумительный,— подумал майор Паттерсон. — Эх, была не была!" "Простите меня, милостивая государыня, за то, что, будучи вам неизвестен, я тем не менее откровенен с вами. В своей жизни я видел много женщин, но ни одна из них не произвела на меня такого впечатления, как вы, ибо ваше мировоззрение и ваше суждение совершенно совпадают с моими. Я глубоко убежден, что ваш супруг — чистейшей воды эгоист, который таскает вас с собой..." "Не годится",— сказал про себя майор Паттерсон, зачеркнул "Dragging with himself" [Таскает с собой (англ.)] и написал: "...который в своих личных интересах водит вас, сударыня, на театральные представления, отвечающие исключительно его собственному вкусу. Я люблю прямоту и искренность, отнюдь не вмешиваюсь в вашу личную жизнь и хотел бы поговорить с вами интимно о чистом искусстве..." "Здесь в отелях это будет неудобно. Придется везти ее в Фрейзерберг, — подумал майор. — Ничего, возьму тогда командировку". "Поэтому я осмеливаюсь, сударыня, просить вас указать, где и когда мы могли бы встретиться, чтобы иметь возможность познакомиться ближе. Вы не откажете в этом тому, кому в самом недалеком будущем предстоят трудные военные походы и кто в случае вашего великодушного согласия сохранит в пылу сражений прекрасное воспоминание о душе, которая понимала его так же глубоко, как и он понимал ее. Ваше решение будет для меня приказанием. Ваш ответ — решающим моментом в моей жизни!" Он подписался, допил коньяк, потребовал себе еще бутылку и, потягивая рюмку за рюмкой, перечитал письмо, прослезившись над последними строками. Было уже девять часов утра, когда Круэлла разбудила майора Паттерсона. — Мистер Паттерсон, — вы проспали службу, а мне пора идти с вашим письмом в Матрусфонтейн. Я вас будила уже в семь часов, потом в половине восьмого, потом в восемь, когда все ушли на занятия, а вы только на другой бок повернулись. Мистер Паттерсон, а, мистер Паттерсон!.. Пробурчав что-то, майор Паттерсон хотел было опять повернуться на другой бок, но ему это не удалось: Круэлла трясла его немилосердно и орала над самым ухом:. — Мистер Паттерсон, так я пойду отнесу это письмо в Матрусфонтейн! Майор зевнул. — Письмо?.. Ах да! Но это секрет, понимаете? Наша тайна... Go... [Идите... (нем.)] Майор завернулся в одеяло, которое с него стащила Круэлла, и снова заснул. А Круэлла отправилась в Матрусфонтейн. Найти Рассел-Стрит и дом номер шестнадцать было бы не так трудно, если бы навстречу не попался старый летчик Марти Бекахус, который был прикомандирован к артиллеристам, размещенным в казармах у Седерберга. Несколько лет тому назад Бекхаус жил в Лондоне, на Риджент-Стрит, и по случаю такой встречи не оставалось ничего иного, как зайти в трактир "У Толедского Быка" в Кейптауне, где работала знакомая кельнерша, немка Партер, которой были должны все англичане-артиллеристы, когда-либо жившие в лагере. Летчик Бекхаус, старый пройдоха, в последнее время состоял при ней кавалером и держал на учете все маршевые роты, которым предстояло сняться с лагеря. Он вовремя обходил всех англичан-артеллеристов и напоминал, чтобы они не исчезли в прифронтовой суматохе, не уплатив долга. — Тебя куда, собственно, несет? — спросил Бекхаус после первого стакана доброго винца. — Это секрет,— ответила Круэлла. — но тебе, как старой приятельнице, могу сказать... Она разъяснила ему все до подробностей, и Бекхаус заявил, что он, как старый летчик, Круэллу покинуть не может и пойдет вместе с ней вручать письмо. Оба увлеклись беседой о былом, и, когда вышли от "Толедского Быка" (был уже первый час дня), все казалось им простым и легко достижимым. По дороге к Рассел-Стрит, дом номер шестнадцать, Бекхаус все время выражал крайнюю ненависть к индийцам и без устали рассказывал о том, как, где и когда он с ними дрался или что, когда и где помешало ему подраться с ними. — Держим это мы раз одну этакую индийскую рожу за горло. Было это в Портсмуте, когда мы, летчики, пришли выпить. Хочу это я ему дать ремнем по черепу в темноте; ведь мы, как только началось дело, запустили бутылкой в лампу, а он вдруг как закричит: "Палундра, да ведь это я, Гатри из Шестой дивизии!" Чуть было не произошла ошибка! Но зато у озера Колсхилл мы с ними, шутами индийскими, как следует расквитались! Туда мы заглянули недели три тому назад. В соседней деревушке квартирует пулеметная команда какого-то полка, а мы случайно зашли в трактир, где они отплясывали ихний чардаш, словно бесноватые, и орали во всю глотку свое: "Bhagavaan, bhagavaan, bhagavaan nyaayaadheesh!", либо: "Ladakiyaan, ladakiyaan, desh kee ladakiyaan!" [Господин, господин, господин судья! Девочки, девочки, деревенские девочки! (хинд.)] Ну, садимся мы против них. Положили на стол только свои солдатские кушаки и говорим промеж себя: "Подождите, сукины дети! Мы вам покажем "ладакияан"! А один из наших, Гоффман, у него кулачище, что твой Биг-Бен, тут же вызвался пойти танцевать и отбить у кого-нибудь из этих бродяг девочку из-под носа. А девочки были что надо — икрястые, задастые, ляжкастые да глазастые. По тому, как эти индийские сволочи их тискали, было видно, что груди у них твердые и налитые, что твои мячи, и это им по вкусу: любят, чтобы их потискали. Выскочил, значит, наш Гоффман в круг и давай отнимать у одного индийца самую хорошенькую девчонку. Тот залопотал что-то, а Гоффман как даст ему раза— тот и с катушек долой! Мы недолго думая схватили свои ремни, намотали их на руку, чтобы не растерять штыков, бросились в самую гущу, ну а я крикнул ребятам: "Виноватый, невиноватый — крой всех подряд!" И пошло, подруга, как по маслу! Индийцы начали прыгать в окна, мы ловили их за ноги и втаскивали назад в зал. Всем здорово влетело. Вмешались было в это дело староста с жандармом, и им изрядно досталось на орехи. Трактирщика тоже излупили за то, что он по-французски стал ругаться, будто мы, дескать, всю вечеринку портим. После этого мы пошли по деревне ловить тех, кто от нас спрятался. Одного ихнего унтера мы нашли в сене на чердаке— у мужика одного на конце села. Этого выдала его девчонка, потому что он танцевал в трактире с другой. Она врезалась в нашего Гоффмана по уши и пошла с ним по направлению к Матрусфонтейну. Там по дороге сеновалы. Затащила его на сеновал, а потом потребовала с него пять фунтов, а он ей дал по морде. Гоффман догнал нас у самого лагеря и рассказывал, что раньше он об индийках думал, будто они страстные, а эта свинья лежала, как бревно, и только лопотала без умолку! — Короче говоря, индийцы — шваль, — закончил старый летчик Бекхаус свое повествование, на что Круэлла заметила: — Иной индиец не виноват в том, что он индиец. — Как это не виноват? — загорячился Бекхаус. — Каждый из них виноват,— сказанула тоже! Попробовала бы ты попасть в такую переделку, в какую попал я, когда в первый день пришел на курсы. Еще в тот же день после обеда согнали нас, словно стадо какое-нибудь, в школу, и какой-то балда начал нам на доске чертить и объяснять, что такое блиндажи, как делают основания и как производятся измерения. "А завтра утром, говорит, у кого не будет все это начерчено, как я объяснял, того я велю связать и посадить".— "Черт побери, думаю, для чего я, собственно говоря, на фронте записался на эти курсы: для того, чтобы удрать с фронта или чтобы вечерами чертить в тетрадочке карандашиком, чисто школьник?" Еле-еле я там высидел— такая, подруга, ярость на меня напала, сил моих нет. Глаза бы мои не глядели на этого болвана, что нам объяснял. Так бы все со злости на куски разнес. Я даже не стал дожидаться вечернего кофе, а скорее отправился в Матрусфонтейн и со злости только о том и думал, как бы найти тихий кабачок, надраться там, устроить дебош, съездить кому-нибудь по рылу и с облегченным сердцем пойти домой. Но человек предполагает, а Бог располагает, как говорится! Нашел я у реки среди садов действительно подходящий кабачок: тихо, что в твоей часовне, все словно создано для скандала. Там сидели только двое, говорили между собой по-индийски. Это меня еще больше раззадорило, и я надрался скорее и основательнее, чем сам предполагал, и спьяна даже не заметил, что рядом находится еще такая же комната, где собрались, пока я заряжался, человек восемь индийцев. Они на меня и насели, как только я съездил двум первым посетителям по морде. Мерзавцы индийцы так, подруга, меня отделали и так гоняли меня по всем садам, что, я до самого утра не мог попасть домой, а когда наконец добрался, меня тотчас же отправили в лазарет. Наврал им, что свалился в кирпичную яму, и меня целую неделю заворачивали в мокрую простыню, пока спина не отошла. Не пожелал бы я тебе, брат, попасть в компанию таких подлецов. Разве это люди? Скоты! — Как аукнется, так и откликнется,— определила Круэлла. — Нечего удивляться, что они разозлились, раз им пришлось оставить все вино на столе и гоняться за тобой в темноте по садам. Они должны были разделаться с тобой тут же в кабаке, на месте, а потом тебя выбросить. Если б они свели с тобой счеты у стола, это и для них было бы лучше и для тебя. Так-то наказывается горячность. Это все равно как на войне, брат, сперва противника разобьем, потом все за ним да за ним, а потом сами не успеваем улепетывать... — Я этих мудаков хорошо запомнил, — проронил Бекхаус. — Попадись мне на узенькой дорожке кто-нибудь из этих индийцев, — я с ними живо расправлюсь. Если уж нам, саперам, что-нибудь взбредет в голову, то мы на этот счет звери. Мы, брат, не то, что какие-нибудь там ополченцы. Один мой товарищ — теперь он тоже у нас в летчиках — рассказывал, что, когда он был в пехоте под Преторией, ихняя рота во время атаки пристрелила своего капитана, — тоже собаку порядочную, — который сам застрелил двух солдат во время похода за то, что те выбились из сил и не могли идти дальше. Так этот капитан, когда увидел, что пришла ему крышка, начал вдруг свистеть сигнал к отступлению. Ребята будто бы чуть не померли со смеху. Ведя такой захватывающий и поучительный разговор, Круэлла и Бекхаус нашли наконец скобяную торговлю Дешмукха на Рассел-Стрит, номер шестнадцать. — Ты бы лучше подождал здесь, — сказал Круэлла Бекхаусу у подъезда дома, — я только сбегаю на второй этаж, передам письмо, получу ответ и мигом спущусь обратно! — Оставить тебя одну? — удивился Бекхаус. — Плохо, подруга, ты индийцев знаешь, сколько раз я тебе говорил! С ними мы должны ухо держать востро. Я его ка-ак хрясну... — Послушай, Бекхаус, — серьезно сказала Круэлла, — дело не в индийце, а в его жене. Ведь когда мы с немкой-кельнершей сидели за столом, я же тебе объясняла, что несу письмо от своего майора и что это строгая тайна. Мой майор заклинал меня, чтобы ни одна живая душа об этом не узнала. Ведь твоя кельнерша сама согласилась, что это очень секретное дело. Никто не должен знать о том, что майор переписывается с замужней женщиной. Ты же сам соглашался с этим и поддакивал! Я там объяснила все как полагается, что должна точно выполнить приказ своего майора, а теперь тебе вдруг захотелось во что бы то ни стало идти со мной наверх! — Плохо, Эстелла, ты меня знаешь, — также весьма серьезно ответил старый летчик Бекхаус. — Раз я тебе сказал, что провожу тебя, то не забывай, что мое слово свято! Идти вдвоем всегда безопаснее! — Как раз нет, Бекхаус, сейчас сам убедишься, что это не так. Знаешь Оксфорд-Стрит в Лондоне? У слесаря Лампкина там была мастерская. Он был редкой души человек и в один прекрасный день, вернувшись с попойки домой, привел к себе ночевать еще одного гуляку. После этого он долго лежал, а жена перевязывала ему каждый день рану на голове и приговаривала: "Вот видишь, Оззи, если бы ты пришел один, я бы с тобой только слегка повозилась и не запустила бы тебе в голову десятичные весы". А он потом, когда уже мог говорить, отвечал: "Твоя правда, мать, в другой раз, когда пойду куда-нибудь, с собой никого не приведу!" — Только этого еще не хватало, — рассердился Бекхаус, — чтобы индийец попробовал запустить нам чем-нибудь в голову. Схвачу его за горло и спущу со второго этажа, полетит у меня, что твоя Пантера де Виль. С индийской шпаной нужно поступать решительно. Нечего с ними нянчиться! — Бекхаус, да ведь ты немного выпил! Я выпила на две четвертинки больше, чем ты. Пойми, что нам подымать скандал нельзя. Я за это отвечаю. Ведь дело касается женщины! — И ей заеду, мне плевать. Плохо, подруга, ты старика Бекхауса знаешь. Раз в Дувре, на "Розовом острове", одна этакая харя не хотела со мной танцевать,— у меня, дескать, рожа опухла. И вправду, рожа у меня тогда опухла, потому что я аккурат пришел с танцульки из Дувра, но посуди сама, такое оскорбление от этакой шлюхи! "Извольте и вы, многоуважаемая барышня, говорю, получить, чтобы вам обидно не было". Как я дал ей разок, она повалила в саду стол, за которым сидела вместе с папашей, мамашей и двумя братцами,— только кружки полетели! Не отойду от тебя ни на шаг, что бы ни случилось. Плохо, подруга, ты индийцев знаешь. Не ожидал, Эстелла, я, что ты от меня захочешь отделаться; свиделись мы с тобой после стольких лет, да еще при таких обстоятельствах... — Ладно уж, пойдем вместе,— вздохнув, решила Круэлла. — Но надо действовать с оглядкой, чтобы не нажить беды! — Не беспокойся, подруга, — тихо сказал Бекхаус, когда подходили к лестнице. — Я его ка-ак хрясну...— и еще тише прибавил:— Вот увидишь, с этой индийской рожей не будет много работы. И если бы в подъезде был кто-нибудь понимающий по-английски, тот еще на лестнице услышал бы довольно громко произнесенный Бекхаусом девиз: "Плохо, брат, ты индийцев знаешь!" — девиз, который зародился в тихом кабачке над рекой Литавой, среди садов прославленного Матрусфонтейна, окруженной холмами. Солдаты всегда будут проклинать Матрусфонтейн, вспоминая все эти упражнения перед мировой войной и во время нее, на которых их теоретически подготавливали к практическим избиениям и резне. Круэлла с Бекхаусом стояли у дверей квартиры господина Дешмукха. Раньше чем нажать кнопку звонка, Круэлла заметила: — Ты когда-нибудь слышал пословицу, Бекхаус, что осторожность — мать мудрости? — Это меня не касается, — ответил Бекхаус. — Не давай ему рот разинуть... — Да и мне тоже не с кем особенно разговаривать-то, Бекхаус. Круэлла позвонила, и Бекхаус громко сказал: — Айн, цвай — и полетит с лестницы! Открылась дверь, и появившаяся в дверях прислуга спросила по-индийски: — Что вам угодно? — Mujhe samajh nahin aata [Не понимаю (хинд.)],— презрительно ответил Бекхаус. — Научись, стерва, говорить по-английски. — Vous comprenez le français? [Вы понимаете по-французски? (фр.)] — спросила Круэлла. — Un peu [Немножко (фр.)]. — Dites à la dame que je veux lui parler. Dis-lui qu'il y a une lettre pour elle dans le couloir de la part d'un gentleman [Скажите барыне, что я хочу с ней говорить. Скажите, что для нее в коридоре есть письмо от одного господина (фр. с ошибками)]. — Я тебе удивляюсь, — сказал Бекхаус, входя вслед за Круэллой в переднюю. — Как это ты можешь со всяким дерьмом разговаривать?! Закрыв за собой дверь, они остановились в передней. Круэлла заметила: — Хорошая обстановка. У вешалки даже два зонтика, а вон тот образ Иисуса Христа тоже неплох! Из комнаты, откуда доносился звон ложек и тарелок, опять вышла прислуга и сказала Круэлле: — La propriétaire a dit qu'elle n'avait pas le temps. Si vous avez besoin de quelque chose, dites-le moi [Барыня сказала, что у нее нет времени; если что-нибудь нужно, передайте мне (фр.)]. — Frappant! — торжественно сказала Круэлла. — Une lettre pour la maîtresse, mais ne dis rien [Письмо для барыни, но держите язык за зубами (фр.)].— Она вынула письмо поручика Лукаша.— Je, — сказала она, указывая на себя пальцем,— J'attends une réponse ici, au front [Я подожду ответа здесь, в передней (фр.)]. — Что же ты не сядешь? — сказал Бекхаус, уже сидевший на стуле у стены.— Вон стул. Стоит, точно нищий. Не унижайся перед этим индийцем. Будет еще с ним канитель, вот увидишь, но я, подруга, его ка-ак хрясну!.. — Послушай-ка, — спросил он после небольшой паузы, — где это ты по-французски научилась говорить? — Самоучка, — ответила Круэлла. Опять наступила тишина. Внезапно из комнаты, куда прислуга отнесла письмо, послышался ужасный крик и шум. Что-то тяжелое с силой полетело на пол, потом можно было ясно различить звон разбиваемых тарелок и стаканов, сквозь который слышался рев: "Main apanee maan ko chodata hoon, main bhagavaan ko chodata hoon, main kraist kraist ko chodata hoon, main apane pita ko chodata hoon, main duniya ko chodata hoon!" [Индийская площадная ругань]. Двери распахнулись, и в переднюю влетел господин во цвете лет с подвязанной салфеткой, размахивая письмом. Старый летчик сидел ближе, и взбешенный господин накинулся сперва на него: — Qu'est-ce que ça veut dire ? Où est le satané coquin qui a apporté la lettre? [Что это должно значить? Где этот проклятый негодяй, который принес письмо? (фр.)] — Потише, — остановил его Бекхаус, подымаясь со стула.— Особенно-то не разоряйся, а то вылетишь! Если хочешь знать, кто принес письмо, так спроси у подруги. Да говори с ней поаккуратнее, а то очутишься за дверью в два счета! Теперь пришла очередь Круэллы убедиться в красноречии взбешенного господина с салфеткой на шее, который, путая от ярости слова, начал кричать, что они только что сели обедать. — Мы знаем, что вы обедаете, — на ломаном французском языке согласилась с ним Круэлла и прибавила по-английски: — Мы тоже было подумали, что напрасно отрываем вас от обеда! — Не унижайся, — сказал Бекхаус. Разъяренный господин, который так оживленно жестикулировал, что его салфетка держалась уже только одним концом, продолжал: он сначала подумал, что в письме речь идет о предоставлении воинским частям помещения в этом доме, принадлежащем его супруге. — Здесь бы поместилось порядочно войск, — сказала Круэлла. — Но в письме об этом не говорилось, как вы, вероятно, уже успели убедиться. Господин схватился за голову и разразился потоком упреков. Он сказал, что тоже был лейтенантом запаса и что он охотно служил бы и теперь, но у него больные почки. В его время офицерство не было до такой степени распущенно, чтобы нарушать покой чужой семьи. Он пошлет это письмо в штаб полка, в военное министерство, он опубликует его в газетах... — Сударь, — с достоинством сказала Круэлла, — это письмо написала я. J'ai écrit, pas un majeur [Я написала, не майор (фр.)]. Подпись подделана. Signature, faux nom [Подпись, фамилия фальшивые (фр.)]. Разъяренный господин хотел броситься на стоявшую со спокойным и довольным видом Круэллу, но старый летчик Бекхаус, следивший за каждым движением Дешмукха, подставил ему ножку, вырвал у него из рук письмо, которым тот все время размахивал, сунул в свой карман, и не успел господин Дешмукх опомниться, как Водичка его сгреб, отнес к двери, открыл ее одной рукой, и в следующий момент уже было слышно, как... что-то загремело вниз по лестнице. Случилось все это быстро, как в сказке, когда черт приходит за человеком. От разъяренного господина осталась лишь салфетка. Круэлла ее подняла и вежливо постучалась в дверь комнаты, откуда пять минут тому назад вышел господин Дешмукх и откуда теперь доносился женский плач. — Принесла вам салфеточку, — деликатно сказала Круэлла даме, рыдавшей на софе. — Как бы на нее не наступили... Мое почтение! Щелкнув каблуками и взяв под козырек, она вышел.а На лестнице не было видно сколько-нибудь заметных следов борьбы. По-видимому, все сошло, как и предполагал Бекхаус, совершенно гладко. Только дальше, у ворот, Круэлла нашла разорванный крахмальный воротничок. Очевидно, когда господин Дешмукх в отчаянии уцепился за ворота, чтобы его не вытащили на улицу, здесь разыгрался последний акт этой трагедии. Зато на улице было оживленно! Господина Дешмукха оттащили в ворота напротив и отливали водой. А посреди улицы бился, как лев, старый летчик Бекхаус с несколькими индийцами, заступившимися за своего земляка. Он мастерски отмахивался штыком на ремне, как цепом. Бекхаус был не один. Плечом к плечу с ним дрались несколько солдат-англичан из различных полков, — солдаты как раз проходили мимо. Круэлла, как она позже утверждала, сама не знала, как очутилась в самой гуще и как в руках у неё появилась трость какого-то оторопевшего зеваки (тесака у Круэллы не было). Продолжалось это довольно долго, но всему прекрасному приходит конец. Прибыл патруль полицейских и забрал всех. Рядом с Бекхаусом шагала Круэлла, неся палку, которую начальник патруля признал corpus delicti [Вещественное доказательство преступления (лат.)]. Круэлла шла с довольным видом, держа палку, как ружье, на плече. Старый летчик Бекхаус всю дорогу упрямо молчал. Только входя на гауптвахту, он задумчиво сказал Круэлле: — Говорил же я, что ты индийцев плохо знаешь!