Похождения бравой модницы Круэллы де Виль

Генерал Осборн не без удовольствия разглядывал бледное лицо и большие круги под глазами майора Паттерсона, который в смущении не глядел на генерала и украдкой, как бы изучая что-то, рассматривал план расположения воинских частей в лагере. План этот был единственным украшением в кабинете полковника. На столе перед полковником лежало несколько газет с отчеркнутыми синим карандашом статьями, которые он еще раз пробежал глазами. Пристально глядя на майора Паттерсона, генерал произнес: — Итак, вам уже известно, что ваша помощница Круэлла де Виль арестована и дело её, вероятно, будет передано дивизионному суду? — Так точно, господин генерал. — Но и этим, разумеется, — многозначительно сказал генерал, с удовольствием разглядывая побледневшее лицо майора Паттерсона, — вопрос не исчерпан. Здешняя общественность взбудоражена инцидентом с вашей Круэллой де Виль, и вся эта история связывается с вашим именем, господин майор. Из штаба дивизии к нам поступил материал по этому делу. Вот газеты, которые пишут об этом инциденте. Прочтите мне вслух. Генерал передал Паттерсону газеты с отчеркнутыми статьями, и майор принялся монотонно читать, как будто читал фразу из детской книги для чтения: "Мед значительно более питателен и легче переваривается, чем сахар". — "В чем гарантия нашей будущности?" — Это "The Post"? — спросил генерал. — Так точно, господин полковник,— ответил поручик Лукаш и продолжал читать: — "Ведение войны требует совместных усилий всех слоев населения Британской монархии. Если мы хотим обеспечить безопасность нашего государства, то все нации должны поддерживать друг друга. Гарантия нашей будущности лежит в добровольном уважении одним народом другого народа. Громадные жертвы наших доблестных воинов на фронтах, где они неустанно продвигаются вперед, не были бы возможны, если бы тыл — эта хозяйственная и политическая артерия наших прославленных армий — не был сплоченным, если бы в тылу наших армий подняли голову элементы, разбивающие единство государства, своей злонамеренной агитацией подрывающие авторитет государственного целого и вносящие смуту в солидарность народов нашей монархии. В эти исторические минуты мы не можем молча смотреть на горстку людей, из соображений местного национализма пытающихся помешать дружной работе и борьбе всех народов нашей империи за справедливое возмездие тем негодяям, которые без всякого повода напали на нашу родину, чтобы отнять у нее все культурные ценности и достижения цивилизации. Мы не можем молча пройти мимо гнусных деяний лиц с нездоровой психологией, единственная цель которых разбить единодушие наших народов. Мы уже неоднократно обращали внимание наших читателей на то обстоятельство, что военные власти вынуждены принимать самые строгие меры против отдельных личностей в чешских полках, которые, пренебрегая славными полковыми традициями, сеют своими нелепыми бесчинствами в южноафриканских городах озлобление против всего английского народа, который, как целое, ни в чем не повинен и который всегда твердо стоял на страже интересов нашей империи, свидетельством чего является целый ряд выдающихся полководцев, вышедших из среды англичан. Этим светлым личностям противостоит кучка негодяев, вышедших из подонков английского народа, которые воспользовались мировой войной для того, чтобы вступить добровольцами в армию, — с целью вызвать раздор среди народов монархии, удовлетворяя при этом свои низкие инстинкты. До чего доходит дерзость пришлого элемента на нашей родной венгерской земле, лучше всего свидетельствует инцидент, имевший место в Матрусфонтейне на индийском "островке"? К какой национальности принадлежали солдаты из близлежащего военного лагеря в Кейптауне, которые напали на тамошнего торговца, господина Дешмукха, и избили его? Долг властей расследовать это преступление и выяснить в командовании дивизии, которое, несомненно, уже занимается этим делом, какую роль в этой неслыханной травле подданных британского королевства играет майор Франклин Паттерсон, имя которого в городе связывается с событиями последних дней, как сообщил нам наш местный корреспондент, уже собравший богатый материал по этому делу, в нынешний ответственный момент являющемуся просто вопиющим. Читатели "The Post", несомненно, будут с интересом следить за ходом следствия, и мы не преминем познакомить их ближе с этими событиями исключительной важности. Вместе с тем мы ждем официальных сообщений о кейптаунском преступлении, совершенном против индийского населения. Мы не сомневаемся, что южноафриканский парламент сам займется этим делом, чтобы наконец всем стало ясно, что британские солдаты, следующие на фронт через венгерское королевство, не смеют рассматривать землю буров как землю, взятую ими в аренду!". — Чья подпись под статьей, господин майор? — Редактора, депутата Ллойда Ван Никерка, господин ггенерал. — Старая бестия! Но прежде чем эта статья попала в "The Post", она была напечатана в "Саут Африкан Дэйс". Но, я думаю, это вас уже не интересует, так как тут все на один лад. Политически это легко объяснимо, потому что мы, англичане, — все же еще здорово против индийцев... Вы меня понимаете, господин майор. В этом видна определенная тенденция. Скорее вас может заинтересовать статья в "Преторийской вечерней газете", в которой утверждается, что вы пытались изнасиловать госпожу Дешмукх прямо в столовой во время обеда в присутствии ее супруга, которого вы, угрожая саблей, принуждали заткнуть полотенцем рот своей жене, чтобы она не кричала. Это самое последнее известие о вас, господин майор. — Генерал усмехнулся и продолжал: — Власти не исполнили своего долга. Предварительная цензура здешних газет тоже в руках индийцев. Они делают с нами что хотят... Так эта ваша Круэлла утверждала на допросе, что письмо не ваше, что это писал она сама, — когда же ей было приказано переписать письмо, чтобы сравнить почерки, она ваше письмо сожрала. Тогда из полковой канцелярии были пересланы в дивизионный суд ваши рапорты для сравнения с почерком Круэллы, — и вот вам результаты. Генерал перелистал бумаги и указал Паттерсону на следующее место: "Обвиняемая Круэлла отказалась написать продиктованные ей фразы, утверждая, что за ночь разучился писать". — Я, господин майор, вообще не придаю никакого значения тому, что говорил в дивизионном суде ваша Круэлла или этот летчик. И Круэлла и летчик утверждают, что все произошло из-за какой-то пустяшной шутки, которая была не понята, что на них самих напали штатские, а они отбивались, чтобы защитить честь мундира. А на следствии выяснилось, что ваша Круэлла вообще овощ... Майор Паттерсон смущенно кашлянул. — Господин майор, — обратился к нему интимно генерал, — положа руку на сердце, сколько раз вы спали с мадам Дешмукх? Генерал Осборн был сегодня в очень хорошем настроении. — Да ладно, бросьте рассказывать, что вы лишь завязали с ней переписку! В ваши годы я, будучи на трехнедельных топографических курсах в Портсмуте, все эти три недели ничего другого не делал, как только спал с канадками. Каждый день с другой: с молодыми, незамужними, с дамами более солидного возраста, замужними,— какие подвернутся. Работал так добросовестно, что, когда вернулся в полк, еле ноги волочил. Больше всех измочалила меня жена одного адвоката. Она мне показала, на что способны венгерки, укусила меня при этом за нос и за всю ночь не дала мне глаз сомкнуть... "Начал переписываться", — генерал ласково потрепал майора по плечу. — Знаем мы это! Не говорите мне ничего, у меня свое мнение об этой истории! Завертелись вы с ней, муж узнал, а тут ваша Круэлла... Знаете, господин майор, эта Круэлла все же верная девушка. Здорово это она с вашим письмом проделала! Такую девушку, по правде сказать, жалко. Вот это называется воспитание! Это мне в ней нравится. Ввиду всего этого следствие непременно должно быть приостановлено! Вас, господин майор, скомпрометировала пресса, поэтому здесь оставаться совершенно ни к чему. На этой неделе на фронт Ботсваны будет отправлена седьмая маршевая рота. Вы — самый старший офицер в седьмой роте. Эта рота отправится под вашей командой. В бригаде все уже подготовлено. Скажите радисту, пусть он вам подыщет другого денщика вместо Круэллы де Виль. Майор Паттерсон с благодарностью взглянул на генерала, а тот продолжал: — Круэллу я прикомандировываю к вам в качестве ротного ординарца. Генерал встал и, подавая побледневшему майору руку, сказал: — Итак, дело ликвидируется. Желаю удачи! Желаю вам отличиться на Ботсванском фронте. Если еще когда-нибудь увидимся, заходите, не избегайте нас, как в Йорке... По дороге домой Паттерсон все время повторял про себя: "Ротный командир, ротный ординарец". И перед ним вставал образ Круэллы. Когда майор Паттерсон велел радисту Джасперу подыскать ему вместо Круэллы нового денщика, тот сказал: — А я думал, что вы, мистер Паттерсон, довольны Эстеллой, — и, услыхав, что генерал назначил Круэллу ординарцем седьмой роты, воскликнул: — Господи помилуй! В арестантском бараке при дивизионном суде окна были забраны железными решетками. Вставали там, согласно предписанию, в семь часов утра и принимались за уборку матрацев, валявшихся прямо на грязном полу: нар не было. В отгороженном углу длинного коридора, согласно предписанию, раскладывали соломенные тюфяки и на них стелили одеяла; те, кто кончил уборку, сидели на лавках вдоль стены и либо искали вшей (те, что пришли с фронта), либо коротали время рассказами о всяких приключениях. Круэлла вместе со старым летчиком Бекхаусом и еще несколькими солдатами разных полков и разного рода оружия сидели на лавке у двери. — Посмотрите-ка, ребята, — сказал Бекхаус, — на индийского молодчика у окна, как он, сукин сын, молится, чтобы у него все сошло благополучно. У вас не чешутся руки раскроить ему харю? — За что? Он хороший парень, — сказала Круэлла. — Попал сюда потому, что не захотел явиться на призыв. Он против войны. Кришнаит какой-то, а посадили его за то, что не хочет никого убивать и строго держится божьей заповеди. Ну, так ему эту божью заповедь покажут! Перед войной жил в Кале один по фамилии Непенья. Так тот, когда его забрали, отказался даже взять на плечо ружье: носить ружье — это-де против его убеждений. Ну, замучили его в тюрьме чуть не до смерти, а потом опять повели к присяге. А он — нет, дескать, присягать не буду, это против моих убеждений. И настоял-таки на своем! — Вот придурок, — сказал старый летчик Бекхаус, — мог бы и присягнуть, а потом начхал бы на все. И на присягу тоже! — Я уже три раза присягал, — отозвался один пехотинец,— и в третий раз сижу за дезертирство. Не будь у меня медицинского свидетельства, что я пятнадцать лет назад в приступе помешательства укокошил свою тетку, меня бы уж раза три расстреляли на фронте. А покойная тетушка всякий раз выручает меня из беды, и в конце концов я, пожалуй, выйду из этой войны целым и невредимым. — А на кой ты укокошил свою тетеньку? — спросила Круэлла. — На кой люди убивают,— ответил тот,— каждому ясно: из-за денег. У этой старухи было пять сберегательных книжек, ей как раз прислали проценты, когда я, ободранный и оборванный, пришел в гости. Кроме нее, у меня на белом свете не было ни души. Вот и пришел я ее просить, чтобы она меня приняла, а она — стерва! — иди, говорит, работать, ты, дескать, молодой, сильный, здоровый парень. Ну, слово за слово, я ее стукнул несколько раз кочергой по голове и так разделал физию, что уж и сам не мог узнать: тетенька это или не тетенька? Сижу я у нее там на полу и все приговариваю: "Тетенька или не тетенька?" Так меня на другой день и застали соседи. Потом попал я в сумасшедший дом в Фулхэме, а когда нас перед войной вызвали в Манчестер на комиссию, признали меня излеченным, и пришлось идти дослуживать военную службу за пропущенные годы. Мимо них прошел худой долговязый солдат измученного вида с веником в руке. — Это учитель из нашей маршевой роты, — представил его артиллерист, сидевший рядом с Круэллой. — Идет подметать. Исключительно порядочный человек. Сюда попал за стишок, который сам сочинил. — Эй, учитель! Поди-ка сюда, — окликнул он солдата с веником. Тот с серьезным видом подошел к скамейке. — Расскажи-ка нам про вшей. Солдат с веником откашлялся и начал:

Весь фронт во вшах. И с яростью скребется То нижний чин, то ротный командир. Сам генерал, как лев, со вшами бьется И, что ни миг, снимает свой мундир. Вшам в армии квартира даровая, На унтеров им трижды наплевать. Вошь африканскую, от страсти изнывая, Британский вшивец валит на кровать.

Измученный солдат из учителей присел на скамейку и вздохнул: — Вот и все. И из-за этого я уже четыре раза был на допросе у господина аудитора. — Собственно, дело ваше выеденного яйца не стоит! — веско заметила Круэлла. — Все дело в том, кого они там в суде будут считать старым британским вшивцем. Хорошо, что вы прибавили насчет кровати. Этим вы так их запутаете, что они совсем обалдеют. Вы только им обязательно разъясните, что вшивец — это вошь-самец и что на самку-вошь может лезть только самец-вшивец. Иначе вам не выпутаться. Написали вы это, конечно, не для того, чтобы кого-нибудь обидеть,— это ясно. Господину аудитору скажите, что вы писали для собственного развлечения, и так же как свинья-самец называется боров, так самца вши называют вшивцем. Учитель тяжело вздохнул. — Что ж делать, если этот самый господин аудитор не знает как следует чешского языка. Я ему приблизительно так и объяснял, но он на меня набросился. "Самец вши по-английски зовут вошак, совсем не вшивец", — заявил господин аудитор.— The feminine gender - eh you, and also an educated person - is "he louse". And the masculine gender is "she is a louse". We know our pappenheimers!" [Женский род — эх вы, а еще образованный человек — есть "он вошь". А мужской род есть "она вошак". Мы знаем своих паппенгеймцев! (англ.)] — Короче говоря,— сказала Круэлла, — ваше дело дрянь, но терять надежды не следует,— как говорил цыган Томаш в Йорке, когда в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году его приговорили к повешению за убийство двух человек с целью грабежа; все может повернуться к лучшему! И он угадал: в последнюю минуту его увели из-под виселицы, потому что его нельзя было повесить по случаю дня рождения государя императора, который пришелся как раз на тот самый день, когда он должен был висеть. Тогда его повесили на другой день после дня рождения императора. А потом этому парню привалило еще большее счастье: на третий день он был помилован, и пришлось возобновить его судебный процесс, так как все говорило за то, что бед натворил другой Томаш. Ну, пришлось его выкопать из арестантского кладбища, реабилитировать и похоронить на йоркском католическом кладбище. А потом выяснилось, что он евангелического вероисповедания, его перевезли на евангелическое кладбище, а потом... — Потом я тебе заеду в морду,— отозвался старый летчик Бекхаус. — Чего только эта парень не выдумает! У девушки на шее висит дивизионный суд, а она, мерзавка, вчера, когда нас вели на допрос, морочила мне голову насчет какой-то иерихонской розы! — Да это я не сама придумала! Это говорил слуга художника Герни Суинбёрна старой бабе, когда та спросила, как выглядит иерихонская роза. Он ей говорил: "Возьмите сухое коровье дерьмо, положите на тарелку, полейте водой, оно у вас зазеленеет,— это и есть иерихонская роза!" Я этой ерунды не придумывала! — защищалась Круэлла. — Но нужно же было о чем-нибудь поговорить, раз мы вместе идем на допрос. Я только хотел развлечь тебя, Бекхаус. — Уж ты развлечешь! — презрительно сплюнул Бекхаус. — Тут ума не приложишь, как бы выбраться из этой заварухи, да как следует рассчитаться с этими индийскими негодяями, а она утешает каким-то коровьим дерьмом! А как я расквитаюсь с теми индийскими сопляками, сидя тут взаперти? Да ко всему еще приходится притворяться и рассказывать, будто я никакой ненависти к индийцам не питаю. Эх, скажу я вам, собачья жизнь! Ну, да еще попадется ко мне в лапы какой-нибудь индиец! Я его разорву, блять, как щенка! Я ему покажу "aasheervaad, pavitr buddh, hindoo" [Благослови, святой Будда, индусов (хинд.)], я с ним рассчитаюсь, будет он меня помнить, сука! — Нечего нам беспокоиться,— сказала Круэлла, — все уладится. Главное — никогда на суде не говорить правды. Кто дает себя околпачить и признается — тому крышка. Из признания никогда ничего хорошего не выходит. Когда я работала у баронессы фон Хеллман, там произошел такой случай. Один дизайнер с глазу на глаз, без свидетелей, избил текситильщика. Адвокат, который его защищал, все время говорил, чтобы он отпирался, ему ничего за это не будет, а председатель суда по-отечески внушал, что признание является смягчающим вину обстоятельством. Но дизайнер гнул свою линию: не сознается — и баста! Его освободили, потому что он доказал свое алиби: в этот самый день он был в магазине Либерти... — Иисус Мария! — крикнул взбешенный Бекхаус. — Я больше не выдержу, твою мать! На кой черт ты все это рассказываешь, никак не пойму! Вчера с нами на допросе был один точь-в-точь такой же. Аудитор спрашивает, кем он был до военной службы, а он отвечает: "Поддувал у Креста". И это целых полчаса, пока не выяснилось, что он раздувал мехами горн у кузнеца по фамилии Крест. А когда его спросили: "Так что же, вы у него в ученье?" — он понес: "Так точно... одно мученье..." В коридоре послышались шаги и возглас караульного: — Refill [Новенький (англ.)]. — Опять нашего полку прибыло! — радостно воскликнула Круэлла. — Авось он припрятал окурок! Дверь открылась, и в барак втолкнули лейтенанта, того самого, что сидел с Круэллой под арестом в Йорке, а потом был прикомандирован к кухне одной из маршевых рот. — Слава Иисусу Христу! — сказал он, входя, на что Круэлла за всех ответила: — Во веки веков, аминь! Лейтенант с довольным видом взглянул на Круэллу, положил наземь одеяло, которое принес с собой, и присел на лавку к британской колонии. Затем, развернув обмотки, вынул искусно спрятанные в них сигареты и раздал их. Потом вытащил из башмака покрытый фосфором кусок от спичечной коробки и несколько спичек, аккуратно разрезанных пополам посреди спичечной головки, чиркнул, осторожно закурил сигарету, дал каждому прикурить и равнодушно заявил: — Я обвиняюсь в том, что поднял восстание. — Пустяки,— успокоила его Круэлла, — ерунда. — Разумеется,— сказал лейтенант, — если мы подобным способом намереваемся выиграть войну с помощью разных судов. Если они во что бы то ни стало желают со мной судиться, пускай судятся. В конечном счете лишний процесс ничего не меняет в общей ситуации. — А как же ты поднял восстание?!— спросил летчик Бекхаус, с симпатией глядя на лейтенанта. — Отказался чистить картошку на гауптвахте, — ответил лейтенант. — Повели меня к самому генералу. Ну, а тот — отменная свинья. Стал на меня орать, что я арестован на основании полкового рапорта, а потому являюсь обыкновенным арестантом, что он вообще удивляется, как это меня земля носит и от такого позора еще не перестала вертеться, что, мол, в рядах армии оказался человек, носящий нашивки лейтенанта, имеющий право на офицерское звание и который тем не менее своими поступками может вызвать только омерзение у начальства. Я ответил ему, что вращение земного шара не может быть нарушено появлением на нем такого лейтенанта, каковым являюсь я, и что законы природы сильнее нашивок лейтенанта. Хотел бы я знать, говорю, кто может заставить меня чистить картошку, которую я не ел вчера, хотя и на это я имел право при нашем свинском питании из полковой кухни, где дают одну гнилую капусту и тухлую баранину. Я сказал генералу, что его вопрос, как меня земля носит, мне кажется несколько странным, из-за меня, конечно, землетрясения не будет. Генерал во время моей речи только скрежетал зубами, будто кобыла, когда ей на язык попадется мерзлая свекла. А потом как заорет на меня: "Так будете чистить картошку или не будете?!"— "Никак нет, никакую картошку чистить не буду!" — "Нет, будете, несчастный бунтарь!" — "Никак нет, не буду!" — "Черт вас подери, вы у меня вычистите не один, а сто кило картошки!" — "Никак нет! Не вычищу ни ста, ни одного кило картошки!" И пошло, и пошло! "Будете чистить?" — "Не буду чистить!" Мы перебрасывались картошкой, как будто это была детская прибаутка из книги Нэнси Райт для детей младшего возраста. Генерал метался по канцелярии как угорелый, наконец сел и сказал: "Подумайте как следует, иначе я передам вас за мятеж дивизионному суду. Не воображайте, что вы будете первым лейтенантом, расстрелянным за эту войну. В Намибии мы повесили двух лейтенантов десятой роты, а одного из девятой пристрелили, как ягненка. А за что? За упрямство! Те двое, которых мы повесили, отказались приколоть жену и мальчика шабацкого "чужака", а лейтенант девятой роты был расстрелян за то, что отказался идти в наступление, отговариваясь тем, будто у него отекли ноги и он страдает плоскостопием. Так будете чистить картошку или не будете?" — "Никак нет, не буду!" Генерал посмотрел на меня и спросил: "Послушайте, вы не славянофил?" — "Никак нет!" После этого меня увели и объявили, что я обвиняюсь в мятеже. — Самое лучшее, — сказала Круэлла, — выдавать себя за идиота. Когда я сидела в гарнизонной тюрьме, с нами там был очень умный, образованный человек, преподаватель торговой школы. Он дезертировал с поля сражения, из-за этого даже хотели устроить громкий процесс и на страх другим осудить его и повесить. А он вывернулся очень просто: начал корчить душевнобольного с тяжелой наследственностью и на освидетельствовании заявил штабному врачу, что он вовсе не дезертировал, а просто с юных лет любит странствовать, его всегда тянет куда-то далеко; раз как-то он проснулся в Сан-Франциско, а другой раз в Анкаре, сам не зная, как туда попал. Отец его был алкоголик и кончил жизнь самоубийством незадолго до его рождения; мать была проституткой, вечно пьяная, и умерла от белой горячки, младшая сестра утопилась, старшая бросилась под поезд, брат бросился с лондонского железнодорожного моста. Дедушка убил свою жену, облил себя керосином и сгорел; другая бабушка шаталась с цыганами и отравилась в тюрьме спичками; двоюродный брат несколько раз судился за поджог и в Тауэре перерезал себе куском стекла сонную артерию; двоюродная сестра с отцовской стороны бросилась в Лондоне с шестого этажа. За его воспитанием никто не следил, и до десяти лет он не умел говорить, так как однажды, когда ему было шесть месяцев и его пеленали на столе, все из комнаты куда-то отлучились, а кошка стащила его со стола, и он, падая, ударился головой. Периодически у него бывают сильные головные боли, в эти моменты он не сознает, что делает, именно в таком-то состоянии он и ушел с фронта в Лондон, и только позднее, когда его арестовала "У сойки" военная полиция, пришел в себя. Надо было видеть, как живо его освободили от военной службы; и человек пять солдат, сидевших с ним в одной камере, на всякий случай записали на бумажке: Отец — алкоголик. Мать — проститутка, I. Сестра (утопилась). II. Сестра (поезд). III. Брат (с моста). IV. Дедушка — жену, керосин, поджог. V. Бабушка (цыгане, спички) + и т.д. Один из них начал болтать все это штабному врачу и не успел еще перевалить через двоюродного брата, штабной врач (это был уже третий случай!) прервал его: "А твоя двоюродная сестра с отцовской стороны бросилась в Лондоне с шестого этажа, за твоим воспитанием— лодырь ты этакий!— никто не следил, но тебя перевоспитают в арестантских ротах". Ну, отвели в тюрьму, связали в козлы — и с него как рукой сняло и плохое воспитание, и отца-алкоголика, и мать-проститутку, и он предпочел добровольно пойти на фронт! — Нынче, — сказал лейтенант, — на военной службе уже никто не верит в тяжелую наследственность, а то все генеральные штабы пришлось бы запереть в сумасшедший дом... В окованной железом двери лязгнул ключ, и вошел тюремщик. — Пехотинец де Виль и летчик Бекхаус — к господину аудитору! Оба поднялись, Бекхаус обратился к Круэлле: — Вот мерзавцы, каждый божий день допрос, а толку никакого! Уж лучше бы, черт побери, осудили нас и не приставали больше. Валяемся тут без дела целыми днями, а эта мадьярская шантрапа кругом бегает... По дороге на допрос в канцелярию дивизионного суда, которая находилась на другой стороне, тоже в бараке, летчик Бекхаус обсуждал с Круэллой, когда же наконец они предстанут перед настоящим судом. — Допрос за допросом, — выходил из себя Бекхаус, — и хоть бы какой-нибудь толк вышел. Изведут уйму бумаги, сгниешь за решеткой, а настоящего суда и в глаза не увидишь. Ну, скажи по правде, можно ихний суп жрать? А ихнюю капусту с мерзлой картошкой? Черт побери, такой идиотской мировой войны я никогда еще не видывал! Я представлял себе все это совсем иначе. — А я довольна, — сказала Круэлла. — Еще несколько лет назад, когда я работала фотографом, фельдфебель Марк Тайлер говаривал нам: "На военной службе каждый должен знать свои обязанности!" И, бывало, съездит так тебе при этом по морде, что долго не забудешь! А покойный полковник Сэм Квайзер, когда приходил осматривать винтовки, всегда читал нам наставление о том, что солдату не полагается давать волю чувствам: солдаты только скот, государство их кормит, поит кофеем, отпускает табак,— и за это они должны тянуть лямку, как волы! Летчик Бекхаус задумался и немного погодя сказал: — Эстелла, когда придешь к аудитору, лучше не завирайся, а повторяй то, что говорила на прошлом допросе, чтобы мне вновь не попасть впросак. Главное, ты сама видела, как на меня напали индийцы. Ведь как теперь ни крути, а мы все это делали с тобой сообща! — Не бойся, Бекхаус, — успокаивала его Круэлла. — Главное — спокойствие и никаких волнений. Что тут особенного,— подумаешь, какой-то там дивизионный суд! Ты бы посмотрел, как в былые времена действовал военный суд. Само собой,— прибавила Круэлла солидно, — суды тогда были больше и их постоянно пополняли в деревнях. — Когда я был в Турции, — сказал Бекхаус, — то в нашей бригаде любому, кто вызовется вешать "чужаков", платили сигаретами: повесит солдат мужчину — получает десяток сигарет "Мальборо", женщину или ребенка — пять. Потом интендантство стало наводить экономию: расстреливали всех гуртом. Со мною служил немец, мы долго не знали, что он этим промышляет. Только удивлялись, отчего это его всегда на ночь вызывают в канцелярию. Стояли мы тогда у Измира. И как-то ночью, когда его не было, кто-то вздумал порыться в его вещах, а у этого хама в вещевом мешке— целых три коробки сигарет "Мальборо" по сто штук в каждой. К утру он вернулся в наш сарай, и мы учинили над ним короткую расправу: повалили его, и Пуркрабек удавил его ремнем. Живуч был, негодяй, как кошка. — Бекхаус сплюнул. — Никак не могли его удавить. Уж он обделался, глаза у него вылезли, а все еще был жив, как недорезанный петух. Так мы давай разрывать его, совсем как кошку: двое за голову, двое за ноги, и перекрутили ему шею. Потом надели на него его же собственный вещевой мешок вместе с сигаретами и бросили его, где поглубже, в воды Измира. Кто их станет курить, такие сигареты! А утром начали его разыскивать... — Вам следовало бы отрапортовать, что он дезертировал, — авторитетно присовокупила Круэлла, — мол, давно к этому готовился: каждый день говорил, что удерет! — Охота нам была об этом думать, — ответил Бекхаус. — Мы свое дело сделали, а дальше не наша забота. Там это было очень легко и просто; каждый день кто-нибудь пропадал, а уж из вод Измира не вылавли. Премило плыли по водам Измира в залив Босфор раздутый "чужак" рядом с нашим изуродованным запасным. Кто увидит в первый раз, — в дрожь бросает, чисто в лихорадке... — Им надо было хины тогда давать, — сказала Круэлла де Виль. С этими словами они вступили в барак, где помещался дивизионный суд, и конвойные отвели их в канцелярию No 8, где за длинным столом, заваленным бумагами, сидел аудитор Маккормик. Перед ним лежал том Свода законов, на котором стоял недопитый стакан чаю. На столе возвышалось распятие из поддельной слоновой кости с запыленным Христом, безнадежно глядевшим на подставку своего креста, покрытую пеплом и окурками. Аудитор Маккормик одной рукой стряхивал пепел с сигареты н постукивал ею о подставку распятия, к новой скорби распятого бога, а другою отдирал стакан с чаем, приклеившийся к Своду законов. Высвободив стакан из объятий Свода законов, он продолжал перелистывать книгу, взятую в офицерском собрании. Это была книга Фр.С. Краузе на немецком языке с многообещающим заглавием: "Forschungen zur Entwicklungsgeschichte der geschlechtlichen Moral" ["Исследование по истории эволюции половой морали" (нем.)]. Аудитор загляделся на репродукции с наивных рисунков мужских и женских половых органов с соответствующими стихами, которые открыл ученый Фр.-С. Краузе в уборных берлинского Западного вокзала, и не заметил вошедших. Он оторвался от репродукций только после того, как Водичка кашлянул. — What's the matter? [В чем дело? (англ.)] — спросил он, продолжая перелистывать книгу в поисках новых примитивных рисунков, набросков и зарисовок. — Господин аудитор, — ответила Круэлла, — коллега Бекхаус простудился и кашляет... Аудитор Маккормик только теперь взглянул на Круэллу и Бекхауса. Он постарался придать своему лицу строгое выражение. — Наконец-то приперлись, — проворчал аудитор, роясь в куче дел на столе. — Я приказал вас позвать на девять часов, а теперь без малого одиннадцать. Как ты стоишь, кретин? — обратился он к Бекхаусу, осмелившемуся стать "вольно". — Когда скажу "вольно", можешь делать со своими ножищами, что хочешь! — Господин аудитор, — отозвалась Круэлла, — он страдает ревматизмом. — Держи язык за зубами, Круэлла! — разозлился аудитор Маккорик. — Ответишь, когда тебя спросят. Ты уже три раза была у меня на допросе и всегда болтаешь больше, чем надо. Найду я это дело наконец или не найду? Досталось мне с вами, негодяями, хлопот! Ну, да это вам даром не пройдет, попусту заваливать суд работой! Так слушайте, мудачье, — прибавил он, вытаскивая из груды бумаг большое дело, озаглавленное: "Cruella de Vil and Martin Beckhaus". — He думайте, мордовороты, что из-за какой-то дурацкой драки вы и дальше будете валяться на боку в дивизионной тюрьме и отделаетесь на время от фронта. Из-за вас, олухов, мне пришлось телефонировать в суд при штабе армии. — Аудитор вздохнул.— Что ты строишь такую серьезную рожу, Круэлла? — продолжал он. — На фронте у тебя пропадет охота драться с индусами. Дело ваше прекращается, каждый пойдет в свою часть, где будет наказан в дисциплинарном порядке, а потом отправитесь со своей маршевой ротой на фронт! Попадитесь мне еще раз, негодяи! Я вас так проучу, не обрадуетесь! Вот вам ордер на освобождение и ведите себя прилично. Отведите их во второй номер. — Господин аудитор, — сказала Круэлла, — мы ваши слова запечатлеем в сердцах, премного благодарны за вашу доброту. Случись это в гражданской жизни, я позволил бы себе сказать, что вы золотой человек. Одновременно мы оба должны еще и еще раз извиниться за то, что доставили вам столько хлопот. По правде сказать, мы этого не заслужили. — Убирайтесь ко всем чертям! — заорал на Круэллу аудитор. — Не вступись за вас генерал Осборн, так не знаю, чем бы все это дело кончилось! Бекхаус почувствовал себя старым Бекхаусом только в коридоре, когда они вместе с конвоем направлялись в канцелярию No 2. Солдат, сопровождавший их, боялся опоздать к обеду. — Ну-ка, ребята, прибавьте маленько шагу. Тащитесь, словно вши, — сказал он. В ответ на это Бекхаус заявил конвоиру, чтобы он не особенно разорялся, пусть скажет спасибо, что он англичанин, а будь он индус, Бекхаус разделал бы его как селедку. Так как военные писари ушли из канцелярии на обед, конвоиру пришлось покамест отвести Круэллу и Бекхауса обратно в арестантское помещение при дивизионном суде. Это не обошлось без проклятий с его стороны в адрес ненавистной расы военных писарей. — Друзья-приятели опять снимут весь жир с моего супа, — вопил он трагически,— а вместо мяса оставят одни жилы. Вчера вот я тоже конвоировал двоих в лагерь, а кто-то тем временем сожрал полпайка, который получили за меня. — Вы тут, в дивизионном суде, кроме жратвы, ни о чем не думаете, — сказал совсем воспрявший духом Бекхаус. Когда Круэлла и Бекхаус рассказали лейтенанту, чем кончилось дело, он воскликнул: — Так, значит, в маршевую роту, друзья! "Попутного ветра", — как пишут в журнале британских туристов. Подготовка к экскурсии уже закончена. Наше славное предусмотрительное начальство обо всем позаботилось. Вы записаны как участники экскурсии в Ботсвану. Отправляйтесь в путь-дорогу в веселом настроении и с легким сердцем. Лелейте в душе великую любовь к тому краю, где вас познакомят с окопами. Прекрасные и в высшей степени интересные места. Вы почувствуете себя на далекой чужбине, как дома, как в родном краю, почти как у домашнего очага. С чувствами возвышенными отправляйтесь в те края, о которых еще старик Маккаллоу сказал: "Во всем мире я не видел ничего более великолепного, чем эта дурацкая Ботсвана!" Богатый и ценный опыт, приобретенный нашей победоносной армией при отступлении из Ботсваны в дни первого похода, несомненно явится путеводной звездой при составлении программы второго похода. Только вперед, прямехонько в Ботсвану, и на радостях выпустите в воздух все патроны! После обеда, перед уходом Круэллы и Бекхауса, в канцелярии к ним подошел злополучный учитель, сложивший стихотворение о вшах, и, отведя обоих в сторону, таинственно сказал: — Не забудьте, когда будете на стороне русских, сразу же сказать русским: "Здравствуйте, русские братья, мы братья-англичане, мы не британцы". При выходе из барака Бекхаус, желая демонстративно выразить свою ненависть к индийцам и показать, что даже арест не мог поколебать и сломить его убеждений, наступил индийцу, принципиально отвергающему военную службу, на ногу и заорал на него: — Обуйся, прохвост! — Жаль, — с неудовольствием вздохнул летчик Бекхаус Круэлле, — что он ничего не ответил. Зря не ответил. Я бы его индусскую харю разорвал от уха до уха, мать его! А он, дурачина, молчит и позволяет наступать себе на ногу. Черт возьми, Эстелла, злость берет, что меня не осудили! Этак выходит, что над нами вроде как насмехаются, что это дело с индийцами гроша ломаного не стоит. А ведь мы дрались, как львы. Это ты виноват, что нас не осудили, а дали такое удостоверение, будто мы и драться по-настоящему не умеем. Собственно, за кого они нас принимают? Что ни говори, это был вполне приличный конфликт. — Милый мой, — добродушно сказала Круэлла, — я что-то не понимаю, отчего тебя не радует, что дивизионный суд официально признал нас абсолютно приличными людьми, против которых он ничего не имеет. Правда, я при допросе всячески вывертывалась, но ведь "так полагается", как говорит адвокат Томпсон своим клиентам. Когда меня аудитор спросил, зачем мы ворвались в квартиру господина Дешмукха, я ему на это ответила просто: "Я полагала, что мы ближе всего познакомимся с господином Дешмукхом, если будем ходить к нему в гости". После этого аудитор больше ни о чем меня не спрашивал, этого ему оказалось вполне достаточно. — Запомни раз и навсегда, — продолжала Круэлла свои рассуждения,— перед военными судьями признаваться нельзя. Когда я сидела в гарнизонной тюрьме, один солдат из соседней камеры признался, а когда остальные арестанты об этом узнали, они устроили ему темную и заставили отречься от своего признания. — Если бы я совершил что-нибудь бесчестное, я бы ни за что не признался, — сказал летчик Бекхаус. — Ну, а если меня этот тип аудитор прямо спросил: "Дрались?" — так я ему и ответил: "Да, дрался".— "Избили кого-нибудь?" — "Так точно, господин аудитор".— "Ранили кого-нибудь?" — "Ясно, господин аудитор". Пусть знает, с кем имеет дело. Просто стыд и срам, что нас освободили! Выходит — он не поверил, что я об этих мадьярских хулиганов измочалил свой ремень, что я их в лапшу превратил, наставил им шишек и фонарей. Ты ведь был при этом, помнишь, как на меня разом навалились три мадьярских холуя, а через минуту все валялись на земле, и я топтал их ногами. И после этого какой-то сморкач аудитор прекращает следствие. Все равно как если бы он сказал мне: "Дерьмо всякое, а лезет еще драться!" Вот только кончится война, буду штатским, я его, растяпу, разыщу и покажу, как я не умею драться! Потом приеду сюда, в Кейптаун, и устрою такой мордобой, какого свет не видал: люди будут прятаться в погреба, заслышав, что я пришел посмотреть на этих индусских бродяг, на этих босяков, на этих мерзавцев! В канцелярии с делом покончили в два счета. Фельдфебель с еще жирными после обеда губами, подавая Круэлле и Бекхаусу бумаги, сделался необычайно серьезным и не преминул произнести перед ними речь, в которой апеллировал к их воинскому духу. Речь свою (он был франкоканадец) фельдфебель уснастил перлами своего диалекта, что-то вроде: "mangeurs de carottes", "silly rolemops", "club sept", "porcs dégoûtants" и "je vais vous gifler dans vos visages en forme de lune." [Морковные обжоры, глупые рольмопсы, трефовая семерка, грязные свиньи, влеплю вам затрещины в ваши лунообразные морды (смесь фр. и англ.)]. Каждого отправляли в свою часть, и Круэлла, прощаясь с Бекхаусом, сказала: — Как закончится война, зайди проведать. С шести вечера я всегда в "Джорджи Инн"! — Разумеется, приду, — ответил Бекхаус. — Там скандал какой-нибудь будет? — Там каждый день что-нибудь бывает, — пообещала Круэлла, — а уж если выдастся очень тихий день, мы сами что-нибудь устроим. Друзья разошлись, и, когда уже были на порядочном расстоянии друг от друга, старый летчик Бекхаус крикнул Круэлле: — Так ты позаботься о каком-нибудь развлечении, когда я приду! В ответ Круэлла закричала: — Непременно приходи после войны! Они отошли еще дальше, и вдруг из-за угла второго ряда домов донесся голос Бекхауса: — Эстелла! Эстелла! Какое в "Джорджи Инн" пиво? Как эхо, отозвался ответ Круэллы: — Индийский пейл-эль! — О-о-о, а я думал, обычный! — кричал издали летчик Бекхаус. — Там и девочки есть! — вопила Круэлла. — Так, значит, после войны в шесть часов вечера! — орал Бекхаус. — Приходи лучше в половине седьмого, на случай если запоздаю! — ответила Круэлла. И еще раз донесся издалека голос Бекхауса: — А в шесть часов прийти не сможешь?! — Ладно, приду в шесть! — услышал Бекхаус голос удаляющейся подруги. Так расстались Круэлла де Виль и старый летчик Мартин Бекхаус. Friends at the moment of parting Whispering hopefully, "Goodbye". [Друзья в минуту расставанья С надеждой шепчут: "До свиданья" (англ.)]