Похождения бравой модницы Круэллы де Виль

Майор Паттерсон в бешенстве ходил по канцелярии седьмой маршевой роты. Это была темная дыра в ротном сарае, отгороженная от коридора только досками. В канцелярии стояли стол, два стула, бутыль с керосином и койка. Перед Паттерсоном стоял Джаспер, ставший за время разлуки с Круэллой радистом, и составлял в этом помещении ведомости на солдатское жалованье, вел отчетность по солдатской кухне, — одним словом, был министром финансов всей роты. Он проводил тут целый божий день, здесь же и спал. А у двери стоял толстый пехотинец-великан, обросший волосами на голове, как Генри Восьмой. Это был Питер Мелтон, новый денщик майора, до военной службы мельник из-под Дувра. — Нечего сказать, нашли вы мне денщика, — обратился майор Паттерсон к Джасперу — большое вам спасибо за такой сюрприз! В первый день послал его за обедом в офицерскую кухню, а он по дороге сожрал половину! — Виноват, я разлил, — сказал толстенный великан. — Допустим, что так. Разлить можно суп или соус, но не франкфуртское жаркое. Ведь ты от жаркого принес такой кусочек, что его за ноготь засунуть можно. Ну, а куда ты дел яблочный рулет? — Я... — Нечего врать. Ты его сожрал! Последнее слово майор произнес так строго и таким устрашающим тоном, что Мелтон невольно отступил на два шага. — Я уже справлялся в кухне, что у нас сегодня было на обед. Был суп с фрикадельками из печенки. Куда ты девал фрикадельки? Повытаскивал их по дороге? Ясно как день. Затем была вареная говядина с огурцом. А с ней что ты сделал? Тоже сожрал. Два куска франкфуртского жаркого, а ты принес только полкусочка! Ну? Два куска яблочного рулета. Куда они делись? Нажрался, паршивая, грязная свинья! Отвечай, куда дел яблочный рулет? Может, в грязь уронил? Ну, мерзавец! Покажи мне, где эта грязь. Ах, туда, как будто ее звали, прибежала собака, нашла этот кусок и унесла?! Боже ты мой, Иисусе Христе! Я так набью тебе морду, что ее разнесет, как бочку! Эта грязная свинья осмеливается еще врать! Знаешь, кто тебя видел? Радист Джаспер. Он сам пришел ко мне и говорит: "Осмелюсь доложить, господин поручик, этот сукин сын, Мелтон, жрет ваш обед. Смотрю я в окно, а он напихивает за обе щеки, будто целую неделю ничего не ел". Послушайте, Джаспер, неужто вы не могли найти для меня большей скотины, чем этот молодчик? — Господин майор, из всей нашей маршевой роты Мелтон показался мне самым порядочным солдатом. Это такая дубина, что до сих пор не может запомнить ни одного ружейного приема, и дай ему винтовку, так он еще бед натворит. На последней учебной стрельбе холостыми патронами он чуть-чуть не попал в глаз своему соседу. Я полагал, что по крайней мере эту службу он сможет исполнять. — Каждый день сжирать обед своего офицера! — воскликнул Паттерсон. — Как будто ему не хватает своей порции. Ну, теперь ты сыт, я полагаю? — Господин майор, я всегда голоден. Если у кого остается хлеб — я тут же вымениваю его на сигареты, и все мне мало, такой уж я уродился. Ну, думаю, теперь уж я сыт — ан нет! Минуту спустя у меня в животе снова начинает урчать, будто и не ел вовсе, и, глядь, он, стерва, желудок то есть, опять дает о себе знать. Иногда думаю, что уж взаправду хватит, больше в меня уж не влезет, так нет тебе! Как увижу, что кто-то ест, или почую соблазнительный запах, сразу в животе, точно его помелом вымели, опять он начинает заявлять о своих правах. Я тут готов хоть гвозди глотать! Осмелюсь доложить, господин майор, я уж просил: нельзя ли мне получать двойную порцию. По этой причине я был в Йорке у полкового врача, а тот вместо двойной порции засадил меня на два дня в лазарет и прописал на целый день лишь чашку чистого бульона. "Я, говорит, покажу тебе, каналье, как быть голодным. Попробуй приди сюда еще раз, так уйдешь отсюда, как щепка". Я, господин майор, не только вкусных вещей равнодушно не могу видеть, но и простые до того раздражают мой аппетит, что слюнки текут. Осмелюсь почтительно просить вас, господин майор, распорядитесь, чтобы мне выдавали двойную порцию. Если мяса не будет, то хотя бы гарнир давали: картошку, кнедлики, немножко соуса, это ведь всегда остается... — Довольно с меня твоих наглых выходок! — рассержено ответил майор Паттерсон. — Видали вы когда-нибудь, Джаспер, более нахального солдата, чем этот балбес: сожрал обед, да еще хочет, чтобы ему выдавали двойную порцию. Этот обед ты запомнишь! Джаспер, — обратился он к Джасперу, — отведите его к капралу Дэвидсону, пусть тот покрепче привяжет его на дворе около кухни на два часа, когда будут раздавать гуляш. Пусть привяжет повыше, чтобы он держался только на самых цыпочках и видел, как в котле варится гуляш. Да устройте так, чтобы подлец этот был привязан, когда будут раздавать гуляш, чтобы у него слюнки потекли, как у голодной суки, когда та околачивается у колбасной. Скажите повару, пусть раздаст его порцию! — Слушаюсь, господин майор. Идемте, Мелтон. Когда они уже уходили, майор Паттерсон задержал их в дверях и, глядя прямо в испуганное лицо Мелтон, победоносно провозгласил: — Ну что? Добился своего? Приятного аппетита! А если еще раз проделаешь со мной такую штуку, я тебя без всяких передам в военно-полевой суд! Когда Джаспер вернулся и объявил, что Мелтон уже привязан, майор Паттерсон сказал: — Вы меня, Джаспер, знаете, я не люблю делать таких вещей, но я не могу поступить иначе. Во-первых, вы знаете, что когда у собаки отнимают кость, она огрызается. Я не хочу, чтобы возле меня жил негодяй. Во-вторых, то обстоятельство, что Мелтон привязан, имеет крупное моральное и психологическое значение для всей команды. За последнее время ребята, как только попадут в маршевый батальон и узнают, что их завтра или послезавтра отправят на позиции, делают что им вздумается. — Измученный майор тихо продолжал: Позавчера во время ночных маневров мы должны были действовать против учебной команды лейтенантов за сахарным заводом. Первый взвод, авангард, более или менее соблюдал тишину на шоссе, потому что я сам его вел, но второй, который должен был свернуть налево и расставить под сахарным заводом дозоры, тот вел себя так, будто возвращался с загородной прогулки. Пели, стучали ногами так, что в лагере слышно было. Кроме того, на правом фланге на рекогносцировку местности около леса шел третий взвод. От нас по крайней мере десять минут ходьбы а все же ясно было видно, как эти мерзавцы курят: повсюду огненные точки. А четвертый взвод, тот, который должен был быть арьергардом, черт знает каким образом вдруг появился перед нашим авангардом, так что его приняли за неприятеля, и мне пришлось отступать перед собственным арьергардом, наступавшим на меня. Вот какой досталась мне в наследство одиннадцатая маршевая рота. Что я из этой команды могу сделать! Как они будут вести себя во время настоящего боя? При этих словах Паттерсон молитвенно сложил руки и сделал мученическое лицо, а нос у него вытянулся. — Вы на это, господин майор, не обращайте внимания,— старался успокоить его Джаспер, — не ломайте себе голову. Я был уже в трех маршевых ротах, и каждую из них вместе со всем батальоном расколотили, а нас отправляли на переформирование. Все эти маршевые роты были друг на друга похожи, и ни одна из них ни на волосок не была лучше вашей, господин майор. Хуже всех была девятая. Та потянула с собой в плен всех унтеров и ротного командира. Меня спасло только то, что я отправился в полковой обоз за ромом и вином и они проделали все это без меня. А знаете ли вы, майор, что во время последних ночных маневров, о которых вы изволили рассказывать, учебная команда вольноопределяющихся, которая должна была обойти нашу роту, заблудилась и попала к озеру Виктория? Марширует себе до самого утра, а разведочные патрули — так те прямо влезли в болото. А вел ее сам господин полковник Брук. Они дошли бы до самого Блумфонтейна, если б не рассвело! — сообщил конфиденциально Джаспер: ему нравилось смаковать подобные происшествия; ни одно из них не ускользнуло от его внимания. — Знаете ли вы, господин майор, — сказал он, доверительно подмигивая Паттерсону, — что господин полковник Брук будет назначен командиром нашего маршевого батальона? По словам штабного лейтенанта Тимона, первоначально предполагалось, что командиром будете назначены вы, как самый старший из наших офицеров, а потом будто бы пришел в бригаду приказ из дивизии о назначении полковника Брука... Майор Паттерсон закусил губу и закурил сигарету. Обо всем этом он уже знал и был убежден, что с ним поступают несправедливо. Полковник Брук уже два раза обошел его по службе. Однако Паттерсон только проронил: — Не в полковнике Бруке дело... — Не очень-то мне это по душе, — интимно заметил Джаспер. — Рассказывал мне Тимон, что в начале войны господин полковник Брук вздумал где-то в Намибии отличиться и гнал одну роту за другой на сербские позиции под обстрел пулеметов, несмотря на то что это было совершенно гиблое дело и пехота там вообще ни черта не сделала бы, так как сербов с тех скал могла снять только артиллерия. Из всего батальона осталось только восемьдесят человек; сам полковник Брук был ранен в руку, потом в больнице заразился еще дизентерией и только после этого появился у нас в полку в Йорке. А вчера он будто бы распространялся в собрании, что мечтает о фронте, готов потерять там весь маршевый батальон, но себя покажет и получит signum laudis [Знак отличия (лат.)]. За свою деятельность на сербском фронте он получил фигу с маслом, но теперь или ляжет костьми со всем маршевым батальоном, или будет произведен в подполковники, а маршевому батальону придется туго. Я так полагаю, господин обер-лейтенант, что этот риск и нас касается. Недавно лейтенант Тимон говорил, что вы очень не ладите с полковником Бруком и что он в первую очередь пошлет в бой нашу одиннадцатую роту, в самые опасные места. Джаспер вздохнул. — Мне думается, что в такой войне, как эта, когда столько войск и так растянута линия фронта, можно достичь успеха скорее хорошим маневрированием, чем отчаянными атаками. Я наблюдал это под Зимбабве, когда был в десятой маршевой роте. Тогда все сошло гладко, пришел приказ "hold your fire!" [Не стрелять! (англ.)], мы и не стреляли, а ждали, пока испанцы к нам приблизятся. Мы бы их забрали в плен без единого выстрела, только тогда около нас на левом фланге стояли идиоты ополченцы, и они так испугались испанцев, что начали удирать под гору по снегу — прямо как по льду. Ну, мы получили приказ, где сообщалось, что испанцы прорвали левый фланг и что мы должны отойти к штабу бригады. Я тогда как раз находился в штабе бригады, куда принес на подпись ротную продовольственную книгу, так как не мог разыскать наш полковой обоз. В это время в штаб стали прибегать поодиночке ребята из десятой маршевой роты. К вечеру их прибыло сто двадцать человек, а остальные, как говорили, заблудились во время отступления и съехали по снегу прямо к испанцам, вроде как на тобогане. Натерпелись мы там страху, господин майор! У испанцев в Зимбабве были позиции и внизу и наверху... А потом, господин майор, полковник Брук... — Оставьте вы меня в покое с полковником Бруком! — сказал майор. Паттерсон — Я сам все это отлично знаю. Только не воображайте, пожалуйста, что, когда начнется бой, вы опять случайно очутитесь где-нибудь в обозе и будете получать ром и вино. Меня предупредили, что вы пьете горькую и стоит посмотреть на ваш красный нос, сразу видно, с кем имеешь дело! — Это все с Зимбабве, господин майор. Там поневоле приходилось пить: обед нам приносили на гору холодный, в окопах — снег, огонь разводить нельзя, нас только ром и поддерживал. И если б не я, с нами случилось бы, что и с другими маршевыми ротами, где не было рому и люди замерзали. Но зато у нас от рому покраснели носы, и это имело плохую сторону, так как из батальона пришел приказ, чтобы на разведки посылать тех солдат, у которых носы красные. — Теперь весна уже прошла, — многозначительно проронил майор. — Ром, как и вино, господин майор, на фронте незаменимы во всякое время года. Они, так сказать, поддерживают хорошее настроение. За полкотелка вина и четверть литра рому солдат сам пойдет драться с кем угодно. И какая это скотина опять стучит в дверь, на дверях же написано "No knocking!" [Не стучать! (англ.)] — Come in! [Войдите! (англ.)] Майор Паттерсон повернулся в кресле и увидел, что дверь медленно и тихо открывается. И так же тихо, приложив руку к козырьку, в канцелярию седьмой маршевой роты вступила Круэлла де Виль. Вероятно, она отдавала честь, еще когда стучала в дверь и разглядывала надпись "No knocking!" Круэлла держала руку у козырька, и это очень шло к её бесконечно довольной, беспечной физиономии. Она выглядела, как греческий бог воровства, облаченный в скромную форму британского пехотинца. Майор Паттерсон на мгновенье зажмурил глаза под ласковым взглядом Круэллы де Виль. Наверно, с таким обожанием и нежностью глядел блудный, потерянный и вновь обретенный сын на своего отца, когда тот в его честь жарил на вертеле барана. — Мистер Паттерсон, я опять здесь, — заговорила Круэлла так просто и непринужденно, что майор Паттерсон сразу пришел в себя. С того самого момента, когда генерал Осборн заявил, что опять посадит ему на шею Круэллу, майор Паттерсон каждый день в мыслях отдалял момент свидания. Каждое утро майор убеждал себя: "Сегодня она точно не появится. Наверно, опять чего-нибудь натворила, её еще там подержат". Но все эти расчеты Круэлла мило и просто разрушила одним своим появлением. Круэлла сначала бросил взгляд на Джаспера и, обратившись к нему с приятной улыбкой, подала бумаги, которые вынула из кармана тренча. — Джаспер, эти бумаги, выданные мне в полковой канцелярии, я должна отдать тебе. Это насчет моего жалованья и зачисления на довольствие. В канцелярии седьмой маршевой роты Круэлла держалась так естественно и свободно, как будто она с Джаспером была в самых приятельских отношениях. На её обращение Джаспер отреагировал рассеяно и кратко: — Положи их на стол, Эстелла. — Будьте любезны, Джаспер, оставьте нас одних, — сказал со вздохом майор Паттерсон. Джаспер ушел и остался за дверью подслушивать, о чем они будут говорить, Сначала он не слышал ничего. Круэлла и майор Паттерсон молчали и долго глядели друг на друга. Паттерсон смотрел на Круэллу, как петушок, стоящий перед курочкой и готовящийся на нее прыгнуть; он словно хотел её загипнотизировать. Круэлла, как всегда, отвечала майору своим теплым, приветливым и спокойным взглядом, как будто хотела ему сказать: "Опять мы вместе, душенька. Теперь нас ничто не разлучит, голубчик ты мой". Так как майор долго не прерывал молчания, глаза Круэллы говорили ему с трогательной нежностью: "Ну скажи что-нибудь, золотой мой, вымолви хоть словечко!" Майор Паттерсон прервал это мучительное молчание словами, в которые старался вложить изрядную долю иронии: — Добро пожаловать, Круэлла! Благодарю за визит. Наконец-то вы у нас, долгожданный гость... Но он не сдержался, и вся злость, накопившаяся за последние дни, вылилась в страшном ударе кулаком по столу. Чернильница подскочила и залила чернилами ведомость на жалованье. Одновременно с чернильницей подскочил майор Паттерсон и, приблизившись вплотную к Круэлле, заорал: — Сволочь! Он метался взад и вперед по узкой канцелярии и, оказываясь около Круэллы, плевался. — Мистер Паттерсон, — сказала Круэлла, между тем как майор Паттерсрон все бегал по канцелярии и в исступлении бросал в угол скомканные листы бумаги, за которыми он то и дело подходил к столу, — письмо, стало быть, я отдала, как договорились. К счастью, мне удалось застать дома саму мадам Дешмукх, и могу сказать, что это весьма интересная женщина, правда, я видел ее в слезах... Майор Паттерсон сел на койку военного писаря и хриплым голосом застонал: — Когда же этому придет конец, Круэлла? Круэлла, сделав вид, что недослышала, ответила: — Потом со мной вышла маленькая неприятность, но я взяла все на себя. Правда, мне не поверили, что я переписываюсь с этой мадам, и, для того чтобы замести следы, я во время допроса проглотила письмо. Потом по чистой случайности — иначе это никак не объяснить! — я вмешалась в небольшую потасовку, но благополучно вывернулся. Невинность моя была признана, меня послали на полковой рапорт, но в дивизионном суде следствие прекратили. В полковой канцелярии я ждала всего несколько минут, пока не пришел генерал, который выругал меня слегка и сказал, что я должна немедленно, майор Паттерсон, явиться к вам с рапортом о вступлении в должность ординарца. Кроме того, господин генерал приказал мне доложить вам, чтобы вы немедленно пришли к нему по делам маршевой роты. С тех пор прошло больше получаса. Но ведь господин генерал не знал, что меня еще потянут в полковую канцелярию и что я там просижу больше пятнадцати минут. А сидела я там потому, что мне задержали жалованье, которое должны были выдать не в роте, а в дивизии, так как я считался полковым арестантом. Там все так перемешали и перепутали, что прямо обалдеть можно. Услышав, что еще полчаса тому назад он должен был быть у генерала Осборна, майор стал быстро одеваться. — Опять удружили вы мне, Круэлла! — произнес он голосом, полным такого безнадежного отчаяния, что Круэлла попыталась успокоить его дружеским словом, прокричав вслед вихрем вылетевшему майору: — Ничего, господин полковник подождет, ему все равно нечего делать! Минуту спустя после ухода майора в канцелярию вошел Джаспер. Круэлла сидела на стуле и подкладывал в маленькую железную печку уголь. Печка чадила и воняла, а Круэлла продолжала развлекаться, пока не обратила внимание на Джаспера. Она встала со стула и бросилась обнимать Джаспера: - Джаспер! Как же я рада тебя видеть! - Я тоже рад видеть тебя, Эстелла! - воскликнул со слезами Джаспер, обнимая Круэллу. Так они снова встретились, спустя какое-то время после разлуки. Сев на кресла, Джаспер и Круэлла рассказывали о своих злоключениях. Внезапно раздался телефонный звонок. Джаспер подбежал к телефонному аппарату и с отвращением отбросил трубку. — Надо идти в полковую канцелярию. Так внезапно... Что-то мне не нравится. И Круэлла опять осталась одна. Через минуту снова раздался звонок. Круэлла начала телефонный разговор: — Джаспер?.. Он ушел в полковую канцелярию. Кто у телефона?.. Ординарец седьмой маршевой роты. А кто там у телефона?.. Ординарец двенадцатой роты? Мое почтение, коллега. Моя фамилия?.. Круэлла де Виль. А твоя? Браун! Это не твой ли родственник Браун на Риджент-Стрит, шляпочник? Нет? Не знаешь такого... Я тоже с ним незнакома. Я как-то проезжала на трамвае мимо, и его вывеска мне бросилась в глаза. Что новенького?.. Я ничего не знаю. Когда едем? Я еще ни с кем об отъезде не говорила. А куда мы должны ехать? — Вот дура! С ротой на фронт. — Об этом я еще ничего не слышала. — Нечего сказать — хороша ординарец! А что твой майор? Уже пошел на совещание к генералу? — Он его туда позвал. — Ну вот видишь: и наш туда пошел и командир пятой роты тоже. Я только что говорил с ихним ординарцем по телефону. Не нравится мне что-то эта спешка. А не знаешь, музыкантская команда укладывается? — Ничего не знаю. — Не валяй дурака! Говорят, ваш радист уже получил накладную на вагоны. Правда ведь? Сколько у вас солдат? — Не знаю. — Эх ты, глупая башка, что, я съем тебя, что ли? (Было слышно, как говоривший у телефона обратился к кому-то поблизости: "Пити, возьми вторую трубку, услышишь, какой в одиннадцатой роте дура ординарец".) Алло! Спишь ты там, что ли? Так отвечай, когда тебя коллега спрашивает. Значит, ты еще ничего не знаешь? Не скрытничай. Разве старший писарь не говорил, что вам будут выдавать консервы? Ты с ним о таких вещах не говоришь? Вот дубина! Тебя это не касается? (Слышен смех.) Тебя словно мешком по голове ударили. Ну, как только что-нибудь узнаешь, ты нам сейчас же позвони в шестую маршевую роту, дурочка родимая! Откуда ты? — Из Лондона. — Ты бы должна быть чуточку поумнее. Да вот еще. Когда ушел из канцелярии ваш радист? — Только что. — Вот оно как. А раньше-то не мог мне об этом сказать! Наш тоже только что ушел. Там что-то заваривается. С обозом не говорила еще? — Нет. — Господи Иисусе Христе! А говоришь— из Лондона! Ни о чем не заботишься! И где только ты шляешься целый день? — Я только с час тому назад пришела из дивизионного суда! — Это другой коленкор, подруга. Нынче же забегу на тебя посмотреть! Давай отбой два раза! Круэлла собралась было закурить трубку, как опять раздался телефонный звонок. "Ну вас к черту с вашим телефоном, — сердито подумала Круэлла, — стану я с вами трепаться". Но телефон продолжал звонить неумолимо. У Круэллы наконец лопнуло терпение, она взяла телефонную трубку и заорала: — Алло! Кто у телефона? Здесь ординарец седьмой маршевой роты Круэлла де Виль! Круэлла узнала голос майора Паттерсона. — Что вы все там делаете? Где Джаспер? Немедленно позовите к телефону Джаспера! — Его нету, мистер Паттерсон. — Послушайте, Круэлла, мне некогда с вами дурака валять! Телефонные разговоры на военной службе — это вам не телефонная болтовня, когда кого-нибудь зовут на обед. Телефонный разговор должен быть ясен и краток. При телефонных разговорах отбрасывается "мистер Паттерсон". Итак, я вас спрашиваю, Круэлла, Джаспер там? Пусть немедленно подойдет к телефону. — Его нету, он только что ушел в полковую канцелярию. — Вот черт! Ну ладно... Немедленно собирайтесь и отправляйтесь в барак, найдите там какого-нибудь взводного, хотя бы Суинбёрна, и скажите ему, чтобы он сейчас же взял десять солдат и шел с ними на склад получать консервы. Повторите, что он должен сделать. — Идти с десятью солдатами на склад получать консервы для роты. — Хорошо. Я пока что позвоню Джасперу в полковую канцелярию, чтобы он тоже шел на склад принять консервы. Если же он тем временем вернется в барак, пусть бросает все и бежит на склад! Круэлла довольно долго и тщетно искала взводного Суинбёрна и других унтеров. Они все торчали около кухни, обгладывали мясо с костей и потешались над привязанным Мелтоном, который, правда, всей ступней стоял на земле: его пожалели. Зрелище было презанятное. Один из поваров принес Мелтону ребро и сунул ему прямо в рот. Привязанный бородатый великан Мелтон не имел возможности действовать руками, осторожно переворачивал кость во рту, удерживая ее с помощью зубов и десен, словно леший. — Кто здесь из вас взводный Суинбёрн? — спросила Круэлла, найдя наконец унтеров. Взводный Суинбёрн не счел нужным отозваться, увидев, что его спрашивает какой-то рядовая девушка. — Ясно говорят вам, — крикнула Круэлла, — долго я еще буду вас спрашивать?! Где здесь взводный Суинбёрн? Взводный Суинбёрн выступил вперед и с достоинством начал всячески изводить Круэллу: он-де не взводный, а господин взводный, и нельзя орать: "Где взводный?", а следует обращаться: "Здесь ли находится господин взводный?" В его взводе, если кто забудет сказать: "Господин взводный" — немедленно получает в морду. — Осторожней на повороте! — рассудительно предостерегла Круэлла. — Немедленно собирайтесь, идите в барак, возьмите там десять человек и бегом марш вместе с ними на склад получать консервы! Взводный был так ошеломлен, что смог выговорить только: — Чего?.. — Без всяких там "чего", — ответила Круэлла. — Я ординарец седьмой маршевой роты и только что разговаривала по телефону с майором Паттерсоном, и тот приказал: "Бегом марш с десятью рядовыми на склад". Если вы не пойдете, господин взводный Суинбёрн, так я немедленно вернусь обратно к телефону! Майор требует во что бы то ни стало, чтобы вы шли. Не может быть никаких разговоров! Если сказано идти взводному Суинбёрну, то взводный Суинбёрн должен идти! Такой приказ — вам не какая-то там болтовня, когда кого-нибудь к обеду зовут. На военной службе, особенно во время войны, каждое промедление— преступление. "Если этот самый взводный Суинбёрн сию же минуту не пойдет, как только вы ему об этом объявите, так вы мне немедленно телефонируйте, и я с ним разделаюсь! От взводного Суинбёрна останется только мокрое место!" Плохо вы, милейший, знаете майора Паттерсона! Круэлла победоносно оглядела унтер-офицеров, которые были поражены и уничтожены её выступлением. Взводный Суинбёрн пробурчал что-то невразумительное и быстро ушел. Круэлла закричала ему вдогонку; — Так можно позвонить мистеру Паттерсону, что все в порядке? — Немедленно буду с десятью солдатами на складе,— ответил взводный Суинбёрн, уже подойдя к бараку. А Круэлла, не произнеся ни слова, ушла, оставив унтер-офицеров, ошеломленных не меньше, чем взводный Суинбёрн. — Начинается!— сказал низенький капрал Винсент. — Начнем паковаться.

***

Круэлла вернулась в канцелярию седьмой маршевой роты. Не успела она раскурить трубку, как раздался телефонный звонок. С Круэллой снова заговорил майор Паттерсон. — Где вы шляетесь, Круэлла? Звоню уже третий раз, и никто не отзывается! — Разыскивала, мистер Паттерсон. — Что, уже пошли? — Конечно, пошли, но еще не знаю, пришли ли они туда. Может быть, еще раз сбегать? — Вы нашли взводного Суинбёрна? — Нашла, мистер Паттерсон. Вначале он мне сказал "чего?", и только когда я ему объяснила, что телефонный разговор должен быть краток и ясен... — Все, понял, Круэлла!.. Джаспер еще не вернулся? — Не вернулся, мистер Паттерсон. — Он был в полковой канцелярии, но куда-то ушел. Может, в кантине?.. Отправляйтесь к нему, Круэлла, и передайте, чтобы он немедленно шел на склад. Да вот еще что; найдите немедленно капрала Винсента и скажите, чтобы он тотчас же отвязал Мелтона, и пошлите Мелтона ко мне. Круэлла действительно принялась хлопотать, нашла капрала Винсента и передала ему приказание майора отвязать Мелтона. Капрал Винсент заворчал: — Когда туго приходится, робеть начинают! Круэлла пошла посмотреть, как будут отвязывать Мелтона, а потом проводила его, так как это было по дороге к кантине, где Круэлла должна была разыскать Джаспера. Мелтон смотрел на Круэллу, как на свою спасительницу, и обещал ей, что будет делиться с ним всеми посылками, которые получит из дому. — У нас скоро будут резать свинью, — меланхолически сказал Мелтон. — Ты какую свиную колбасу любишь: с кровью или без крови? Скажи, не стесняйся, я сегодня вечером буду писать домой. В моей свинье будет примерно сто пятьдесят кило. Голова у ней, как у бульдога, а такие свиньи — самые лучшие. С такими свиньями в убытке не останешься. Такая порода, подруга, не подведет! Сала на ней — пальцев на восемь. Дома я сам делал ливерную колбасу. Так, бывало, налопаешься фаршу, что чуть не лопнешь. Прошлогодняя свинья была на сто шестьдесят кило. Вот это свинья так свинья! — с восторгом сказал он на прощанье, крепко пожимая руку Круэлле. — А выкормил я ее на одной картошке и сам диву давался, как она у меня быстро жирела. Кусок поджаренной ветчинки, полежавшей в рассоле, да с картофельными кнедликами, посыпанными шкварками, да с капустой!.. Пальчики оближешь! После этого и пивко пьется с удовольствием!.. Что еще нужно человеку? И все это у нас отняла война! Лохматый Мелтон тяжело вздохнул и пошел в полковую канцелярию, а Круэлла отправилась по старой липовой аллее к кантине. Джаспер с блаженным видом сидел в кантине и разъяснял знакомому штабному писарю, сколько можно было заработать перед войной на эмалевых и клеевых красках. Штабной писарь был вдребезги пьян. Днем приехал один богатый помещик из Фулхэма, сын которого был в лагерях, дал ему хорошую взятку и все утро до обеда угощал его в городе. Теперь штабной писарь сидел в полном отчаянии оттого, что у него пропал аппетит, не соображал, о чем идет речь, а на трактат об эмалевых красках и вовсе не реагировал. Он был занят собственными размышлениями и ворчал себе под нос, что железнодорожная ветка должна была бы идти из Йорка в Честер, а потом обратно. Когда вошла Круэлла, Джаспер попытался еще раз в цифрах объяснить штабному писарю, сколько зарабатывали на одном килограмме строительной краски, на что штабной писарь ни с того ни с сего ответил: — На обратном пути он умер, оставив после себя только письма... Круэллу он, очевидно, принял за какоую-то неприятную ему девушку и начал обзывать её чревовещательницей. Круэлла подошла к Джасперу, который тоже хватил изрядно, но при этом был приветлив и мил. — Джаспер, — отрапортовала ему Круэлла, — немедленно иди на склад, там тебя уже ждет взводный Суинбёрн с десятью рядовыми, и получай консервы. Ноги в руки, бегом — марш! Майор Паттерсон оттелефонировал уже дважды! Джаспер рассмеялся: — Эстелла моя, что я, идиот? Ведь за это мне пришлось бы самого себя изругать, ангел ты мой! Времени на все хватит. Над нами ведь не каплет, золотце мое! Пусть сперва майор Паттерсон отправит маршевых рот столько же, сколько я, а тогда и разговаривает; небось тогда он ни к кому не будет зря приставать со своим "бегом марш!". Я уже получил приказ в полковой канцелярии, что завтра поедем, надо укладываться и немедленно получать на дорогу провиант. А ты думаешь, что сделал я? Я самым спокойным манером зашел сюда выпить четвертинку вина. Сидится мне здесь спокойно, и пусть все идет своим чередом. Консервы останутся консервами, выдача — выдачей. Я знаю склад лучше, чем майор. Я разбираюсь в том, что говорится на совещаниях господ офицеров у господина полковника. Ведь это только генералу Осборну чудится, будто на складе имеются консервы. Склад нашего полка никогда никаких запасов консервов не имел, и доставали мы их от случая к случаю в бригаде или одалживали в других полках, с которыми оказывались поблизости. Одному только Трафальгарскому полку мы должны больше трехсот банок консервов. Хе, хе! Пусть на совещаниях они говорят что им вздумается. Куда спешить? Ведь все равно, когда наши придут туда, каптенармус скажет им, что они с ума спятили. Ни одна маршевая рота не получила на дорогу консервов. Так, что ли, старая картошка? — обратился он к штабному писарю. Тот, очевидно, засыпал, или с ним случился небольшой припадок белой горячки, только он ответил: — Она шла, держа над собой раскрытый зонт. — Самое лучшее, — продолжал Джаспер, — махнуть на все рукой. Если сегодня в полковой канцелярии сказали, что завтра трогаемся,— этому и малый ребенок не поверит. Разве мы можем уехать без вагонов? При мне еще звонили на вокзал. Там нет ни одного свободного вагона, точь-в-точь как с последней маршевой ротой. Сидели мы тогда два дня на вокзале и ждали, пока над нами кто-нибудь смилуется и пошлет за нами поезд. А потом мы не знали, куда поедем. Даже сам генерал ничего не знал. Мы уж всю Венгрию проехали, все еще никто не знал: поедем мы в Зимбабве или в Ботсвану. На каждой станции говорили по прямому проводу со штабом дивизии. А были мы просто какой-то заплатой. Пришили нас наконец где-то у реки Замбези. Там нас разбили наголову, и мы снова поехали формироваться. Только не торопиться! Со временем все выяснится, а пока нечего спешить. Вино у них здесь замечательное, — продолжал Джаспер, не слушая, как бормочет про себя штабной писарь: — Believe me, so far I have seen few good things in life, I am surprised by this question [Поверьте, до сих пор я видел в жизни мало хорошего, меня удивляет этот вопрос (англ.)]. — Чего же попусту беспокоиться об отъезде маршевого батальона? У первой маршевой роты, с которой я ехал, все было готово за два часа, и все оказалось в полном порядке. Другие роты тогдашнего нашего маршевого батальона готовились в дорогу целых два дня, а наш ротный командир, лейтенант Балтон (франт такой был), нам прямо сказал: "Ребята, не спешите!"— и все шло как по маслу. Только за два часа перед отходом поезда мы начали укладываться. Самое лучшее — подсаживайся... — Не готова, — с геройской самоотверженностью ответила Круэлла де Виль. — Я должна идти в канцелярию. Что, если кто-нибудь позвонит? — Ну, так иди, мое золотце. Но только запомни раз навсегда, что это некрасиво с твоей стороны и что настоящий ординарец никогда не должен быть там, где он нужен. Никогда не относись столь рьяно к своим обязанностям. Поверь, душка, нет ничего хуже суетливого ординарца, который хотел бы всю войну взвалить на себя. Так-то, душенька. Но Круэлла была уже за дверью, она спешила в канцелярию своей маршевой роты. Джаспер остался в одиночестве — никак нельзя было сказать, чтобы штабной писарь составлял ему компанию. Последний совершенно ушел в себя и бормотал, умиленно гладя четвертинку вина, самые удивительные вещи без всякой связи между собой, то по-чешски, то по-немецки. — Я много раз проходил по этой деревне, но и понятия не имел о том, что она существует на свете. In six months' time, I will have passed my national exams and received my doctorate[Через, полгода я сдам государственные экзамены и получу степень доктора (англ)]. Я стал старым калекой. Благодарю вас, Люси. If they appear in good bindings [Если они появятся в хороших переплетах (англ.)] — может быть, найдется среди вас кто-нибудь, кто помнит это? Джаспер от скуки стал выстукивать какой-то марш, но долго скучать ему не пришлось: дверь отворилась, вошел Хорас из офицерской кухни и плюхнулся на стул. — Нам сегодня дали приказ, — залопотал он,— получить на дорогу коньяк. Но в нашей бутыли еще оставался ром, и нам пришлось ее опорожнить. Здорово пришлось-таки приналечь! Вся кухонная прислуга — в лежку! Я обсчитался на несколько порций. Генерал опоздал, и ему не хватило. Поэтому ему теперь делают омлет. Вот, я тебе скажу, Джаспер, комедия! — Занятная авантюра, — заметил Джаспер, который за вином всегда любил вставить красивенькое словцо. Хорас принялся философствовать, что отвечало его бывшей профессии. После того как он попал в Кейптаун, издавал оккультный журнал и серию книг под названием "Загадки жизни и смерти". На военной службе он примазался к полковой офицерской кухне, и, когда, бывало, увлечется чтением древнеиндийских сутр Прагна Парамита ("Откровения мудрости"), у него частенько подгорало жаркое. Но генерал Осборн ценил Хораса как полковую достопримечательность. — Мда, — сказал ни с того ни с сего еле державшийся на стуле Хорас: от него на десять шагов разило ромом. — Когда сегодня не хватило на генерала и когда он увидел, что осталась только тушеная картошка, он впал в состояние гаки. Знаешь, что такое "гаки"? Это состояние голодных духов. И вот тогда я ему сказал: "Обладаете ли вы достаточной силой, господин полковник, чтобы устоять перед роковым предначертанием судьбы, а именно: выдержать то, что на вашу долю не хватило телячьей почки? В карме предопределено, чтобы вы, господин полковник, сегодня на ужин получили божественный омлет с рубленой тушеной телячьей печенкой". — Джаспер,— после небольшой паузы обратился он вполголоса к Джасперу, сделав при этом непроизвольный жест рукой и опрокинув все стоявшие перед ним на столе стаканы,— существует небытие всех явлений, форм и вещей,— мрачно произнес после всего содеянного Хорас. — Форма есть небытие, а небытие есть форма. Небытие неотделимо от формы, форма неотделима от небытия. То, что является небытием, является и формой, то, что есть форма, есть небытие. Хорас погрузился в молчание, подпер рукой голову и стал созерцать мокрый, облитый вином стол. Штабной писарь продолжал мычать что-то, не имевшее ни начала, ни конца: — Хлеб исчез с полей, исчез — in this mood, he received an invitation and went to see her [В таком настроении он получил приглашение и пошел к ней (англ.)], праздник троицы бывает весной... Джаспер продолжал барабанить по столу, пил и время от времени вспоминал, что у продовольственного склада его ждут десять солдат во главе со взводным. При этом воспоминании он улыбался и махал рукой. Вернувшись поздно в канцелярию седьмой маршевой роты, он нашел Круэллу у телефона. — Форма есть небытие, а небытие есть форма,— произнес он с трудом, завалился одетый на койку и сразу уснул. Круэлла неотлучно сидела у телефона, так как два часа назад майор Паттерсон по телефону сообщил ей, что он все еще на совещании у господина генерала, но сказать, что Круэлла может отойти от телефона, забыл. Потом с Круэллой по телефону говорил взводный Суинбёрн, который вместе с десятью рядовыми напрасно все это время ждал Джаспера. И только теперь разглядел, что склад заперт. Наконец Суинбёрн ушел куда-то, и десять рядовых один за другим вернулись в свой барак. Время от времени Круэлла развлекалась тем, что снимала телефонную трубку и слушала. Телефон был новейшей системы, недавно введенной в британской армии, и обладал тем преимуществом, что можно было вполне отчетливо слышать чужие телефонные разговоры по всей линии. Обоз переругивался с артиллерийскими казармами, саперы угрожали военной почте, полигон ругал пулеметную команду. А Круэлла, не вставая, все сидела да сидела у телефона... Совещание у генерала продолжалось. Генерал Осборн развивал новейшую теорию полевой службы и особенно подчеркивал значение гранатометчиков. Перескакивая с пятого на десятое, он говорил о расположении фронта два месяца тому назад на юге и на востоке, о важности тесной связи между отдельными частями, об удушливых газах, о стрельбе по неприятельским аэропланам, о снабжении солдат на фронте и потом перешел к внутренним взаимоотношениям в армии. Он разговорился об отношении офицеров к нижним чинам, нижних чинов к унтер-офицерам, о перебежчиках во вражеский стан, о политических событиях и о том, что пятьдесят процентов шотландских солдат politican non granta [Политически неблагонадежны (нем.)]. — Yes, sir Kramarsch, Scheiner and Klofatsch... [Да, господа, Крамарж, Шейнер и Клофач...(англ.)] Офицеры в своем большинстве во время доклада думали о том, когда наконец старый пустомеля перестанет нести эту белиберду, но генерал продолжал городить всякий вздор о новых задачах новых маршевых батальонов, о павших в бою офицерах полка, о цеппелинах, проволочных заграждениях, присяге... Тут майор Паттерсон вспомнил, что в то время, когда весь маршевый батальон присягал, Круэлла де Вил к присяге приведена тогда не была, так как в те дни она сидела в дивизионном суде. При этом воспоминании он вдруг издал нервый смешок. Его смешок привлек внимание полковника, только что заговорившего об опыте, приобретенном при отступлении русской армии в Претории. Смешав все это в одну кучу, генерал закончил: — Господа, здесь нет ничего смешного! Потом все отправились в Офицерское собрание, так как генерала Осборна вызвал к телефону штаб бригады. Круэлла дремала у телефона, когда её вдруг разбудил звонок. — Алло! — послышалось в телефоне. — У телефона полковая канцелярия! — Алло! — ответила Круэлла. — Здесь канцелярия седьмой роты. — Не задерживай! — послышался голос. — Возьми карандаш и пиши! Прими телефонограмму: седьмой маршевой роте... Затем последовали одна за другой какие-то странные фразы, так как одновременно говорили четвертая и десятая маршевые роты, и телефонограмма совершеннно растворилась в этом хаосе звуков. Круэлла не могла понять ни слова. Наконец все утихло и Круэлла разобрала: — Алло! Алло! Повтори и не задерживай! — Что повторить? — Что повторить, дура! Телефонограмму! — Какую телефонограмму? — Черт побери! Глухая ты, что ли? Телефонограмму, которую я продиктовал тебе, идиотка! — Я ничего не слышал, здесь еще кто-то вмешался в наш разговор. — Ты что думаешь, я с тобой валять дурака буду? Примешь ты телефонограмму или нет? Есть у тебя карандаш и бумага? Что?.. Нет?.. Вот идиотка! Мне ждать, пока ты найдешь? Ну и солдаты пошли!.. Ну, так как же? Может, ты еще не подготовилась? Наконец-то раскачалась! Так слушай: To the Seventh Marching Company [Седьмой маршевой роте (англ.)]. Повтори! — To the Seventh Marching Company. — To the company commander... [Ротному командиру (англ.)] Есть?.. Повтори! — To the company commander... — Tomorrow morning for a meeting... [Завтра утром на совещание (англ.)] Готова? Повтори! — Tomorrow morning for a meeting... — At nine o'clock - signature [В девять часов — подпись (англ.)]... Подпись: General Osborne [Генерал Осборн (англ.)]. Есть? Повтори! — General Osborne... — Наконец-то! Кто принял телефонограмму? — Я. — Goddamnit [А, чтобы тебя черт подрал! (англ.)]! Кто это — "я"? — Круэлла де Виль. Что еще? — Слава богу, больше ничего. Тебя надо было назвать "Дурой". Что у вас там нового? — Ничего нет. Все по-старому. — Тебе небось все нравится? Говорят, у вас сегодня кого-то привязывали? — Всего-навсего денщика господина майора он у него обед слопал. Не знаешь, когда мы едем? — Это, подруга, вопрос!.. Старик и тот этого не знает. Спокойной ночи! Блох у вас там много? Круэлла положила трубку и принялась будить Джаспера, который отчаянно сопротивлялся; когда же Круэлла начала его трясти, Джаспер случайно заехал ей в нос. Потом перевернулся на живот и стал брыкаться. Все-таки Круэлле удалось его разбудить, и Джаспер, протирая глаза, повернулся к ней лицом и испуганно спросил: — Что случилось? — Ничего особенного, — ответила Круэлла ,— я хотел с тобой посоветоваться. Только что мы получили телефонограмму: завтра в девять часов майор Паттерсон должен явиться на совещание к господину генералу. Я не знаю, как мне поступить. Должен ли я пойти передать ему это сейчас, немедленно, или завтра утром. Я долго колебалась: стоит мне тебя будить или не стоит, ведь ты так славно храпел... А потом решила, куда ни шло: ум хорошо, два лучше... — Ради Бога, прошу тебя, Эстелла, не мешай спать, — завопил Джаспер, зевая во весь рот, — отправляйся туда утром и не буди меня! Он повернулся на бок и тотчас заснул. Круэлла опять села около телефона и, положив голову на стол, задремала. Её разбудил телефонный звонок. — Алло! Седьмая маршевая рота? — Да, седьмая маршевая рота. Кто там? — Восьмая маршевая рота. Алло! Который час? Я никак не могу созвониться с телефонной станцией. Что-то долго не идут меня сменять! — У нас часы стоят. — Значит, как и у нас. Не знаешь, когда трогаемся? Ты не говорила с полковой канцелярией? — Там ни хрена не знают, как и мы! — Не грубите, барышня! Вы уже получили консервы? От нас туда ходили и ничего не принесли. Склад был закрыт. — Наши тоже пришли с пустыми руками. — Зря только панику подымают. Как думаешь, куда мы поедем? — В Ботсвану. — А я думаю, что, скорее, в Мозамбик. Посмотрим, когда будем в Блумфонтейне. Если нас повезут прямо — так Мозамбик, а налево — Ботсвана. У вас уже есть вещевые мешки? Говорят, жалованье повысят. А ты играешь в три листика? Играешь— так приходи завтра. Мы наяриваем каждый вечер. Сколько вас сидит у телефона? Один? Так наплюй на все и ступай дрыхать. Странные у вас порядки! Ты небось попала как кур во щи. Ну, наконец-то меня пришли сменять. Дрыхни на здоровье! Круэлла и в самом деле сладко уснула у телефона, забыв повесить трубку, так что никто не мог потревожить её сна. А телефонист в полковой канцелярии всю ночь чертыхался: ему никак не удавалось дозвониться до седьмой маршевой роты и передать новую телефонограмму о том, что завтра до двенадцати часов дня в полковую канцелярию должен быть представлен список солдат, которым еще не сделана противотифозная прививка. Майор Паттерсон все еще сидел в Офицерском собрании с военным врачом Брейдлером, который, усевшись верхом на стул, размеренно стучал бильярдным кием об пол и произносил при этом следующие фразы: "Саудовский султан Салах-Эддин первый признал нейтральность санитарного персонала. Следует подавать помощь раненым вне зависимости от того, к какому лагерю они принадлежат. Каждая сторона должна покрыть расходы за лекарство и лечение другой стороне. Следует разрешить посылать врачей и фельдшеров с генеральскими удостоверениями для оказания помощи раненым врагам. Точно так же попавших в плен раненых следует под охраною и поручительством генералов отсылать назад или же обменивать. Потом они могут продолжать службу в строю. Больных с обеих сторон не разрешается ни брать в плен, ни убивать, их следует отправлять в безопасные места, в госпитали. Разрешается оставить при них стражу, которая, как и больные, должна вернуться с генеральскими удостоверениями. Все это распространяется и на фронтовых священнослужителей, на врачей, хирургов, аптекарей, фельдшеров, санитаров и других лиц, обслуживающих больных. Все они не могут быть взяты в плен, но тем же самым порядком должны быть посланы обратно". Доктор Брейдлер уже сломал при этом два кия и все еще не закончил своей странной лекции об охране раненых на войне, постоянно впутывая в свою речь какие-то непонятные генеральские удостоверения. Майор Паттерсон допил свой черный кофе и пошел домой, где нашел лохматого великана Мелтона, который в это время поджаривал в котелке колбасу на его спиртовке. — Я осмелился,— заикаясь, сказал Мелтон, — я по зволил себе, осмелюсь доложить... Паттерсон с любопытством посмотрел на него. В этот момент Мелтон показался ему большим ребенком, наивным созданием, и майор Паттерсон пожалел, что приказал привязать его за неутолимый аппетит. — Жарь, жарь, Мелтон, — сказал он, отстегивая саблю,— с завтрашнего дня я прикажу выписывать для тебе лишнюю порцию хлеба. Поручик сел к столу. И вдруг ему захотелось написать сентиментальное письмо своей тете. "Милая тетенька! Только что получил приказ подготовиться к отъезду на фронт со своей маршевой ротой. Может, это письмо будет последним моим письмом к тебе. Повсюду идут жестокие бои, наши потери велики. И мне трудно закончить это письмо словом "до свидания"; правильнее написать "прощай". "Докончу завтра утром", — подумал майор Паттерсон и пошел спать. Увидев, что майор Паттерсон крепко уснул, Мелтон опять начал шнырять и шарить по квартире, как тараканы ночью; он открыл чемоданчик майора и откусил кусок шоколаду. И вдруг Мелтон испугался, — майор зашевелился во сне,— быстро положил надкусанный шоколад в чемоданчик и притих. Потом потихоньку пошел посмотреть, что написал майор. Прочел и был тронут, особенно словом "прощай". Он лег на свой соломенный матрац у дверей и вспомнил родной дом и дни, когда резали свиней. Мелтон никак не мог отогнать от себя ту незабываемую яркую картину, как он прокалывает тлаченку, чтобы из нее вышел воздух: иначе во время варки она лопнет. При воспоминании о том, как у соседей однажды лопнула и разварилась целая колбаса, он уснул беспокойным сном. Ему приснилось, что он позвал к себе неумелого колбасника, который до того плохо набивал ливерные колбасы, что они тут же лопались. Потом оказалось, что мясник забыл сделать кровяную колбасу, пропала буженина и для ливерных колбас не хватает лучинок. Потом ему приснился полевой суд, будто его поймали, когда он крал из походной кухни кусок мяса. Наконец он увидел себя повешенным на липе в аллее военного лагеря в Кейптауне. Круэлла проснулась вместе с пробуждающимся солнышком, которое взошло в благоухании сгущенного кофе, доносившемся изо всех ротных кухонь. Она машинально, как будто только что кончила разговаривать по телефону, повесила трубку и совершила по канцелярии утренний моцион. При этом она пела. Начала она сразу с середины песни о том, как солдат переодевается девицей и идет к своей возлюбленной на мельницу, а мельник кладет его спать к своей дочери, но прежде кричит мельничихе:

Подавай, старуха, кашу, Да попотчуй гостью нашу!

Мельничиха кормит нахального парня, а потом начинается семейная трагедия.

Утром мельник встал чуть cвет, На дверях прочел куплет: "Потеряла в эту ночь Честь девичью ваша дочь".

Круэлла пропела конец так громко, что вся канцелярия ожила: Джаспер проснулся и спросил: — Который час? — Только что играли утреннюю зорю. — Встану уж после кофе, — решил Джаспер: торопиться было не в его правилах, — и без того опять начнут приставать и гонять понапрасну, как вчера с этими консервами. — Джаспер зевнул и спросил: — Не наболтал ли я лишнего, когда вернулся домой? — Так кое-что невпопад, — сказала Круэлла. — Ты все время рассуждал сам с собой о каких-то формах: мол, форма не есть форма, а то, что не есть форма, есть форма, и та форма опять не есть форма. Но это тебя быстро утомило, и ты, дорогуша, сразу захрапел, словно пила в работе... Раздался телефонный звонок. Джаспер подошел к телефону. Можно было разобрать голос майора Паттерсона, который спрашивал, что с консервами. Было слышно, как он давал нагоняй. — Правда же, их нет, господин майор! — кричал в телефон Джаспер. — Откуда им там взяться, это только фантазия интендантства. Совсем напрасно было посылать туда людей. Я хотел вам телефонировать. Я был в кантине? Кто сказал? Повар Хорас из офицерской кухни? Действительно, я позволил себе туда зайти. Знаете, господин майор, как назвал этот самый оккультист всю панику с консервами? "Ужас нерожденного". Никак нет, господин майор, я совершенно трезв. Что делает Круэлла? Она здесь. Прикажете её позвать?.. Эстелла, к телефону! — крикнул Джаспер и шепотом добавил: — Если тебя спросят, в каком виде я вернулся, скажи, что в полном порядке. Круэлла у телефона: — У телефона Круэлла де Виль, мистер Паттерсон. — Послушайте, Круэлла, как обстоит дело с консервами? Все в порядке? — Нет их, мистер Паттерсон. Ни слуху ни духу. — Я хотел бы, Круэлла, чтобы вы, пока мы в лагере, по утрам всегда являлись ко мне с рапортом. А когда поедем, — неотлучно будете находиться при мне. Что вы делали ночью? — Неотлучно сидел у телефона. — Были какие-нибудь новости? — Были, мистер Паттерсон. — Сообщали что-нибудь важное, срочное? — Так точно, мистер Паттерсон, но только к девяти часам. — Что же вы сразу мне об этом не доложили? — Не хотела вас беспокоить, мистер Паттерсон, не смела об этом и помыслить. — Так что предстоит в девять часов? — Опять какое-то совещание, мистер Паттерсон, сегодня в девять часов утра у господина генерала. Хотела вас разбудить ночью, но потом раздумала. — Ну да, еще бы вы осмелились будить меня ночью из-за всякой ерунды, на это и утром времени достаточно... Ладно, ничего страшного... Опять совещание, черт их дери всех! Опустите трубку, позовите к телефону Джаспера. — Радист Джаспер у телефона! — Джаспер, немедленно найдите мне другого денщика. Этот подлец Мелтон за ночь сожрал у меня весь шоколад. Привязать? Нет, отдадим его в санитары. Детина, косая сажень в плечах,— пусть таскает раненых с поля сражения. Сейчас же и пошлю его к вам. Устройте все это в полковой канцелярии немедленно и тотчас же возвращайтесь в роту. Как по-вашему, скоро мы тронемся? — Торопиться некуда, господин майор. Когда мы отправлялись с девятой маршевой ротой, нас целых четыре дня водили за нос. С восьмой то же самое. Только с десятой дела обстояли лучше. Мы были в полной боевой готовности, в двенадцать часов получили приказ, а вечером уже ехали, но зато потом нас гоняли по всей Южной Африке и не знали, какую дыру на каком фронте заткнуть нами. С тех пор как майор Паттерсон стал командиром седьмой маршевой роты, он находился в состоянии, называемом синкретизмом, — по имени той философской системы, которая старалась примирить противоречия понятий путем компромисса, доходящего до смешения противоположных взглядов. А поэтому он ответил: — Да, может быть, это и так. По-вашему, мы сегодня не тронемся? В девять часов совещание у генерала. Да, кстати, знаете о том, что вы дежурный? Я только так. Составьте мне... Подождите, что бишь должны вы мне составить? Список унтер-офицеров с указанием, с какого времени каждый из них служит... Потом провиант для роты. Национальность? Да, да, и национальность... А главное, пришлите мне нового денщика. Что сегодня прапорщику Нельсону делать с командой? Подготовиться к отправке. Счета?.. Приду подписать после обеда. В город никого не отпускайте. В кантину, в лагерь? После обеда на час... Позовите сюда Круэллу... Круэлла, вы пока останетесь у телефона! — Мистер Паттерсон, я еще не пила кофе. — Так принесите кофе и останьтесь в канцелярии у телефона, пока я вас не позову. Чтобы вы были на месте, когда я вам позвоню. И да, напомните еще раз Джасперу, чтобы нашел для меня какого-нибудь денщика. Круэлла! Алло! Где вы? — Мне только что принесли кофе, мистер Паттерсон. — Круэлла! Алло! — Я слушаю, мистер Паттерсон. Кофе совсем холодный. — Вы, Круэлла, хорошо знаете, что такое денщик, поговорите с ним, а потом скажете мне, что он собой представляет. Все, повесьте трубку. Джаспер, прихлебывая черный кофе, в который подлил рома из бутылки с надписью "Tinte" [Чернила (англ.)], сделанной из предосторожности, посмотрел на Круэллу и сказал: — Наш майор так кричит в телефон, что я разобрал каждое слово. По всему видать, ты близко знакома с господином майором, Эстелла? — Я - его правая рука. Рука руку моет. Попадали мы с ним в переделки. Сколько раз нас хотели разлучить, а мы опять сходились. Он на меня во всем полагается. Сколько раз я сам этому удивлялась! Вот ты только что слышал, как он сказал, чтобы я тебе еще раз напомнила о том, что ты должен ему найти нового денщика, а я должна поговорить с ним и дать о нем отзыв. Мистеру Паттерсону не каждый денщик угодит! * * * Генерал Осборн вызвал на совещание всех офицеров маршевого батальона. Он ждал этого совещания с нетерпением, чтобы иметь возможность высказаться. Кроме того, надо было принять какое-нибудь решение по делу лейтенанта Антонио Бонасеры, который отказался чистить картошку и как бунтовщик был послан генералом в дивизионный суд. Из арестантского отделения дивизионного суда Бонасера только вчера ночью был переведен на гауптвахту, где и находился под стражей. Одновременно в полковую канцелярию была передана до невозможности запутанная бумага дивизионного суда, в которой указывалось, что в данном случае дело идет не о бунте, так как лейтенанты не обязаны чистить картошку, но тем не менее в этом усматривается нарушение дисциплины, каковой проступок может быть искуплен им примерной службой на фронте. Ввиду всего этого обвиняемый лейтенант Бонасера опять отсылается в свой полк, а следствие о нарушении дисциплины приостанавливается до конца войны и будет возобновлено в случае нового проступка Бонасеры. Предстояло еще одно дело. Одновременно с лейтенантом Бонасерой из арестантского дивизионного суда был переведен на гауптвахту самозванец, прапорщик Хьюстон, который недавно появился в полку, куда был послан из преториийской больницы. Он имел большую серебряную медаль, нашивки лейтенанта и три звездочки. Он рассказывал о геройских подвигах шестой маршевой роты в Зимбабве и о том, что от всей роты остался один он. Следствием было установлено, что с шестой маршевой ротой в начале войны действительно отправился какой-то Хьюстон, который, однако, не имел прав лейтенанта. Была затребована справка от бригады, к которой во время бегства из Гверу 2 декабря 1978 года была прикомандирована шестая маршевая рота, и было установлено, что в списке представленных к награде и награжденных серебряными медалями никакого Хьюстона нет. Был ли, однако, рядовой Хьюстон во время зимбавбвийского похода произведен во взводные — выяснить не удалось, ввиду того что вся шестая маршевая рота вместе со всеми своими офицерами после битвы у Гверу пропала без вести. В дивизионном суде Хьюстон оправдывался тем, что действительно ему была обещана большая серебряная медаль и что поэтому он купил ее у одного босняка. Что касается нашивок лейтенанта, то их он себе пришил в пьяном виде, а продолжал носить потому, что пьян был постоянно, ибо организм его ослабел от дизентерии. Открыв собрание, прежде чем приступить к обсуждению этих двух вопросов, генерал Осборн указал, что перед отъездом, который уже не за горами, следует почаще встречаться. Из бригады ему сообщили, что ждут приказов от дивизии. Солдаты должны быть наготове, и ротные командиры обязаны бдительно следить, за тем, чтобы никто не отлучался. Затем он еще раз повторил все, о чем говорил вчера. Опять сделал обзор военных событий и напомнил, что ничто не должно сломить боевой дух армии и отвагу. На столе перед ним была прикреплена карта театра военных действий с флажками на булавках, но флажки были опрокинуты и фронты передвинулись. Вытащенные булавки с флажками валялись под столом. Весь театр военных действий ночью до неузнаваемости разворотил кот, которого держали в полковой канцелярии писаря. Кот нагадил на южноафриканско-ботсванский фронт и хотел было зарыть кучку, но повалил флажки и размазал кал по всем позициям, оросил фронты и предмостные укрепления и запакостил армейские корпуса. Генерал Осборн был очень близорук. Офицеры маршевого батальона с интересом следили за тем, как генерал приближался к этим кучкам. — Путь на Габороне, господа, лежит через Клерксдорп,— изрек генерал с видом прорицателя и продвинул по памяти указательный палец к границе между ЮАР и Ботсваной, но при этом влез в одну из тех кучек, с помощью которых кот старался сделать рельефной карту театра военных действий. — What is this, gentlemen? [Это что такое, господа? (англ.)] — с удивлением обратился он к офицерам, когда что-то прилипло к его пальцу. — In all likelihood, cat feces, Mr. General [По всей вероятности, кошачий кал, господин генерал (англ.)] — очень вежливо сказал за всех полковник Брук. Генерал Осборн ринулся в соседнюю канцелярию, откуда послышались громовые проклятия и ужасные угрозы, что он заставит всю канцелярию вылизать языком оставленные котом следы. Допрос был краток. Выяснилось, что кота две недели тому назад притащил в канцелярию телефонист Фридман. По выяснении дела Фридман собрал свои манатки, а старший писарь отвел его на гауптвахту и посадил впредь до дальнейших распоряжений господина генерала. Этим, собственно, совещание и закончилось. Вернувшись к офицерам, весь красный от злости, генерал Осборн забыл, что следовало еще потолковать о судьбе лейтенанта Бонасеры и лжепрапорщика Хьюстона. — Прошу господ офицеров быть готовыми и ждать моих дальнейших приказаний и инструкций,— коротко сказал он, Так и остались под стражей на гауптвахте лейтенант и Хьюстон, и когда позднее к ним присоединился Фридман, они могли составить "марьяж". а после марьяжа стали приставать к своим караульным с требованием, чтобы те выловили всех блох из тюфяков. Потом к ним сунули старшего лейтенанта Армстронга из пятой маршевой роты. Вчера, когда распространился по лагерю слух, что отправляются на позиции, Армстронг исчез и утром был найден патрулем в Кейптауне у "Белой розы". Он оправдывался тем, что хотел перед отъездом посмотреть знаменитый стекольный завод графа Гарраха в Кейптауне, а на обратном пути заблудился и только утром, совершенно изможденный, добрел до "Белой розы" (в действительности же он спал с Розочкой из "Белой розы"). * * * Ситуация по-прежнему осталась неясной. Поедут они или не поедут? Круэлла по телефону в канцелярии седьмой маршевой роты выслушала самые разнообразные мнения: пессимистические и оптимистические. Шестая маршевая рота телефонировала, будто кто-то из канцелярии слышал, что предварительно будут производиться упражнения в стрельбе по движущейся мишени и что поедут потом. Этого оптимистического взгляда не разделяла восьмая маршевая рота, которая телефонировала, что из города вернулся капрал Тёрнер, слышавший от одного железнодорожного служащего, будто на станцию уже поданы вагоны. Джаспер вырвал у Круэллы трубку и в ярости закричал, что железнодорожники ни хрена не знают и что он сам только что пришел из полковой канцелярии. Круэлла с истинным удовольствием дежурила у телефона и на вопросы: "Что нового?" — отвечала, что ничего определенного пока не известно. Так она ответила и на вопрос майора Паттерсона. — Что у вас нового? — Ничего определенного пока не известно, мистер Паттерсон, — стереотипно ответил Швейк. — Дура! Повесьте трубку! Потом пришло несколько телефонограмм, которые Круэлла после всяческих недоразумений наконец приняла. В первую очередь ту, которую ему не могли продиктовать ночью из-за того, что она уснула, не повесив трубку. Телефонограмма эта касалась списка тех, кому была сделана и кому не была сделана противотифозная прививка. Потом Круэлла приняла запоздавшую телефонограмму о консервах. Вопрос этот был уже выяснен вчера. Затем поступила телефонограмма всем батальонам, ротам и подразделениям полка. "Копия телефонограммы бригады No 756992. Приказ по бригаде No 172. При отчетности о хозяйстве полевых кухонь следует при наименовании нужных продуктов придерживаться нижеследующего порядка: 1 — мясо, 2 — консервы, 3 — овощи свежие, 4 — овощи сушеные, 5 — рис, 6 — макароны, 7 — крупа, 8 — картофель,— вместо прежнего порядка: 4 — сушеные овощи, 5 — свежие овощи". Когда Круэлла прочла все это Джасперу, тот торжественно заявил, что подобные телефонограммы кидают в нужник. — Какой-нибудь болван из штаба армии придумал, а потом это идет по всем дивизиям, бригадам, полкам! Затем Круэлла приняла еще одну телефонограмму: ее продиктовали так быстро, что она успела лишь записать в блокноте что-то вроде шифра: "As a consequence of more precisely allowed or on its own opposite in all cases is subject to reimbursement" [Бессмысленный набор английских слов]. — Все это лишнее, Эстелла, — сказал Джаспер после того, как Круэлла страшно удивилась тому, что она написала, и трижды вслух прочла все.— Одна ерунда, хотя — черт их знает! — может быть, это шифрованная телефонограмма. У нас нет в роте шифровального отделения. Это также можно выбросить. — Я тоже так думаю, — сказала Круэлла, — если я объявлю господину майору, что as a consequence of more precisely allowed or on its own opposite, он еще обидится, пожалуй! — Попадаются, скажу я тебе, такие недотроги, что прямо ужас! — продолжала Круэлла, вновь погружаясь в воспоминания.— Ехала я однажды на поезде с Дувра в Лондон, а в Портсмуте подсел к нам некто Новотный. Я пошла к нему на площадку и завел разговор о том, что мы, дескать, земляки, оба из Йорка, а он на меня разорался, чтобы я к нему не приставала, что он якобы меня не знает. Так я ему привела в доказательство еще более подробные сведения: рассказал, что в Йорке было двое Новотных — Тонда и Иосиф - оба они были чехами, и он как раз тот Иосиф, и мне из Йорка о нем писали, что он застрелил свою жену за то, что она бранила его за пьянство. Тут он как замахнется на меня, а я увернулась, и он разбил большое стекло на передней площадке перед вагоновожатым. Ну, высадили нас и отвели, а в комиссариате выяснилось, что он потому так щепетилен, что звали его вовсе не Иосиф Новотный, а Эдуард Дубрава, и был он из Монтгомери в Америке, а сюда приехал навестить родственников! Внезапно в дверях показался бледный как полотно сержант Пирс, самый большой дурак в роте, потому что в учебной команде лейтенантов он старался отличиться своими познаниями. Он кивнул Джасперу, чтобы тот вышел в коридор. Там они имели продолжительный разговор. Вернувшись, Джаспер презрительно ухмыльнулся. — Вот осел! — воскликнул он, обращаясь к Круэлле. — Нечего сказать, экземплярчик у нас в маршевой роте! Он тоже был на совещании. Напоследок при расставании господин майор распорядился, чтобы взводные произвели осмотр винтовок со всей строгостью. А Пирс, кретин этакий, пришел спросить меня, должен ли он дать распоряжение связать Саргуда за то, что тот вычистил винтовку керосином. — Джаспер разгорячился. — О такой глупости спрашивает, хотя знает, что едут на позиции! Господин майор вчера правильно сделал, что велел отвязать своего денщика. Я этому щенку сказал, чтобы он поостерегся ожесточать солдат. — Раз уж ты заговорили о денщике, дорогуша, — сказала Круэлла, — ты кого-нибудь подыскал для мистера Паттерсона? — Будь благоразумнее, Эстелла, — ответил Джаспер, — времени хватит. Между прочим, я думаю, что господин майор привыкнет к Мелтону, Мелтон разок-другой еще что-нибудь у него слопает, а потом это пройдет, когда попадем на фронт. Там скорее всего ни тому, ни другому жрать будет нечего. Когда я ему скажу, что Мелтон остался, он ничего не сможет поделать. Это моя забота, господина майора это не касается. Главное: не торопиться! — Джаспер опять лег на свою койку. И Круэлла уселась тогда на кресло. А телефон снова начал вбирать в себя судороги нервной жизни лагеря. Гармония покоя была здесь нарушена. В это самое время майор Паттерсон изучал в своей комнате только что переданный ему из штаба полка шифр с руководством, как его расшифровать, и одновременно тайный шифрованный приказ о направлении, по которому маршевый батальон должен был двигаться к границе ЮАР из Кейптауна (первый этап). 3674 — Бьюфорт-Вест. 8922 — Миддельбургг. 4432 — Гарьеп. 7282 — Блумфонтейн. Расшифровывая эти цифры, майор Паттерсон вздохнул: — The devil shall buser this [Грубое английское ругательство].