О змеях и кроликах

Цзян Ваньинь погибает на ночной охоте. Он встаёт между учеником и тварью нацелившейся на него, принимая на себя смертоносный удар. Цзян Ваньинь успевает нанести сокрушительный удар в ответ, уничтожая тварь, и валится наземь, силясь держать глаза открытыми. И пока яд смешивается с его кровью, пока эта невыносимая смесь плещется в его жилах, скручивая их между собой, разрывая и расплавляя, перед глазами его проносятся все самые важные моменты жизни: счастливые и не очень. Лицо Цзинь Лина предстаёт перед его внутренним взором. Его мальчик вырос и больше не нуждается в своём сварливом дяде. Это хорошо. Одним сожалением меньше. Лицо Вэй Усяня всплывает перед ним мимолётным видением и Цзян Чэн не успевает осознать какие чувства это вызывает у него. Внезапно всё погружается в непроглядную темноту. Цзян Чэн не чувствует боли. Плавные потоки воздуха просто утягивают его за собой, превращая тело в обрывки тумана. Он дрейфует в пустоте. Призрачный Цзян Чэн, зависший в воздухе, делает попытку хоть как-то повлиять на ситуацию, но теперь у него нет ни рук, ни ног, ни тела. А рядом, к тому же, не оказывается ничего, за что можно ухватиться. Приходится стиснуть зубы и отдаться на милость ожиданию. Некоторое время он слышит голос А-Лина зовущего его, умоляющего не оставлять, оплакивающего его. Это больно. Его драгоценный мальчик потерял слишком много. И неожиданно голос Лань Сичэня, корящего себя за что-то перед Цзян Чэном. В последние годы они стали ближе, чем можно было предположить. Призрачные мольбы о прощении, сожаления, и признания дрожащим шепотом. Кажется, кто-то ещё кроме его племянника тосковал по нему. Кажется, у него был друг в его жизни. Жаль чтобы понять это пришлось умереть. Голоса его учеников, слуг, знакомых сливаются в единый, равномерный гул. Всё это тянется бесконечно или же один миг. Вэй Усяня он не слышит никогда. И теперь здесь, в месте где ничего не имеет значения, он позволяет себе признать, что это разбивает ему сердце. Долгое время Цзян Чэн дрейфует в темноте. Здесь нет времени, нет воздуха, нет жизни и желаний. Ничего нет. Всё это тянется, пока прямо перед ним не разверзается вдруг огромная чёрная дыра. Все внутри этой черноты кружится, вертится, вихрится, страшно даже подумать о ней, не говоря уж о том, чтобы желать осмотреть её поближе. Волосы на затылке и по всему телу встают дыбом — во всяком случае, именно так всё и ощущается. Цзян Чэн и рад бы убраться отсюда подальше, но всё ещё не может сдвинуться с места. Теряясь в догадках, убеждая себя, что ничего хуже с ним случиться уже не может, Цзян Чэн беспомощно наблюдает за тем, как дыра эта становится всё больше и ближе. Вот уже она совсем рядом, Цзян Чэн готов поклясться, что чувствует дуновение знакомого ветра из её недр. Ничего нет внутри, и это неудивительно: пустота есть пустота. Цзян Чэн оказывается совершенно один, всё ещё без тела и практически без чувств. Отсутствие ветра, света и хоть какой-то опоры под несуществующими ногами, которые, так или иначе, но продолжают ощущаться, сделало бывшего заклинателя беспомощным. Слабым и испытывающим непреодолимое желание закричать во весь голос. Словно бы кто-то мог откликнуться ему из той черноты, что надвигается со всех сторон. Сколько времени продолжалась эта круговерть, Цзян Чэн не знает. У него нет ни малейшей точки отсчета, ни единой возможности установить её. Мужчина лишь чувствует, что его переворачивает с ног на голову и обратно, вертит, как вздумается, швыряет вперёд и откидывает обратно. Когда всё кончается, он даже не сразу понимает, что стоит на земле. Темнота становится менее густой, кое-где сквозь неё просвечивают смутные огоньки, плывущие словно в тумане. Цзян Чэн вздрагивает, стряхивает с себя наваждение, и изумленно оглядывается. Вдали выплывают смутно знакомые очертания чего-то, что он точно знал, но не мог вспомнить. Словно само это место отнимает у него воспоминания. Вокруг раскидывается бесконечная серая пустыня, над которой нависают тяжёлые мрачные тучи. Цзян Чэн чувствует онемение в теле, которое вновь становится осязаемым и тяжёлым. Он оглядывается. Вокруг лишь бескрайнее море серого песка похожего на пепел. Но за пределами пустыни, ему кажется, он видит как разливаются воды таких знакомых озёр. Нужно до них добраться. Он идет день и ночь и снова день и ночь. Он знает это, потому что из-под низких туч появляется время от времени то блёклое ленивое солнце, то жёлтая равнодушная луна. В голове его всё ещё слышны слова горечи по нему, и это единственное, что удерживает его. Но слова эти становятся всё тише, всё неразборчивее. Цзян Чэн продолжает идти. Изголодавшийся, осунувшийся, изнывающий от жажды, и никак не может дойти, а вода плещет там, вдали, и манит его, и зовет. Цзян Чэн продолжает упрямо идти в никуда, потому что не знает, что ещё может делать. Бесплодные дни тянутся бесконечно долго. Солнце и луна исчезли. Нет больше ни рассвета, ни заката, ни дня, ни ночи. Только бесконечная выламывающая тоска и бесцельное скитание. Сколько так прошло? День, минута, год, столетия? Шёпот и голоса стихли. Слова последних молитв для него, от тех, кто ещё помнил свирепого Саньду Шэншоу, угасли. Стихли и растворились в небытие. А потом он стал видеть… Образы и очертания вставали перед ним иллюзией, но всякий раз стоило ему лишь попытаться коснуться их, они исчезали. Однажды он видит сестру и Цзинь Цзысюаня. На них странные слишком открытые одежды и необычные причёски. Цзян Чэн не может ни дотронуться, ни докричаться до них. Видения словно сменяют друг друга и всё, что остаётся Цзян Чэну — быть сторонним наблюдателем. Он понимает, что это другие миры и другие жизни, в которых ему не было места. Это не удивляет его. Здесь его давно ничто не удивляет. Он видит отца и мать. Они тоже вместе, но на этот раз они кажется счастливы и любят друг друга. Он видит Лань Сичэня с его мягкой улыбкой и тёплым взглядом, но теперь он может читать в них безмерную тоску. Лань Сичэнь в этой новой жизни безмерно одинок. Цзян Чэн не может ничем помочь ему. Остаётся лишь наблюдать. Затем он снова видит Цзян Яньли и Цзинь Цзысюаня на этот раз с малышом на руках, в котором Цзян Чэн с лёгкостью узнаёт маленького Цзинь Лина. Печаль и радость сжимают его сердце. В этой новой жизни его мальчик, наконец, узнает силу любви своих родителей. Он видит Не Хуайсана, Не Минцзюэ, Цзинь Гунъяо. В разных мирах, в десятках жизней. Однажды он видит Лань Ванцзи… Но Вэй Усяня нет с ним рядом. Цзян Чэн был уверен, что Вэй Усянь достигнет бессмертия со своим мужем и будет жить с ним в любви и счастье вечно. А если нет, то они будут вместе в других жизнях. Но теперь он не уверен в этом. Не тогда когда он наблюдает как Ванцзи идёт через свою новую жизнь, в которой не знает о существовании Вэй Усяня. Странный гложущий трепет поселяется в груди Цзян Чэна и он не знает как назвать это чувство. Сколько лет прошло? Мысль эта появляется внезапно и так же внезапно исчезает. Цзян Чэн думает, что шел несколько дней, но там, откуда он пришёл, очевидно, прошло несколько лет. Вэй Усяня по прежнему нет в его видениях. Цель Цзян Чэна неизменна, он продолжает упрямо брести вперёд. Никто не встречается ему на пути, ни единой души: ни живой, ни мертвой. Сердце сжимается в иступлённой агонии страха. Он не хочет провести всю вечность в одиночестве, не имея возможности ни переродится, ни получить забвения. Чем он заслужил такое наказание? Кого так прогневал? Глаза его запорошены песком, ноги сбиты в кровь, дыхание разрывает лёгкие. Когда откуда-то сверху доносится густой звон, он даже не вздрагивает: что ему до какого-то звона? Зато вздрагивает он тогда, когда Вэй Усянь внезапно выходит из сгустившихся теней и заступает ему дорогу. Такой каким он был прежде, до его падения в бездну, смерти и перерождения. Такой, какой он принадлежал Цзян Чэну и никому больше. — Привет, — просто говорит он. — Прости, что заставил так долго ждать, — хрипло выдыхает Вэй Усянь сквозь слёзы и смех. И добавляет, едва усмехаясь: — Я соскучился по тебе. Цзян Чэн не может улыбнуться в ответ. Его не держат ноги, и он опускается на серый сухой песок. Сердце громко стучит, словно он и не умирал вовсе. Вэй Усянь подходит ближе. На нём почему то всё те же грубые одежды, которые он носил будучи изгнанником и прячась на Луаньцзан. Цзян Чэн равнодушно думает, что надо заставить его снять это убожество и облачить в цвета их Юньмэна. Только вот Юньмэна больше нет. По крайней мере для них. И их тоже больше нет. Цзян Чэн не позволяет тоске захватить его, и продолжает рассматривать Вэй Усяня. — И я по тебе, — хрипло признаёт он. А потом осторожно протягивает руку, боясь, что Вэй Усяня здесь нет и это лишь иллюзия, которая раствориться также как все остальные. Но Вэй Усянь без труда помогает ему встать, и поддерживает его, не позволяя упасть. И он так реален. Цзян Чэн держится за него и спрашивает: — Ты знаешь, что это за место? Сам он так и не смог понять этого. Но Вэй Усянь — гений. Всегда им был. Кому как не ему знать? — Это наше с тобой место, — мягко отвечает Вэй Усянь, осторожно проводя большим пальцем по щеке Цзян Чэна. Нежность в его взгляде заставляет сердце Цзян Чэна дрожать. — Оно соткано из наших поступков и наших желаний. Цзян Чэн хочет спросить, как Вэй Усянь попал сюда, но вместо этого лишь крепче цепляется на него и не может отвести взгляда от его лица. У Цзян Чэна ещё столько вопросов, но все они теряются стоит лишь Вэй Усяню протянуть его ближе и заключить в объятия. Он тёплый и пахнет именно так как Цзян Чэн помнил. Вэй Усянь пахнет домом и счастьем. Его глаза, его улыбка, его голос… Запах Вэй Усяня заполняет пространство между ними, забивает лёгкие, кружит голову и невидимыми пылинками оседает на одежде. Цзян Чэн делает глубокий, судорожный вдох, пытаясь навсегда впитать его. Запах самого любимого человека опьяняет. Вэй Усянь продолжает цепляться за него и Цзян Чэн прижимается к нему в ответ, крепко закрывая глаза. А когда открывает их вновь, то едва не слепнет от яркого горячего солнца. Они стоят на пирсе. Вэй Усянь смотрит на него сияющими глазами и улыбается. За его спиной Цзян Чэн видит знакомые пирсы и переходы их родного Юньмэна, и цветущие лотосы распускающиеся на глади многочисленных озёр. Цзян Чэн не может поверить. Он хочет так много сказать, так много спросить, но Вэй Усянь склоняется к нему, он снова чуть выше и Цзян Чэн чувствует странный трепет от этого. Вэй Усянь смотрит на него сияющими глазами, и Цзян Чэн понимает всё без слов, заглядывая в глаза своему другу, брату, сопернику, возлюбленному, недостижимой мечте. Вэй Усянь отдал Лань Ванцзи целую жизнь. Но вечность свою он проведёт с Цзян Чэном. Теперь Цзян Чэн знает. Он уверен в этом. А затем Вэй Усянь приближается и накрывает его губы своими, выбивая остатки сомнений. Цзян Чэн готов к нему. К Вэй Усяню. К его губам. Всю жизнь, каждое мгновение, всю вечность. Спустя какое-то время солнце продолжает светить, а они продолжают стоять, крепко вцепившись друг в друга. Будто и не было ничего, и не будет. Есть только здесь и сейчас. Никаких войн, крови, смертей, потерь, разлук и несказанный слов. Здесь в этом месте, где ничего не имеет значения, с единственным человеком которого жаждало его сердце, Цзян Чэн наконец может вздохнуть свободно. Ему нравится это новое ощущение покоя. И он планирует наслаждаться им как можно дольше.