О змеях и кроликах

— Лань Чжань, — нетерпеливо скулит Вэй Усянь не сводя ждущего взгляда со статуи возвышающейся в центре храма. Его пальцы, до этого бессознательно перебирающие флейту, вдруг сжимают её так, что костяшки белеют. — Уже скоро, — мерно, словно отбивая такт ожидания, отвечает Ванцзи. Его ясный взгляд так же прикован к изваянию в благоговейном предвкушении. Там, на возвышающемся постаменте, вылитый из чистого серебра, восседает на своём лотосовом троне их возлюбленный, во всей своей величественной недосягаемости. Их возлюбленный, их божество вскоре озарит их своим присутствием. Холодный лунный свет, застилал резные оконные решетки скромного храма, а торжественная тишина нарушалась лишь трепетным пламенем единственной свечи. Воздух густой от аромата сандалового дерева и едва уловимого, знакомого запаха лотоса и озера, что витает вокруг статуи. Бог, восседающий на троне, с резкими, благородными чертами лица и пронзительным, суровым взглядом. Вэй Усянь и Лань Ванцзи, облаченные в белые и голубые одеяния, стоят рядом перед алтарем, их взгляды, полные тоски и любви, прикованы к холодному лику божества. Их пальцы под рукавами крепко переплетаются, передавая и поддерживая друг в друге тихую боль долгого ожидания. Другая рука Ванцзи ложится на рукоять Бичэня — как жест глубочайшего сосредоточения, словно он пытается удержать ход времени силой воли. Тишина сгущается, теперь она звенящая, наполненная дрожью ожидания. Оба мужчины замирают, боясь даже дыханием спугнуть то, чего оба они так долго ждут. И тогда это случается. Лунный свет, падающий из окна, освещает статую. Сначала ничего не происходит. Время словно останавливается в томительном ожидании. Они дышат в унисон, следя, как лунная дорожка за окном медленно, неумолимо ползёт по полу, приближаясь к алтарю. А затем, серебро статуи словно вдыхает, мерцая изнутри мягким мерцанием. Резкие черты становятся мягкими, податливыми, наполняясь светом и теплом плоти. В воздухе разливается запах озона. Они наблюдают это множество раз, но всякий раз словно видят это впервые. Свет у алтаря сгущается. Мужчины замирают, наблюдая, как из сияния, озарявшего статую, медленно проступает знакомая фигура в серебристо-пурпурных одеждах. Цзян Чэн оказывается перед ними во всём сияющем блеске своего величия. Божество Справедливого Возмездия. Не идол, а живой, дышащий. Его невесомые, словно сотканные из облаков, одеяния, затканные призрачной вышивкой грозовых туч и молний, струятся по гибкому телу. На пальце мерцает знакомый, грозный Цзыдянь. А его глаза… его пронзительные глаза, обычно полные гнева или суровой решимости, теперь смотрят на них с такой бездонной, немой тоской, что у Вэй Усяня перехватывает дыхание. Цзян Чэн сходит с пьедестала, его божественное достоинство смешано с невыразимой усталостью и жаждой. Ноги его мягко касаются холодного каменного пола. Его строгий взгляд, коснувшись двух стоящих внизу людей, на мгновение смягчается, растаяв в море глубоких эмоций. — Вэй Усянь. Лань Ванцзи, — голос его, низкий и немного хриплый, звучит давно забытой мелодия, от которой сжимаются сердца. — Цзян Чэн… — имя срывается с губ Вэй Усяня не шёпотом, а сдавленным стоном, полным облегчения и боли. Вэй Усянь бросается вперёд, будто его толкнули, обрушивается, как подкошенный, вжимаясь в твёрдую грудь, его пальцы впиваются в складки небесных одежд. — Наконец-то, наконец-то, — его голос дрожит, слова заглушаются тканью. — Я думал, эта ночь никогда не наступит. Цзян Чэн почти задыхается от силы объятия. Его собственная рука медленно, почти нерешительно поднимается, прижимая Вэй Усяня к себе, крепко и отчаянно. Он закрывает глаза, погружаясь в этот знакомый запах, в это реальное прикосновение, которого ему так не хватало в холодных чертогах богов. — Глупый, — его голос звучит низко и хрипло. — Разве я не прихожу каждую луну? — Этого мало, — шепчет Вэй Усянь, всё крепче прижимаясь к своему божеству, о котором мечтает долгие дни разлуки. — Этого никогда не будет достаточно. В это мгновение Лань Ванцзи, который всё это время молча стоял в стороне, выдержав паузу, совершает безупречный, глубокий поклон, сложив руки перед собой. — Ваньинь. Мы дождались, — все его чувства — уважение, тоска, облегчение — вложены в эти слова. Цзян Чэн переводит взгляд на другого своего возлюбленного. Его глаза встречаются с ясным, полным безмолвной преданности взглядом Лань Ванцзи. Не отпуская Вэй Усяня, он протягивает другую руку. — Ванцзи, — мягче чем можно представить говорит Цзян Чэн. — Хватит церемоний. Здесь они ни к чему, — он кивает, и в его глазах читается глубокое понимание. Это всё, что нужно. Лань Ванцзи выпрямляется и делает решительный шаг навстречу своему богу. Без колебаний вкладывает свою руку в ладонь божества. Цзян Чэн сжимает её с силой, говорящей о той тоске, что рвёт его изнутри, и тянет Ванцзи к себе, в следующее мгновение он оказался в крепких объятиях Цзян Чэна, который держит их обоих — беспокойного Вэй Усяня, и твёрдого, как скала, Лань Ванцзи. Их троичное дыхание смешалось, прерывистое, с лёгким следом сдерживаемых рыданий. Они стоят, сплетённые воедино, и их общее дыхание, прерывистое и сдавленное, раздаётся тишине пустого храма. — Я скучал, — тихо признаёт Цзян Чэн, полной грудью вдыхая аромат жизни. Вэй Усянь вскидывает раскрасневшееся лицо, пытаясь улыбнуться: — Неужели разлука делает тебя таким нежным? — преувеличенно бодро спрашивает он. — Должно быть ужасно скучно слонятся по небесным чертогам. Я принёс тебе Улыбку императора, мы могли бы… Его слова прерываются поцелуем Цзян Чэна. Это не нежный поцелуй, а поцелуй утопающего, жаждущего глотка воздуха — жадный, отчаянный, солёный от слёз. Вэй Усянь отвечает с такой же яростью, вцепившись пальцами в его волосы, притягивая его ближе, как будто пытаясь вобрать его в себя. — Такой же болтливый, — беззлобно говорит Цзян Чэн усмехаясь, отрываясь от этого болтливого, жадного рта. И поворачивается к Лань Ванцзи. Их поцелуй с Ванцзи иной — медленный, глубокий, почти благоговейный, полным безмерного уважения и тихой, всепоглощающей любви. Лань Ванцзи отвечает ему с редкой, сокровенной пылкостью, положив ладонь на его щёку, его большой палец нежно проводит по скуле Цзян Чэна. Воздух в храме, ещё несколько мгновений назад наполненный благоговейной тишиной ожидания, теперь трепещет от прерывистого дыхания, шепота и гула крови в висках. Лунный свет, льющийся через окно, казалось, сконцентрируется на них троих, купая их тела в серебристом сиянии. Объятия яростные, почти жадные, словно они хотят вдавить друг друга в саму плоть и кровь, восполняя пустоту долгой разлуки. Дыхание смешивается, прерывистое, с оттенком рыданий. Пальцы Вэй Усяня впиваются в спину Цзян Чэна, а Лань Ванцзи молча прижимается губами к его шее, оставляя безмолвную печать тоски. Цзян Чэн закрывает глаза, погрузив лицо в знакомый аромат волос Вэй Усяня, одновременно ощущая твердую опору Лань Ванцзи — эти двое были его якорями в мире смертных, его самой глубокой привязанностью и вечной мукой. Страсть, долго сдерживаемая, наконец прорывается, как прорвавшая плотину волна. Их губы встречаются в беспорядочных, влажных поцелуях, полных горечи соли и сладости воссоединения. Одежды, одна за другой, падают на холодный пол, обнажая тела, пылающие жаром, образуя гнездо для их воссоединения. Прикосновения то нежные, то грубые, исследующие каждый знакомый изгиб, каждую едва заметную перемену. Между ними нет места стыду и сомнениям, только жажда — жажда подтвердить реальность друг друга, жажда стереть память о долгих днях пустоты прикосновениями. В один миг Вэй Усянь прижимается к груди Цзян Чэна, яростно впиваясь в его губы, а в следующее — падает на колени перед ним, и пальцы его дрожат, когда он скользит ими по желанному телу. Касается прохладной кожи его живота, ощущая под ней напряжение каждой мышцы. — А-Чэн, — выдыхает он, — божество моё, — голос его звучит хриплым шёпотом, полным благоговения и ненасытной жажды. — Позволь мне… Его слова растворяются в горячем, влажном прикосновении губ к низу живота Цзян Чэна. Цзян Чэн вскидывает голову, горло напрягается в немом стоне. Пальцы вцепляются в волосы Вэй Усяня прижимая ближе, ощущая каждое движение его языка, каждое касание, которое обжигает прохладную кожу божества, как раскалённое железо. Лань Ванцзи прижимается к спине Цзян Чэна. Его твердое, теплое тело становится опорой для потерявшегося в наслаждении бога. Он не спешит. Его жажда так же неуёмна и горяча, как и жажда Вэй Усяня, но он сдерживает её до времени. Ладони Лань Ванцзи медленно скользят по изгибам тела Цзян Чэна, ощущая каждый изгиб, каждый вздох, каждую дрожь, пробегающую по его телу. Лань Ванцзи наклоняется и в благоговении касается губами, выступающих позвонков на шее Цзян Чэна, проводит языком по линии плеча. — Любовь моя, — шепчет он едва различимо, — мы тосковали. Цзян Чэн разрывается между жаром двух любящих его сердец, чувствуя, как последние остатки божественной неприступности покидают его. Он был просто мужчиной — изголодавшимся, жаждущим, любящим. — Мои, — вырывается у него, похожее на стон признание. Силы оставляют его и он медленно становится на колени рядом с Вэй Усянем, утягивая за собой и Лань Ванцзи. Он наклоняется, захватывая губы Вэй Усяня в голодный поцелуй. Ванцзи прижимается крепче к нему и Цзян Чэн чувствует тяжесть его желания. Их тела сплетаются в идеальном, отточенном долгой разлукой танце. Древние как мир движения и голодная, неиссякаемая страсть. Движения их то нежны, почти робки, словно они заново узнают карту друг друга, то яростны, животны, отчаянны. Цзян Чэн теряет голову, погруженный в водоворот сжигающей страсти. Они целуют его вдвоем, ласкают вдвоем, раздевают вдвоем. Они все делают вместе, и запутавшийся Цзян Чэн в конце концов перестаёт отличать одного от другого. Одурманенный, он задыхаясь, отвечает на поцелуи, выгибается от прикосновений требовательных рук и выскальзывает из остатков ставшей такой ненужной одежды. Меняются лица, меняются руки, меняются губы. Время превращается в сияющую бурную реку, доставляющую удовольствие. Забывается горечь неминуемой разлуки. Забываются убеждения и печали. Забываются оковы, отделяющие его от свободы. Остаются лишь объятия Лань Ванцзи, удерживающие Цзян Чэна в этом мире, и шепот Вэй Усяня, молящий и почти невесомый. Вэй Усянь плачет, смеётся и бесстыдно стонет, принимая их обоих, чувствуя, как прохлада божественной плоти смешивается с человеческим жаром, создавая невыносимо прекрасную, идеальную температуру. Его слова распадаются на обрывки молитв, признаний и проклятий на адрес небес, что подарили им так мало времени. Лань Ванцзи, обычно такой сдержанный, сейчас дышит в такт их движениям, его низкий голос выдыхает в ухо Цзян Чэну слова на древнем наречии клана Лань — клятвы, обещания, слова вечной верности, которые были слышны только им троим. Губы их жадно встречаются, и Цзян Чэн уже не понимает, где начинается и заканчивается он, а где его возлюбленные. Они двигаются в унисон, их тени сливаются воедино на стенах храма, образуя единое, прекрасное и ужасное существо, рождённое любовью и тоской. В этот миг нет ни богов ни смертных, нет правил и запретов. Есть только они — три части одной души, нашедшие друг друга в щемяще-коротком промежутке между двумя вечностями, любившие друг друга с отчаянием обречённых и с силой, способной бросить вызов самим небесам. И каждый вздох, каждый стон, каждое прерывистое признание в любви было и молитвой, и проклятием, и величайшей благодарностью за этот миг. Они снова и снова сплетаются в любовной горячке — земные мужчины и божественная тень. А после они обнимают его с двух сторон, слушая отзвуки их сбитого дыхания. Вэй Усянь всё крепче прижимает, всё сильнее сжимает, словно это оградит их от неизбежного. Не позволит Цзян Чэну оставить их. Тишина, наступившая после бури разделённой страсти, густая и сладкая, пропитаная запахом их тел, сандала и лотосов. Три тела, всё ещё сплетённые воедино, дышат неровно, стараясь продлить миг блаженного единения. Вэй Усянь лежит, прижавшись щекой к прохладной груди Цзян Чэна, слушая ровный, нечеловечески совершенный ритм его сердца. Рука Лань Ванцзи лежит на его талии, тёплая и тяжёлая, утверждая его связь с этим миром. Цзян Чэн кутается в тепло, желая чтобы время замерло и они могли остаться в этом мгновении навечно. Но чем дольше он лежит, тем острее становилась знакомая, леденящая душу мысль. Он чувствует, как лунный свет за окном начинает терять свою серебристую интенсивность, становясь бледнее, прозрачнее. Он чувствует, как тело начинает терять свою плотность, становится чуть более неосязаемым. Вэй Усянь тоже чувствует это. Он приподнимается на локте, его глаза, широко распахнутые и полные нарастающей паники, смотрят на Цзян Чэна. Он видит, как контуры его тела начинают слегка мерцать, как мираж на жаре. Его шёпот едва слышный, разрывает тишину, как лезвие. — Нет, — молит он, цепляясь за Цзян Чэна ещё крепче. — Ещё нет. Слишком рано. Голос срывается, становясь громче, отчаяннее. — Цзян Чэн, подожди. Останься. Пожалуйста, останься. Он хватает его руку, сжимая её с такой силой, что его собственные пальцы белеют, как будто силой воли он может удержать его здесь, в этом мире, в своих объятиях. — Послушай… послушай меня. Всего один раз. Ещё на один день, — он говорит быстро, бессвязно, его слова смешиваются со слезами, которые, наконец, беспрепятственно текут по его щекам. — Мы можем… мы можем укрыться здесь. Закрыть все двери. Никто не узнает. Никто. Я буду молиться тебе так, как никогда раньше! Я буду самым верным твоим последователем! Я… Цзян Чэн смотрит на него, и его собственное лицо, обычно такое суровое, искажается немой агонией. Он поднимает руку и большим пальцем нежно проводит по щеке Вэй Усяня. — Вэй Усянь, — его голос звучит с неземным отзвуком, словно эхо, доносящееся из очень далёкого места. — Мы не можем. Ты знаешь, что не можем. — Почему?! — крик Вэй Усяня был полон чистого, детского отчаяния. — Ты же Бог! Разве ты не можешь сделать исключение? Всего одно! Только для нас! Божество моё… — он прижимается лбом к ладони Цзян Чэна, его тело сотрясают рыдания. — Я умоляю тебя. Не оставляй нас снова. Лань Ванцзи молча придвигается ближе, обвив руками обоих. Он не пытается остановить мольбы Вэй Усяня — он понимает их слишком хорошо. Вместо этого он прижимается губами к виску Вэй Ина, безмолвно принимая его боль и неизбежный уход Цзян Чэна, предлагая ему свою силу, чтобы вынести это. Цзян Чэн молчит, его горло сжимается. — Это словно цепи, сковывающие само существо, — с трудом выдавливает он, отводя взгляд. — Стоит мне лишь подумать о том, чтобы спуститься в мир смертных вне дозволенного времени или места, — он сжимает кулак, и воздух вокруг него на мгновение заряжается грозовой энергией. — Это невыносимая боль. Но это не самое страшное. Если я нарушу запрет, — он горько усмехается, — возмездие обрушится не на меня, — шепчет он, и его голос дрожит. Его взгляд становится тяжёлым, полным чего-то тёмного и сокрушительного. — Оно падёт на тех, ради кого я ослушался, — тяжело роняет он. — На вас. На родные мне места. На Юньмэн Цзян. На Цзинь Лина. На невинных. На всех, кто мне дорог. Я не могу. Я не могу рисковать вами. Никогда. Небеса найдут, по чему ударить. Справедливое Возмездие должно быть бесстрастным. Сама его суть не позволяет ему иметь пристрастия. Любое проявление благосклонности, любое незаконное явление… будет оплачено тысячекратно теми, кого я люблю. Его форма становится ещё более прозрачной. Обнимать его становится похоже на объятия с солнечным светом. — Я не вынесу этого, — побеждённо шепчет Вэй Усянь. — Я не хочу больше жить без тебя. Образ Цязн Чэна неумолимо растворяется в лунном свете. Его рука, всё ещё ощутимая в руке Вэй Усяня, и его голос, тихий, как шёпот листьев. — Просто верь и жди меня. В следующую полную луну я снова вернусь, — он касается целомудренным поцелуем лба Вэй Усяня и его губ. И крепко обнимает Вэй Усяня и Лань Ванцзи, не говоря ни слова, лишь смотря на них, стараясь запечатлеть в памяти каждую черту, каждую эмоцию. Затем переводит тоскливый взгляд на молчаливого Ванцзи, и прижимается к его губам. Они замирают втроём, в тишине, нарушаемой лишь их дыханием. Диалог окончен, но в нём больше понимания и тихой, горькой решимости, чем было до него. Осознание запрета не отдаляет их, а делает эти мимолётные встречи ещё более ценными и хрупкими. — Ждите меня, — шепчет Цзян Чэн, когда черты его искажаются, блекнут, и голос уже слабо доносится, далёкое эхо. — Всегда, — тихо обещает Лань Ванцзи. И когда отзвуки его ответа разносятся по храму, рука Цзян Чэна окончательно становится невесомой, растворяясь в воздухе. Последняя частица сияния рассеивается. Лунный свет падает на пустое место на полу, где только что лежало тело божества. В храме остаются лишь статуя с холодным лицом, погасшая свеча и два одиноких силуэта, все еще хранящие остатки тепла между собой. Вэй Усянь застывает, его рука всё ещё сжимает пустоту. Его плечи трясутся от беззвучных рыданий. Лань Ванцзи молча притягивает его к себе, крепко обнимая, позволяя ему выплакать всю свою боль. Они сидят так среди разбросанных одеяний, в храме, который снова стал просто храмом, с холодной статуей на пьедестале. Снаружи занимается рассвет, а впереди их ждёт долгий путь ожидания. Но они знают, что в следующую полную луну сияние вновь укажет путь их любимому к ним. И эта надежда, горькая и сладкая, именно то, что поддерживает их и даёт силы в ожидании следующей встречи.