Свобода и любовь.

      Сердце колотилось в такт безумному бегу. Вару летел по серым, промозглым улочкам Зонтопии, не разбирая дороги, лишь бы подальше от того проклятого здания и пронзительного взгляда Зонтика в окне. В кармане плаща беззвучно хрустели свёрнутые в плотный рулон лживые досье — главный трофей и одновременно доказательство его преступления.       «Чёрт, черт, черт! Так близко... Ещё чуть-чуть, и он бы меня поймал с поличным», — его внутренний голос, обычно насмешливый и холодный, сейчас срывался на панический визг. Он резко свернул в очередной переулок, прижался спиной к шершавой, влажной стене и затаил дыхание, пытаясь услышать погоню. Но слышал лишь барабанную дробь дождя по крышам и собственное неровное дыхание.       Тюрьму пришлось оставить. План был в клочья. Мысль о тех глазах — пустых, обречённых, — жгла изнутри сильнее, чем раскалённые ворота Фелиции. Особенно один образ не давал ему покоя: в самой дальней камере сидел юноша, почти мальчик, лет шестнадцати, с безжизненным взглядом, в котором не осталось ни капли надежды. Слишком молод, чтобы так сломаться. Он дал им слово. Он клятву дал. И теперь эта клятва тяготела над ним, как железная гиря.       «Сначала Фелиция, потом Верония... Теперь вот это. Слишком много огней по всем фронтам. Пик прикроет, но ненадолго. Ару задаёт слишком много вопросов... Надо действовать быстрее. Надо...» Он выдохнул, выжал из промокших волос струйку воды и силой воли загнал панику в самый тёмный уголок своего сознания. На лице вновь появилась привычная маска спокойной уверенности. Он мысленно нарисовал карту. Зонтопия — позади. Прямо по курсу — Куроград. Самое неприятное, но необходимое звено.       «С ним нельзя под личиной торговца. Он учует. Он... чувствует слабость, как гончая. Нужен другой путь». Покинуть Зонтопию оказалось проще, чем пробраться в неё. Часовые у ворот, пропитанные всеобщей апатией, даже не взглянули на его пропуск, лениво махнув рукой. Ещё три часа скачки по холмистой, постепенно сереющей местности — и он уже стоял на том самом холме, с которого открывался вид на королевство Треф.       Дышалось здесь по-другому. Воздух был тяжёлым, густым, пропитанным запахом раскалённого металла, угольной пыли и чего-то едкого — словно запах пота, страха и дисциплины, вбитый в саму землю. Куроград раскинулся внизу, и это была не страна, а гигантская, отлаженная военная машина. Серые, безликие блочные здания. Улицы — прямые, как штык, образующие безупречную, пугающую своей геометрической точностью сетку. Вдалеке дымили трубы оружейных заводов, а над всем этим, подобно наконечнику копья, впивалась в блёклое небо цитадель Куромаку — сооружение из чёрного, отполированного до блеска камня.       «Привет, дом родной. Ни капли не изменился. Только, кажется, ещё мрачнее стал». — мысленно пошутил он, но ирония вышла горькой, как полынь.       Он развернул лошадь и направился не к главным воротам, где уже виднелась вереница повозок и сверкали доспехи часовых, а в сторону, к гряде невысоких, безжизненных холмов. Память, хранилище старых, почти забытых тайн, услужливо подсказала путь. Система подземных туннелей, оставшихся со времён первых карточных войн. О ней знали единицы. Он и Пик. Возможно, ещё Джокер.       Вход был замаскирован под оползень и рухнувшую угольную шахту. Спустившись в чёрную пасть, Вару зажёг маленькую магическую сферу, повесив её на шнурке на шее. Свет выхватывал из мрака стены, испещрённые старыми, полустёртыми граффити — символами мастей, давно ставшими здесь государственным преступлением. Он шёл почти час, пока впереди не показался слабый отсвет и не донёсся звук — ритмичный, тяжёлый, металлический стук, от которого слегка вибрировал пол.       Туннель вывел его в обширное подсобное помещение, больше похожее на кузницу при арсенале. В центре, у гигантского горна, пышущего жаром, стоял мужчина. Его спина, широкая и мощная, была напряжена. Он работал огромным молотом, и с каждым ударом по раскалённой докрасна заготовке в воздухе взвивались снопы ослепительных искр. Это был не просто стук — это был яростный, отчаянный ритм, крик, выкованный из металла.       Вару прислонился к косяку, наблюдая, давая себе время перевести дух и оценить обстановку. Только когда мужчина, наконец, опустил молот и, тяжело дыша, отнёс заготовку — явно деталь для осадного орудия — к наковальне, Вару тихо произнёс, едва перекрывая шум: — Ритм сбиваешь. На третьем ударе. Слишком много злости. Металл такого не прощает.       Мужчина резко обернулся, его глаза, выцветшие от постоянного дыма и усталости, сузились. Взгляд, быстрый, как удар кинжала, скользнул по дорогому, хоть и покрытому пылью и копотью плащу незнакомца. — Кто ты? — его голос был глухим и хриплым, как скрип ржавых петель. — Инспектор? Шпион Куромаку? Пришёл доложить, что старый Генрих ещё не сдох за наковальней и по-прежнему портит казённое железо? — Шпион? — Вару усмехнулся, одним плавным движением скинув капюшон. Его ярко-зелёные волосы и насмешливый взгляд стали единственным цветным пятном в этом монохромном мире. — Скорее... старый знакомый. Тот, кто помнит, что в этих стенах когда-то звучали не только приказы, но и тосты за урожай. И что трефовый король когда-то мог улыбаться, не вызывая у людей страха.       Генрих отшатнулся, будто увидел призрака. В его потухшем взгляде мелькнула дикая смесь эмоций: паника, недоверие и крошечная, едва теплящаяся искра того самого воспоминания. — Ты... — он прошипел, сжимая рукоять ещё тёплого молота. — Ты Пиковый. Чёртов манипулятор. Как ты сюда пробрался? И зачем? Чтобы посмеяться над нашим рабством? — Посмеяться? — Вару сделал шаг вперед, его улыбка исчезла, уступив место серьезному, почти жесткому выражению. — Я здесь, потому что вижу, как трефовая сталь гнется в чужих руках. И мне интересно, остался ли здесь хоть один человек, помнящий ее настоящий звон.       Он провел рукой по наковальне, смахнув окалину. — Тот, кто готов выковать не очередной винтик для машины подавления, а оружие для освобождения.       Генрих мрачно хмыкнул, отложив молот. Его взгляд, исподлобья, изучал Вару с новой, лишённой паники, интенсивностью. — Освобождение... — он прожевал слово, как кусок жёсткого мяса. — Красиво звучит. Как в старых сказках, которые тут же жгут на площадях. Ты не первый, кто шепчет о свободе в этих туннелях. Но все они либо исчезли, либо их языки теперь украшают стены цитадели.       Он шагнул ближе, запах пота и металла стал резче. — Так что хватит бросать слова на ветер, Пиковый. Если ты и вправду не шутишь... Объясни. Весь план. Кто ещё в курсе? Кто будет участвовать? И что ты предлагаешь мне, старому каторжнику у горна, кроме славной смерти?       Вару кивнул, понимая, что получил шанс. Он облокотился о наковальню, его поза стала менее театральной, более деловой. — План — эвакуация. Я создаю убежище. Только начинаю. Место за куполом, где не будет ни Куромаку, ни его законов. Пока там никого нет, но первые шаги уже сделаны. — «Пока никого нет»? — Генрих язвительно усмехнулся. — Звучит не так впечатляюще. — Жители Фелиции и Веронии уже получили моё предложение и готовятся. Следующими будут заключённые из тюрьмы Зонтопии. Я дал слово. Твоя очередь, Куроград.       Он перечислил на пальцах: — Кто в курсе? Я. Мой сын, Ару, знает лишь часть. Пиковый Король догадывается, но не посвящён в детали. Джокер... пока не в курсе. Его помощь понадобится позже, для магии. Чем меньше людей знает сейчас, тем безопаснее. — Значит, по-настоящему в курсе только ты да твой пацан? — в голосе Генриха зазвучало разочарование. — И ты строишь замки на песке. — Нет. Я закладываю фундамент, камень за камнем, — парировал Вару. — Сначала — сеть доверенных людей в каждом королевстве. Потом — общее убежище. Сейчас я на первом этапе. — А участие? — Тебе не нужно поднимать восстание. Ты — уши и глаза. Ты знаешь каждого в этом цеху, каждого, кто таит обиду. Когда придёт время — а я дам знать, — ты обеспечишь скрытный вывод людей через эти туннели. Не солдат. Не фанатиков. Женщин, стариков, детей... тех, кто хочет жить, а не умирать.       Генрих долго молчал. Он отвернулся, взял в руки напильник и начал водить им по краю заготовки, сдирая окалину. Скрежет заполнил тягостную паузу. В его голове явно шла борьба. Плюсы: спасение невинных, шанс на нормальную жизнь, удар по ненавистному режиму. Минусы: мучительная смерть в случае провала, гибель всех, кого он попытается спасти, крах последних остатков надежды. И главный минус: этот план висит на волоске, держится на харизме одного человека и его шестнадцатилетнего сына.       Наконец, он отложил напильник. Повернулся. Его лицо было усталым, но решительным. — Ладно. — Выдохнул он. — Я в деле. Но с условием. Первыми уходят семьи. Моя — в их числе. — Естественно, — без колебаний согласился Вару. — И... — Генрих запнулся, в его голосе впервые прозвучала не злоба, а усталая горечь. — И когда ты поговоришь с Джокером... я хочу знать, что он ответил. Не детали, не секреты. Просто — с нами он или нет. От этого зависит слишком многое. — Я, Генрих, бывший оружейник вольных Треф, клянусь служить делу освобождения и защищать будущий дом, — он не встал на колено, его клятва была крепким рукопожатием и прямым взглядом. Над его головой возник не меч, а тяжёлый кузнечный молот с рукоятью, обвитой колючей проволокой — символ труда и несломленности. — Я, Вару, принимаю твою клятву. Отныне твоя сила будет служить будущему.       Они обменялись кивками — не правителя и подданного, а двух заговорщиков, чья судьба теперь висела на одном хрупком плане.