Пожалуйста

Арсению страшно настолько, что даже немножечко больно под рёбрами. Руки-ноги ещё не леденеют, но сердце совершенно точно бьётся часто и ощутимо гулко. Он не помнит, когда в последний раз так волновался. Когда перепоступал, не обмолвившись и словом об этом, и звал родителей на свою первую театральную постановку? Когда возвращался домой после неё? Когда ждал вердикта продюсеров ТНТ касаемо дальнейшей судьбы шоу, на которое возлагал большие надежды? Нет, то был страх — за себя и свою судьбу. Тут страх по природе другой, в другом месте, за другого человека... Насколько корректно, интересно, называть этого самого человека «другим»? Он другой, конечно, совершенно другой, единичный, отдельный, но само слово «другой» почему-то кажется Арсению обесценивающим. Арсений, вот — другой, потому что полжизни потратил на то, чтобы доказать родителям, что он не такой же, как сверстники, что он порядочный, не испытывающий негативных эмоций, талантливый и способный. Другой, потому что боялся оступиться, упасть и больше не подняться. Может быть, оступаться ему было просто строго запрещено: ошибаются все, все иногда выбирают не того человека или компанию, не то учебное заведение или профессию, все могут ослушаться родительского слова, все — но не Арсений. Ему нельзя. Он другой. А Антон, наверное, «другой», потому что его всё-таки любили. Его любили, поддерживали, много обнимали и целовали, поэтому планка изначально была высока. Арсений боялся до неё не дотянуть: недолюбить, недообнять, недопонять и много других недо-. Но Антон сам тянулся, сам обнимал и целовал, сам любил и позволял любить себя так, как Арсений может. А Арсений может — до чёртиков, до сердечек в глазах, до бегущей строки на лбу, где среди прочего можно разобрать «пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста». Три слова могут разбить вдребезги, могут помочь раскрыть широкие и сильные, но покрытые толстым слоем пыли крылья, а могут заставить всё внутри взорваться и дать начало чему-то новому. У Арсения эти слова — три «пожалуйста».

***

Пожалуйста, выслушай меня.

Арсению на месте не сиделось: сядешь — и всё тело зудит, вибрирует неприятно, требует что-то сделать. Что именно? Неясно. Вероятно, спрятаться куда-то, задержать дыхание и сидеть так, пока абстрактное чудовище само не уйдёт. Проблема в одном: Арсений и есть это чудовище, и единственный выход из всей этой ситуации — откровенный, честный разговор, коих у него в жизни почти не было, но говорить, наверное, положено людям, которые состоят в отношениях, правильно? Правильно. Арсений на разговор настраивался очень долго, ходил по комнате тяжёлыми шагами из угла в угол, как тигр по клетке, пробовал даже, вопреки всей своей устоявшейся системе взглядов на фанатское творчество, заглянуть в фанфики, но не без удивления обнаружил, что чужие люди не могут знать, как ему лучше построить жизнь, и быстро бросил эту затею. Антон вышел из душа, когда Арсений был на стадии депрессии: сидел за столом на кухне, грея ладони о давно уже остывшую кружку, и пялился в одну точку. На его появление Арс не среагировал. — Всё окей? Арсений поднял глаза: Антон стоял перед ним в широкой чёрной футболке, домашних штанах в клетку и носках со смешными волками. Эти носки подарили фанаты после концерта некоторое время назад. Забавное такое напоминание о том, кто они и что должны делать. Кто — артисты, комики, медийные люди, если пожелаете. Что должны — скрываться. Прятаться, как будто они занимаются нелегальной транспортировкой оружия через государственную границу, ежедневно дают и берут взятки или отстреливают животных в национальных парках и заповедниках. А они всего лишь любят друг друга больше жизни и хотят делиться этой любовью с миром. Арсений давно уяснил: как только наполняешься любовью сам — начинаешь её отдавать. — Всё хорошо, — и это правда, хотя не без нюансов, но на то они и нюансы, чтобы на суть существенного влияния не оказывать. У Арсения на самом деле всё хорошо, потому что всё плохое имеет свойство растворяться. Вот и все тревоги растворятся, как только добавить в их раствор тот самый открытый и честный — пускай слегка неловкий — разговор. — А вид такой, будто ты прямо сейчас о чём-то загоняешься, — глупая улыбка. И это тоже правда. Арсений надул губы: иногда проницательность Антона пугала. — Шаст. Мы же договорились всё обсуждать? — вопрос казался риторическим, но на самом деле Арсению было важно получить подтверждение. Антон спокойно кивнул. — Мне кошмарно тревожно. И это не предвкушение, а именно тревога. Я не могу быть уверен в том, что сделаю всё правильно. Had my first kiss on Friday night, I don't reckon that I did it right, but I was younger then — что-то из этой оперы, кажется. Арсений продолжал, перебирая пальцами подол футболки: — Да, я делал это раньше, и я, вроде бы, должен быть опытнее... Я понимаю, что ты не уйдёшь, если я действительно ошибусь, но дело в другом ведь. Я боюсь причинить тебе вред, сделать больно или... ещё что-нибудь. Арсению крайне редко удавалось понимать собственные эмоции, поэтому проблемы он старался либо избегать, либо решать на ходу, чтобы избавить себя от необходимости чувствовать, однако сбежать от переживаний получалось далеко не всегда, и тогда приходилось их проговаривать. — Арс, — Антон зачем-то повторил его тон. — Я уверен в тебе. Я доверяю тебе. Я люблю тебя. Я знаю, что ты никогда не сделаешь мне плохо нарочно, а всё остальное меня не пугает. Арсений вздохнул. Он бы ни за что не признался в том, что боится, кому-либо другому — не из-за недостаточно доверительных отношений, а из-за того, что он такой человек. Открытый вообще-то, но в очень узком кругу. — У меня это вообще первый раз, и если уж быть совсем честным, то из нас двоих бояться сильнее должен я, — Антон нервно усмехнулся. Арсения это немного задело — он тоже волновался, тоже боялся сделать больно, плохо и неприятно, потому что как можно не волноваться, когда человек, которого он любит до бесконечности, от поцелуев с которым губы покалывает и на которого глаза невольно засматриваются на ежедневной основе — как можно не волноваться, когда этот самый человек совершенно недвусмысленно выразил свою готовность доверить ему контроль над своим телом. Задело, потому что показалось, что его не услышали, хотя это, конечно, было не так. Задело, потому что соревноваться в уровне тревоги не хотелось точно. Очевидно: Антон не бросал ему вызов и цену себе не набивал — на самом деле беспокоился; и от осознания того, что Арсений в своём волнении не одинок, становилось легче. — Я вижу. Прости. — Не за что, — Антон протянул руку и скользнул кончиками пальцев за ухо, поглаживая короткие волосы, скулу и мочку. — Прощать мне тебя не за что. Дичь сморозил, согласен. Я очень ценю твою заботу, но давай, может, не будем друг за друга додумывать? По мне, так это будет правильно. Антон стоял перед ним, невероятно красивый без грима и укладки, мокрые волосы забавно вились после душа. Арсений так сильно любил его в тот момент. Казалось, что в этой минуте всё. Может быть, так оно и было. Арсений улыбнулся. — Всё хорошо? — Антон склонил голову набок, тоже улыбаясь, и русая кудряшка спала на лицо. — Всё хорошо. Иди сюда, — Арсений протянул руку, чтобы Антон вложил в неё свою, голую и как будто уязвимую без колец и браслетов, но оттого не менее прекрасную и любимую. Полтора шага, два любящих взгляда, один поцелуй в колючую щёку, один — в уголок слабой улыбки и ещё один — в тёплые губы. Так Антон выражал любовь, поддержку, принятие — всё. Он переложил обе ладони на щёки Арсения, чуть приседая, чтобы было удобнее, но колени предательски хрустнули, как хрустит пачка чипсов, вызывая у Арсения приступ смеха. — Аж пива захотелось, — хихикнул он. — Это я разварился, видимо, — Антон его смешинкой всё-таки заразился, выпрямляясь. — А нечего мыться водой температуры кипения, — Арсений снова по-доброму рассмеялся. — Ой, всё, — Антон сверкнул широкой улыбкой, смущённо отворачиваясь и прикрывая лицо рукой. Арсений поднялся сам, бережно отводя руку Антона и аккуратно прислоняясь губами к гладко выбритой щеке. Антон сдался, опустил горячие ладони на талию, поглаживая через тонкую ткань футболки, и всё-таки втянул Арсения в долгий поцелуй. И всё было хорошо.

***

Пожалуйста, доверься мне.

Арсений искренне старался удержать последние хоть сколько-нибудь чёткие мысли, но голова предательски опустела, как ванна после купания, из которой за ненадобностью слили мыльную воду, ровно в тот момент, когда руки Антона скользнули под его футболку, задрали нижний край, поползли по спине к плечам, превращая футболку в полоску ткани где-то на уровне ключиц. Арсений почувствовал, что вместе с грудью оголилось сердце. Сил сопротивляться не осталось совсем — да и желания, впрочем, тоже. Его изначально не наблюдалось, и, если быть совсем честным, Арсений сопротивлялся только желанию сопротивляться, потому что понимал: это не его и не о нём. Он — это доверие, безусловное, безграничное, перенесённое из профессии в отношения. О нём — это о заботе и нежности, о надёжности и поддержке, а не о бесконечной тревоге и сомнениях. Это был единственный правильный вариант. Арсений навис над Антоном, расставив ладони по обе стороны от кудрявой головы, недолго посмотрел в глаза, пока Антон ещё тихо и коротко дышал, открыв рот и периодически тяжело сглатывая, и их губ коснулась слабая улыбка: своеобразное «в порядке? — в порядке». Арсений склонился медленно, аккуратно прислоняясь губами к коже под самой нижней челюстью, затем спустился ниже по шее, чувствуя, как под поцелуями бьётся пульс, и всё было настолько осторожно, нежно и бережно, будто Антон вылит из тончайшего стекла и разобьётся вдребезги от одного опрометчивого движения руки, одного неверного взмаха ресниц или касания губ. А Антон себя именно таким и чувствовал в данную конкретную минуту: будто ещё один вздох, и он распадётся на бесчисленное множество мельчайших частиц, растворится в воздухе, смешается с мировыми ветрами. Вопреки этим чувствам, смешиваться с мировыми ветрами не очень хотелось, так что Антон, несильно, но ощутимо сжимая пальцы, держался за веснушчатые плечи Арсения, как воздушный змей, которого от исчезновения в бескрайнем небе спасает только одна нитка — остаётся надеяться, что достаточно прочная. Арсений в ответ плавными, ласкающими движениями оглаживал его талию, иногда спуская руку к бедру, но к паху не притрагиваясь. И Антон ему за это, наверное, был благодарен. Чувствуя, как Арсений сам растворяется в аккуратных, заботливых даже поцелуях, которыми он касался выпирающих ключиц, Антон думал, что Арс всегда был проницательнее: откуда-то знал, что и как сделать, чтобы было удобно и правильно, зачастую понимал даже не с полуслова, а с полумысли, когда Антон ещё не успевал сформулировать саму идею в слова. Сам Арсений когда-то говорил, что так получилось из-за того, что в семье ему пришлось научиться считывать эмоции, настроение и намерения других людей, чтобы не попасть под горячую руку. Становилось иррационально спокойно от мыслей о том, что Арсений был так же взволнован и возбуждён, так же нервничал — с первого взгляда, конечно, не сказать, потому что выглядел он поразительно уверенно, чередой поцелуев спускаясь к соску, будто это вовсе не первый раз, когда он делает это с Антоном. А у Арсения уже не осталось ни одной из тех энергичных красочных бабочек, порхавших внутри всего несколько часов назад — только тихий океан любви, привязанности, доверия, тихие чувства, волнами омывающие беспокойный берег и помогающие ему обрести долгожданное умиротворение. Арсений снова поднялся, долго прислоняясь губами к горячему лбу. — Ты говори обязательно, если что-то не то. Если даже намёк на то, что что-то не то, — сказал, почти не отрываясь, обжигая кожу горячим дыханием. — Не молчи, душа моя, хорошо? Он отстранился, чтобы иметь возможность смотреть в глаза, и почти сразу пожалел об этом: взгляд у Антона был настолько осмысленный, прямой и полностью осознанный, что сердце сжималось до щемящей боли. Уперся в него глазами, в один миг всего ощупал; крепко, навсегда вобрал в память изогнутые брови, улыбку, притаившуюся во взгляде, каждую черточку лица запомнил, запер в сердце, не намереваясь с кем-либо делиться. Арсений не знал, но Антон думал о том, что он назвал его своей душой, и почему-то мысль эта наполняла его нежностью до алых кончиков ушей. — Ты чего? — Арсений привык чувствовать на себе пристальный взгляд даже перед множеством камер и сотней человеческих глаз, но тот, который был устремлён на него в тот момент, как-либо истолковать было крайне трудно. Антон улыбнулся, медленно так, по-кошачьи, с прищуром. — Да так, фансервис. Арсений прыснул, вспыхнув, сдавленно рассмеялся, уткнувшись лбом в выцелованное плечо и прикрывая глаза. — Козёл, — их фирменное. Смех, один на двоих, один на весь мир, растворился в пьянящем воздухе. Арсений отогнал все мысли о том, насколько нормально шутить в подобной обстановке, потому что границы нормального они вдвоём, очевидно, стёрли полностью, как только пересеклись взглядами в первый раз, и если Антону легче от шуток, то чёрт с ними — значит, будут шутить в постели. Арсений поднял голову ещё раз и не увидел в зелёных глазах ни следа от прежнего сковывающего страха — лишь бесконечную нежность и безусловное доверие. На губах, полыхающих даже посильнее сердца, расцвела расслабленная полуулыбка, и это было именно то, чего Арсений ждал, чего добивался: касаниями, шёпотом, согревающими поцелуями. Когда-то каждый из них был для него словно последний, а теперь он может целовать Антона так же спокойно, расслабленно, непринуждённо, как Антон — его, потому что знает, что это прикосновение губ, это сплетение душ не будет последним. Это осознание помогло избавиться от боязни холода. Опасаться того, к чему привык в семье, могло показаться странным, но это именно то, что когда-то испытывал Арсений глубоко внутри. А здесь Антон, открытый донельзя, смотрит на него глазами-сердечками, из-за чего Арсений чувствует себя словно в кошмарном сне и действительно желает поскорее проснуться, потому что одна мысль о том, что полувоспалённое сознание могло дразнить его настолько садистским способом, заставляла сердце падать — не в пятки даже, а куда-то на кровать, на простынь, заливая всё вокруг горячей кровью. Но это был не кошмар — реальность окутала их двоих, согревая мерными поглаживаниями по всему телу, и становилось легче. Где-то между губами втиснулось ёмкое «люблю» и тут же растворилось в поцелуе. Спустя считанные секунды поцелуй стал глубже, жарче, и Арсений чувствовал, чувствовал даже на кончиках пальцев, как Антон из состояния разнеженного разогретого пластилина переходил в нечто более распалённое и распаляющее, и безуспешно пытался удержать в руках последние износившиеся ниточки, на которых держалась съезжающая крыша. Антона целовать хотелось всего, и Арсения разрывало: оторваться от губ и уделить внимание шее, рукам, груди, животу или продолжать гладить-ласкать ладонями, чувствовать ответные прикосновения к коже и больше совсем ни о чём не думать. Они касаниями, поцелуями вгоняли под кожу сказанное уже множество раз «я люблю тебя, доверься мне» — и чувствовали, как слова растворяются и бегут по венам прямо к горячему сердцу. По-хорошему надо бы из складок белья выудить смазку, да оторвать руки от тела кажется равносильным срыванию пластыря: кожа как будто краснеет и чешется, требует к себе внимания. — Арс, пожалуйста, — Антон сам перехватил руку Арсения, ползшую по внутренней стороне бедра, и подтянул сначала к возбуждённому члену — Арс мазнул по нему пальцами, пуская по всему телу мелкие мурашки — а потом ниже, с силой надавливая и расслабленно выдыхая. Антон перед ним был раздет и буквально, и фигурально: Арсений был уверен, что такого доверия в глазах он больше ни у кого не увидит. Пришлось отвлечься на мгновение, чтобы найти заветный тюбик. — Ты такой красивый, — томный шёпот, а за ним — аккуратные круговые движения у ануса, расслабляющие, успокаивающие. — Безумно красивый. Антон так и продолжал смотреть на него прямо, полностью осознанно, и Арсений, аккуратно вводя палец, понимал: ничего интимнее не будет никогда.

***

За окном накрапывал дождь. Облака собрались понаблюдать за перешёптыванием деревьев. Петербург в июне мало чем отличался от Петербурга в сентябре. Разве что съёмок в июне не было. Приходилось искать — или придумывать — повод встретиться, коих в общем-то много не было никогда, а сверху накладывался тот факт, что в период съёмочного затишья в Москве не оставался никто. Чёрт знает, под каким предлогом Арсений Антона в Петербург всё-таки заманил, однако сейчас они неловко сидели на кухне с полупустыми кружками и молча пялились в окно. — Ты сегодня какой-то особенно таинственно-красивый, — Антон уже долгое время рассматривал не грозные облака, а Арсения в тусклом свете. — Спасибо, — Арсений грустно ухмыльнулся, кивая. — Я это искренне! — зачем-то взволнованно добавил Антон. Арсений улыбнулся чуть шире и поднял на него взгляд. — Или ты мне просто так сильно нравишься, что в любом виде кажешься красивым... Так и признался.

***

— Я не могу, Арс, я бы очень хотел, честно, клянусь тебе! — Антон сжимал его расслабленную руку и смотрел прямо в глаза. Странно, Арсений ведь ни в чём его не упрекал, не ставил ультиматумов и не ругался — паттерн оправдываться в Антоне прижился, крепко врос корнями и проявлялся, как только выпадала возможность. И Арсений видел: он правда хотел, но — Воронеж. Воронеж, Москва — дела, дела, дела. Может, они бы и проклинали свой страшный режим, да вот только именно он свёл их, именно он ударил влюблённостью сначала в одну голову, потом в другую, не дал им разойтись и снова привёл в Петербург. — Хорошо. Я тебе верю, — Антону показалось, что равнодушно. На самом деле Арсению было немного грустно: хотелось поговорить и прийти всё-таки к чему-то, что хоть замахнулось бы на определённость. — Блин... — Антон глядел на него щенком хаски, которого только что отругали за баловство. — Совесть мне не позволяет тебя так оставить. Арсений улыбнулся так, как умел только он: приятно-грустно, так по-доброму открыто. Антону хотелось эту улыбку выжечь на сетчатке или набить на коже, чтобы всегда-всегда носить с собой. — Что ж ты тогда меня просто за руку держишь? Поцелуй хотя бы. Антон думал, что ему выпал, возможно, единственный шанс увидеть, почувствовать, каким Арсений, обычно требовательный, настойчивый и — будем честны — занудный, может быть нежным, мягким, как пластилин, невероятно воздушным и словно полупрозрачным — этакое маленькое облачко в квартире. Возможно, Арсений даже впервые позволил себе быть таким при ком-то. Возможно, он постарался через скромный прощальный поцелуй у порога тёмной квартиры передать всё, что вообще-то надо было сказать словами через рот, но Арсений вложил из губ в губы молчаливое «я буду скучать», и Антон как-то его принял. За окном проливной дождь смывал с города пыль, Петербург набрал побольше воздуха в мощные лёгкие и тяжело выдохнул. Они целовались у чёрной двери, по-подростковому неловко, не до конца прикрыв глаза и всё ещё держась за руки, но так нежно, трепетно, аккуратно, что сердце замирало. У Арсения — так точно. Всё, что произошло в Петербурге, остаётся в Петербурге — так и пылкая любовь Антона пустила корни в Северной столице. Омытая тёплыми летними дождями и брызгами на Дворцовой набережной, заботливо взрощенная под едва тёплыми лучами солнца, робко выглядывающими из-за облаков, укрытая листьями сирени на Марсовом поле и воспитанная самым севером карты метро. Антон сбегал в Петербург от столичной суеты и собственных страхов, сбегал к теплу светлой двушки и к крепким чувствам её хозяина.

***

— Арс... — Антон едва говорил, то откидывая голову и закатывая глаза, то возвращая взгляд на непозволительно порнушно забывшегося Арсения. — Какой же ты... А Арсения разбивало вдребезги от такого Антона: мягкого и тёплого, как подтаявший снег, вот-вот готового растечься сладкой лужицей в ласковых руках, но вместе с тем невероятно горячего в самом заезженно-пошлом смысле этого слова, и тут уже сам Арсений превращался в каплю расплавленного воска, медленно стекающую по свече, чтобы расползтись по столу. Арсений не был уверен в том, что когда-либо испытывал подобное: мало беспокоила спадавшая на лоб чёлка, запутавшиеся волосы, складки и морщины на лице. Тем более мало беспокоили складки на теле Антона — всё, по поводу чего он мог комплексовать, казалось Арсению воплощением красоты, а сам Антон — воплощением любви. — Какой? — Арсений нарочно скользнул пальцем по простате, исподлобья наблюдая, как Антон привычным жестом закрывает нижнюю часть лица ладонью. Он тут же припал губами к покрасневшим костяшкам, медленно выцеловывая каждую по очереди. — Такой, — пробубнил Антон, недовольный тем, что Арсений отвлекается на разговоры, когда и так, вроде бы, всё понятно. Находиться настолько близко к губам, что чувствовалось жаркое дыхание, когда собственные губы полыхают от мокрых поцелуев — невозможно, поэтому рука быстро вернулась на плечо, усыпанное родинками, словно шоколадной крошкой, и губы слились снова. Антону целоваться очень нравилось: раньше, с другими, получалось как-то редко, а когда получалось, то выходили лишь скромные секундные чмоки. Арсений другой совсем — он сам тянется, сам ласкает и сам кайфует от всего. Арсений улыбнулся, прицельно массируя нужный участок и довольно лицезрея, как Антон то жмурится, то распахивает ресницы так широко, что глубоко-зелёная радужка на фоне белого зрачка кажется яркой, словно молодая трава. Антон не трогал себя сам, позволяя Арсению делать всё за него: раскрытой ладонью провести линию от ямочки меж ключиц до пупка, нежно огладить бок, приятно сжать бедро — наслаждался контактом, ощущавшимся ещё ярче, до мурашек по коже, звёздочек под веками и искренне восхищённого взгляда. Хотелось как можно ближе, чтобы площадь соприкосновения была почти равна площади тела — жаль, что нельзя больше — чтобы грудью к груди, губы к губам и чтобы навсегда, потому что — Антон убеждён — так, как с Арсением, не получится ни с кем больше. — Арс, Арс, — протянул он хрипло, когда способность говорить вернулась, потому что Арсений с отвратительно пошлым звуком выпустил член из горячего рта. — Я тоже хочу... тебя... это... Можно? — Подожди, — Антон обожал это жужжание. Прикосновения исчезли на мгновение: Арсений пересел к изголовью кровати, облокотился спиной — поясница болеть будет, но это будет потом, значит, не проблема — и протянул руки к плечам Антона. Антон сообразил быстро и, аккуратно раздвинув ладонями порозовевшие не то от жара тела, не то от грубого постельного белья Арсеньевские коленки, уместился между ними. Когда широкая ладонь скользнула от ключиц к груди, огладила бок и наконец опустилась на член, Арсений вдруг осознал, как мало его вплоть до этого момента заботило собственное возбуждение, каким незначительным оно казалось на фоне острого желания доставить удовольствие Антону. Но Антон повёл сверху вниз не кулаком, а кистью, не надрачивая, а лаская, грея багровые щёки поцелуями, и Арсений поплыл — дышал через рот, зажмурившись, оставляя себе кусочек неизвестного: что он увидит, если откроет глаза? Как сейчас выглядит Антон?

***

— Арс, у тебя случилось что или?.. Ты весь день понурый какой-то. Ты не обижайся, пожалуйста, но у тебя же обычно лучше игра идёт? — Тебе дело какое? — раздражённо огрызнулся Арсений. Защищался. — Большое, — Антон выгнул брови почти жалобно. — Мы не простые коллеги всё-таки, ты же помнишь, нам друг друга чувствовать надо. Я понимаю, актёр должен играть даже будучи при смерти, но ты тоже не простой актёр. От тебя зависит всё почти. Арсений тяжело вздохнул, будто пытаясь вместе с воздухом выдохнуть всю свою злобу. Вышло выдохнуть только тихое рычание. Арсений вдохнул глубоко ещё раз. Они так и не поговорили с того вечера на пороге квартиры: Антон боялся спугнуть, а Арсений не мог признать, что недосказанность беспокоила его сердце меньше, чем этот самый "не простой коллега". — Шаст, — Арсений нервно сглотнул. — Ты такой... красивый, и... — Что? — Поцелуй меня ещё раз. Антон поглядел на него удивлённо секунду, другую, третью. Решился. Аккуратно положил ладони на щёки Арсения, поглаживая скулу большим пальцем успокаивающе-нежно. Арсений наконец выдохнул. Прикрыл глаза, потому что их щипало от подступающих слёз. И это было своего рода признание. Второй их поцелуй оказался ещё более горько-печальный, чем первый. Открывать глаза не хотелось совсем — смотреть на Антона не хотелось. Арсений не хотел видеть, с каким теплом и щемящей нежностью разглядывали его лицо тёмно-зелёные глаза. Антон молча положил голову на его плечо, ненавязчиво, неуверенно обнимая и чувствуя, как так же медленно и неуверенно Арсений расслабляется в его руках. — Можешь не говорить, что случилось, — прошептал Антон, зная, что Арсений услышит. — Но на мою поддержку рассчитывать можешь точно. Арсений с трудом сдержал слёзы. Так прошло время. За до странности болезненными поцелуями в гримёрках, прикосновениями, вызывавшими лишь большее напряжение, за прятками и тайнами друг от друга и всего мира. Арсений глотал горькие слёзы, улыбался и, зажмурившись, позволял себя целовать. Острый дефицит разговоров резал где-то между рёбер, пускал метастазы по всему телу, парализуя и лишая способности говорить. Арсений уходил от слов дворами, прятал чувства за дверями парадных. Антон глядел на его игру жалобно, просяще вскинув брови. Они почти не общались в нерабочие дни. Оба скучали, оба были готовы выть от нехватки человека, который внёс бы ясность в их отношения, и рассчитывали на то, что этот человек — не кто-то из них. Вот только никто третий не появлялся, поэтому Арсений, сняв однажды трубку в первом часу ночи и услышав «Я на Московском вокзале», завёл машину спустя десять минут. Антон, сев на пассажирское сиденье, молчал ещё некоторое время. — Арс. — Ау? — Я люблю тебя, — простое, уверенное, но такое, чёрт возьми, острое. Иногда Арсению казалось, что признания Антона — колюще-режущее оружие. Подняв взгляд, он увидел лишь покрасневшие от слёз глаза, дрожащие ресницы и брови, мокрые щёки. Подумать только, он сам довёл Антона до такого... Расстояние раздражало. Нет — бесило неимоверно. Арсений открыл дверь и жестом попросил Антона тоже выйти. Четыре шага в обход автомобиля — он поймал его в крепкие объятия, прижал к себе, как будто от этого зависели их жизни. Плечи у Антона дрожали. Такие же дрожащие руки вцепились в чёрный Арсеньевский свитер. — И я тебя люблю, — как это оказалось просто, и как от этой простоты стало горько на языке. — Прости меня, прошу. Я вёл себя отвратительно. Антон кивнул. — С сегодняшнего дня мы вместе официально. Без твоей беготни, Арс, — дрожащим, надрывающимся голосом, но искренне-счастливо. — Вместе, всё вместе. Хорошо? Арсений глупо улыбнулся, грея губы о внезапно такую близкую шею. — Хорошо.

**

Антон выцеловывал его шею, плечи, ключицы, будто совсем забывшись, одной рукой водил рукой по члену, другой оглаживал бедро, иногда сжимая пальцы до лёгких покраснений на коже, и Арсения, не знавшего, на каких ощущениях сосредоточиться, вскоре стало хватать лишь на тихие всхлипы. Он кончил быстрее, чем предполагал, прижимая Антона к себе двумя руками, чтобы грудь к груди, сердце — к сердцу, чтобы невозможно горячо и близко. Антону хватило мгновения, чтобы довести себя и кончить следом, прикусив кожу на подставленном плече. Арсений устало сполз спиной на кровать, запрокинув голову назад и улыбнувшись так искренне счастливо, что Антон, вымотанный эмоционально до нитки, неосознанно улыбнулся тоже. Руководимый последними остатками сознания, он дотянулся до салфеток, выставленных предварительно у кровати, вытер с них обоих смешавшуюся сперму и упал рядом с Арсением. — Арс? — Ау? — Я тебя люблю. Арсений вздохнул. Не тяжело — расслабленно, радостно. — Я тебя сильнее.

Пожалуйста, будь рядом.