Бог, спящий на твоем футоне

Акутагава Рюноскэ работает в Портовой Мафии, и он этим доволен. А ещё он очень доволен своим наставником, учителем, семпаем, по-совместительству-лучшим-для-Акутагавы-другом Накахарой Чуей. Рюноскэ попал в Мафию вместе со своей сестрой Гин, когда ему было всего четырнадцать, и на второй день их существования в этой организации Огай Мори посчитал нужным приставить к Акутагаве — начинающему эсперу с сильной способностью — семпая, дабы тот смог контролировать Рюноскэ и по-возможности помогать. И это было необходимо. Потому что всем своим видом Акутагава буквально кричал о том, что ему необходим тот, на кого он будет равняться, тот кого он будет слушать, раболепно заглядывая в рот и тот, от кого он сможет принять помощь. Вариант с Дазаем отмели уже через неделю попыток Осаму — шестнадцатилетнего подростка с диким расстройством психики — обучить Рюноскэ хоть чему-нибудь. Под неконтролируемым приступом агрессии к своему подчинённому Дазай прострелил Рюноскэ плечо и, как он потом говорил, «абсолютно случайно» раскроил ему череп об ступень лестницы. И чёрт знает чем бы это избиение невинных закончилось, вполне вероятно, летальным исходом сначала Акутагавы, а потом и самого Дазая, если бы в месте разворачивающихся событий не появился Чуя. Накахара появился там случайно. И не то чтобы это было его дело, что там творит его напарник с каким-то щуплым подростком, но когда шатен с маниакальным блеском в глазах направил дуло пистолета на неизвестного Чуе парня, рыжий быстро пересмотрел свои взгляды и решил, что его вмешательство никому не повредит. И уж тем более, когда Дазай попытался вызвать дух тогда ещё живого Рюноскэ посредством его убиения об лестницу, Чуя ни секунды не медлил, когда с помощью гравитации отправил напарника в нокаут и ближайшую стену спиной. Когда слух добрался до Мори, тот довольно долго хмурил свои брови в сторону невинно хлопающего ресницами Дазая, а потом ещё более угрожающе переплетал пальцы в замок, от чего даже у Чуи, которого, по идее, должны были хвалить, по спине поползли мурашки. Наконец, Огай порешил, что Осаму нельзя доверить быть чьим-либо сенпаем — какое мудрое решение — и не успел Чуя озвучить эти мысли вслух, как его окрестили наставником спасённого, почти убиенного об лестницу Рюноскэ. Чуя не мог сказать, что он был рад. На тот момент он проработал в Мафии около полугода и был совершенно не готов стать чьим-то наставником. Первая их встреча, уже как ученика и учителя, состоялась через несколько дней в тренажёрном зале. И это был официально самый стрёмный, за неимением другого слова, день для них обоих. Они долбанных сорок минут молчали, смотря друг на друга с глупым выражением лица. — Ну… привет. — наконец произносит Чуя, перекатываясь с пятки на носок и в стрессе потирая шею. — Меня зовут… А, ты знаешь. — снова повисает молчание. Рюноскэ чувствует, как сердце стучится в горле, сжимая спазмом. Подросток напротив него, который старше всего на два года, да и к тому же одного с ним роста, казался невероятно взрослым для своего возраста и роста. — Здравствуйте. — Акутагава думает ещё несколько секунд. — Накахара-сан. Рыжий морщится, на веснушчатом лице появляется гримаса, и Чуя неожиданно замахал на Рюноскэ руками, громко возмущаясь: — Чёрт побери, чувак, я старше тебя всего на полтора года, не делай из меня старика! Акутагава неуверенно улыбнулся, перед этим рефлекторно отшатнувшись, он прекрасно видел скрываемую за наигранным недовольством усмешку старшего. Чуя тотчас отзеркалил чужую улыбку, сделав ещё ярче, ослепляющей, сжигающей. Чужая улыбка наполнила мрачный тренажёрный зал, стены которого утопали в вышине, светом. И Рюноскэ словно впитал в себя частичку этого рыжего света, и ему захотелось больше. Несоизмеримо больше. — Хорошо. Мне обращаться на… «ты»? — севшим в конце вопроса голосом поинтересовался Акутагава, склоняя голову к плечу и рассматривая парня перед ним. — Посмотрим, Рюноскэ. Я же могу звать тебя Рюноскэ? В любом случае, даже если не могу, я всё равно сам себе разрешил. А пока давай придерживаться формальностей, чтобы Ори-Моргай не придушил меня своим шарфом. — Накахара не убирает с лица улыбки, а лишь растягивает губы еще сильнее, щурясь на Акутагаву своими лазурными глазами, и всё, что хочется сделать Рюноскэ — утопиться в этих глазах и на всю жизнь запомнить их цвет и взгляд. — Почему ты всё время молчишь, Рюноскэ? Вопрос выдирает из утопления в чужих глазах, и Акутагава тратит довольно много времени, дабы врубиться в то, о чём его спрашивает Чуя. Молчишь? Он молчит? Но он должен молчать, он должен молчать, чтобы… — Рюно-оскэ, не подвисай, пожалуйста, в своей параллельной вселенной, если мне не изменяет память, когда тебя спрашивает старший, надо отвечать. — Да, Накахара-сан. Простите, Накахара-сан. Не бейте, Накахара-сан. — Акутагава вытягивается на первых двух фразах в струнку и сжимается в комочек на последней, прижимая руки к голове. В свои четырнадцать он твёрдо запомнил, что неповиновение кому-либо несет за собой боль и избиения. Лучше навтыкать побольше -сан и поменьше смотреть в глаза. — Акутагава. — голос Чуи твердеет и холодеет, от чего Рюноскэ испуганно вздыхает и втягивает голову в плечи, сгибая ноги в коленях, крепко зажмурившись. Только не по лицу. Только не по лицу. Рюноскэ смирился с тем, что даже самые лучшие люди, из которых он встречал (а встречал он одних отбросов), всегда могут тебя ударить и сделают это вне зависимости от того, в чём ты провинился. А не ответить на заданный вопрос дважды — худшее, что мог сделать Рюноскэ в свою первую встречу с семпаем. — Рюноскэ. — подросток чувствует, как тонкие пальцы подцепляют его острый подбородок и заставляют поднять голову. Акутагава всё ещё жмурится. Он боится увидеть на светлом, веснушчатом лице злобу, ярость или отвращение. Нет. Рюноскэ хочет запомнить его, как единственный лучик солнца в личной темноте. — Открой глаза. Пожалуйста. Акутагава не может противиться. Угольные ресницы затрепетали, приподнимаясь, и Рюноскэ встретился со взглядом сапфировых глаз напротив. Они были совсем близко. Подросток затаил дыхание, боясь пошевелиться. На лице Чуи были странные эмоции. Акутагава ещё не видел таких. — Рюноскэ. Выслушай внимательно и запомни на всю оставшуюся жизнь. — Чуя смотрит на Рюноскэ внимательно и серьёзно, подавшись вперед. Слишком серьёзно для шестнадцатилетнего подростка. — Я никогда не буду бить тебя. В чём бы ты не провинился. Я не ударю тебя. Ты меня понял? Акутагава не понял. Что значит «не буду бить»? Все и всегда бьют. Неужели, что-то изменится? Появится просвет на этом сорок пятом кругу ада? Чуя, как минимум, святой. — Да, Наках- — Зови меня просто Чуя, — рыжий на секунду поднимает уголки губ вверх, хлопает Рюноскэ по плечу и выпрямляется.

***

— Рюноскэ, где ты пропадал столько времени? — Акутагава оборачивается на привычный голос и склоняет голову к плечу, обезоруживающе, хитро улыбаясь. — И Вас с добрым утром, Накахара-сан. Не ожидал встретить Вас так рано. — серые глаза скользят по лицу своего семпая, а затем падают за его спину и лицо Рюноскэ тотчас каменеет, словно из него резко выжали все эмоции. — Утра, придурок, — беззлобно здоровается Чуя с опозданием. — Где ты был вчера? Мне пришлось тащиться сюда в такую рань, чтобы убедиться, что ты ещё живой и тебя не придушили в какой-нибудь подворотне. — Акутагава не отвечает. Его безжизненный взгляд упёрся в лицо над плечом Чуи — там стоял личный предмет ненависти и омерзения Рюноскэ — Осаму Дазай. Шатен одарил Акутагаву таким же взглядом, полным презрения, после чего изломил губы в фальшивой усмешке и произнёс: — Чуя, почему ты не научил своего кохая правилам приличия? Младшие всегда должны здороваться, при чем первыми. А твоя собачка не сделала даже первого пункта. Бледные скулы Акутагавы покрылись едва заметным румянцем, а в глазах всколыхнулось яростное пламя. Но Чуя выглядел более устрашающим, таким, что даже сам Акутагава отошёл от него, шарахнувшись в сторону. — Ты можешь оскорблять меня — за это ты и получаешь по ребрам, но трогать Рюноскэ я тебе запрещаю! Ни каким способом! Даже… даже дышать на него не смей, ясно?! Рюноскэ кажется, что Накахара застрял между ним и Дазаем, и готов разорваться, как хомячок. Нет, брюнет не винит Чую в том, что тот больше времени проводит в обществе Дазая — в конце концов он его напарник, да и сам Рюноскэ отнимает у Чуи много свободного времени своими тренировками. Иногда Акутагава задумывается над тем, что ему стоит меньше просить помощи у сенсея, чтобы тот смог больше спать. Сейчас Рюноскэ пятнадцать, Чуе семнадцать, задания становятся сложнее и сегодня Накахара обещал взять его с собой на миссию Двойного Черного. Рюноскэ старается не волноваться слишком сильно, когда Чуя неожиданно ударяет Дазая в солнечное сплетение, ведь это их дело, а он просто ученик одного из дерущихся, не больше. Осаму хнычет, отшатываясь от Чуи, хватаясь руками за грудную клетку. Накахара с презрением смотрит на напарника, после чего полностью переключается на Акутагаву, успешно игнорируя завывания Дазая сбоку. — Ты готов увидеть профессионала в действии, Рю? — хвастливо усмехается Чуя, чуть задирая подбородок. Ведь Акутагава выше его. Чертовски выше. — Горю от нетерпения, — в тон Чуе отвечает Акутагава, скрывая за улыбкой волнение. — Тогда не щёлкай клювом, — советует Накахара, пружинистой походкой выходя из автомобиля мафии, за рулём которого сидел угрюмый Дазай. Акутагава спешит выйти следом, не желая оставаться в обществе Осаму. Тот провожает его кровожадным взглядом, от которого Рюноскэ стало не по себе. Во время задания Чуя действительно профессионал. Более того, он настолько чертовски безупречен и идеален, что кожа покрывается мурашками и волосы на затылке встают дыбом от одного его вида. Накахара легко отрывается от земли вместе с куском асфальта, после чего ударом ноги отправляет его в противников, сметая врагов. Неожиданно, периферическим зрением, Акутагава замечает, что в Чую направляют около трёх автоматов. Звучит автоматная очередь, Рюноскэ не успевает даже вскрикнуть, как пули неумолимо быстро направляются к худому телу наставника. Неожиданно, в нескольких миллиметрах от Накахары, пули резко тормозят и разворачиваются в сторону противника. Оглушающий свист, и слышен хруст разрываемой железом плоти и сдавленные крики. Через пару минут на поле битвы не остаётся никого, кто находился бы в вертикальном положении, кроме Дазая, скучающе пинающего чей-то труп, Рюноскэ, потерявшего дар речи от восторга и самого Чуи. — Ты снова лишил меня работы, — уныло сообщил Осаму, с осуждением смотря на Накахару, что подплыл к ним по воздуху, аккуратно приземляясь между трупами. — Ты просто слишком медлительный, да и к тому же, я хотел продемонстрировать Рюноскэ, на что способен его сенпай, — парирует Чуя, сдув с лица рыжую прядь. — Ну, как тебе, Рю, я всё ещё достоин быть твоим наставником? — Накахара легко переключился на Акутагаву, скромно стоявшего в стороне. — Более чем, — с широко распахнутыми от восторга глазами воскликнул Акутагава, вызывая у Чуи улыбку. Тот протянул руку к брюнету и тот рефлекторно сжался, ожидая удара, как привык по законам улицы, но вместо этого Накахара просто потрепал его по голове, взъерошив чужие волосы. — В следующий раз я посмотрю за твоими успехами, Рю, — обещает Накахара, не заметив, как сжался Акутагава и широко улыбнулся, одаряя мрачный пустырь, гору трупов и угрюмого Дазая светом своей улыбки. Одни от улыбки Накахары сгорали до тла в его свете, а Акутагава купался в редких лучах солнца, подставляя бледную кожу теплу и счастливо щурясь.

***

Чуя очень любит трепать Акутагаву по голове, накручивая на пальцы его "белые кисточки", и любит повторять в такие моменты, что обязательно отрастит волосы. Рюноскэ нежится под его рукой, стараясь приблизиться как можно ближе. От Чуи пахнет табачным дымом, сухими чаинками и едва ощутимым железом. И это железо иногда выпирает, когда Накахара не в духе. А бывает он не в духе достаточно часто, благодаря стараниям своего напарника. Рюноскэ занимается с Чуей в тренировочном зале почти каждый день, вечером, когда за высокими окнами светится переливами заря. Накахара просит не включать плоские лампы на высоком потолке, на которых сверху решетки, защищающие от разбивания, и поэтому они всегда занимаются в полутьме. Чуя не скупится на комплименты. Он с одобрением наблюдает за Расемоном, пока тот прорывает спортивные груши, проверяя быстроту реакции. Однажды Накахара притащил откуда-то черный плащ и с гордостью нацепил на Рюноскэ, сказав, что теперь это его повседневная одежда на задания. Сказать, что Акутагава был счастлив, ничего не сказать. Как бы Рюноскэ не старался, сколько бы сил не прикладывал, победить Чую в драке он никогда не мог. Пристыженно понимая, что уже стал выше на пару сантиметров, что у них разница всего два года, Акутагава сколько не пытался, был не в состоянии догнать носящегося по залу эспера. Рыжие волосы взметались то там, то тут, Накахара с помощью силы перепрыгивал через Акутагаву, кувыраясь в воздухе, а Расемон Рюноскэ раз за разом врезался в стену, скручивался в воздухе или клацал зубами в пустоте закатного солнца сквозь окна, пока мягкий смешок Накахары щекотал ухо. Рюноскэ научили стрелять точно в цель с расстояния до тридцати метров, Чуя, когда мог выкроить время из заданий с Дазаем, уроков Кое и тренировок с Акутагавой, пытался проводить с Рюноскэ больше времени, приходил на его этаж и часто просто наблюдал за ним и его заданиями. Акутагава стал замечать, как привязывается к рыжему, низкому чуду с подвешенным язычком гораздо сильнее, чем просто к сенпаю. Подросток жадно ловил взгляды Чуи, провожал серебряными глазами его жесты и взмахи руками, утопал в его хриплом голосе. Если бы Акутагава только знал, что впадает в такую глубокую реку, как влюбленность, он бы...все равно ничего не сделал. Влюбляться и любить Чую одно удовольствие. Гин и Рюноскэ живут вместе с первого же дня вступления в Мафию. Акутагава не изменяет своим привычкам и расставаться с Гин на более долгое время не согласен. Чуя несколько месяцев добродушно подшучивал над ним по этому поводу, но когда Акутагава набрался смелости и научился отвечать, что Чуя вообще с Дазаем в двухкомнатной, Накахаре пришлось прикрыть лавочку шутника. А позже ситуация накалилась до возможно предела. Рюноскэ шестнадцать, Чуе семнадцать с половиной и семпай прячется в квартире своего ученика от напарника. Ничто не предвещало беды полдесятого вечера, когда Акутагава с облегчением переоделся в домашнюю одежду и готов был завалиться спать, как вдруг в дверь послышался звонок. Сначала просто звонок, а потом настойчивый, быстрый, мелкий стук, наполняющий небольшую квартиру повышенной тревожностью. Акутагава, не желающий будить Гин, которая сегодня устала больше обычного, поднялся с футона, отправляясь к двери, гадая, кто это мог прийти? Квартплата лежала на Мафии, соседи в такое позднее время уже не появлялись. Рюноскэ тихими шагами подбирается к двери, неслышно ступая в носках по полу. — Рюноскэ! Ты там спишь, что-ли?! — вопят по ту сторону двери голосом Чуи, и больше Акутагава не сомневается, спеша открыть. По ту сторону двери действительно стоял Накахара. Выглядел рыжий не привычно. Акутагава, видевший наставника в плаще и черной рубашке, с удивлением рассматривал объемистое темно-синие худи с Багзом Банни. Из-под него торчали острые коленки, обтянутые черными джинсами, а на ногах Чуи болтались громоздкие, черные кроссовки. Сказать, что Акутагава был в шоке, ничего не сказать. Единственное, что осталось от прежнего костюма — черные, неизменные перчатки на изящных кистях. — Привет, — первым нарушает молчание Чуя, тоже рассматривая Акутагаву. Тот поздно вспоминает, что на нем растянутая футболка 60 размера и белые, домашние штаны, а еще он босой и с гнездом на голове. — Здравствуй… — Акутагава вспоминает, что уже не в Мафии и не заканчивает, переходя на «ты» — Я не ждал тебя так поздно, поэтому не оделся, эм, подобающим образом. Чуя сломано усмехается, кивает, и тут Рюноскэ вспоминает, что ему стоит впустить Накахару внутрь. Акутагава смущенно посторонился, пропуская Чую вперед, и тот проходит, ступая своими непривычными кроссовками на пол квартиры Акутагавы. Рюноскэ до сих пор не верил в то, что его сенпай носит такие вещи. — Прости за вторжение, я не знал, куда ещё пойти, — бормочет Чуя, снова пытаясь выдавить из себя улыбку. — Ничего страшного, я все равно еще не спал. — Акутагава вопрошающе смотрит на рыжего, закусывая бледную губу. Вопрос повисает между ними, обжигая молчанием. Чуя вздыхает, отводя взгляд на потолок и потирая одной рукой локоть другой. — Дазай? — первым нарушил тишину Рюноскэ, положив этим вопросом начало допроса. Чуя при упоминании напарника сморщился и махнул рукой, никак не поясняя это действие, после чего прошел на кухню, сбросив чёрные кроссовки на пол. Акутагава проводил его серебряными глазами и поджал тонкие губы, не зная, как правильно нужно поступить в этой ситуации. — Чай, кофе? — интересуется Рюноскэ у Накахары, подходя к кухонному шкафчику. — Что-нибудь по крепче? — Вина не найдется? — судя по звукам, Чуя упал на ближайший к столу стул. — С чего бы? — Акутагава оборачивается и забывает сгладить резкий ответ: — Мы с Гин не пьем эту кислятину. — Тогда чай, — распоряжается Чуя, уныло растекаясь по стулу. Рюноскэ просто кивает, замечая, что Чуя не стал оспаривать его мнение насчёт вина. Значит что-то действительно из ряда вон выходящее. Когда дымящийся чай оказался прямо перед носом Накахары, который уже спал на столешнице, Акутагава сел напротив, складывая руки в замок и опуская их на стол, распрямляя локти и смотря на Чую внимательным взглядом серебряных глаз. Накахара всегда говорил ему, что у Рюноскэ очень редкие глаза — не серые, нет, а серебряные, похожие на тонкий иней зимой, перламутр жемчужин. А черные каёмки — ажурное украшение. И возможно только это помогло Акутагаве вовремя самоутвердиться и не потонуть в опущенной самооценке. И теперь очередь Рюноскэ помогать Чуе. — Что случилось? — кохай не умеет вести разговоры по душам, но помнит все фразы Чуи, которые он произносил в трудные для Рюноскэ минуты. — Ты можешь все мне рассказать. Я выслушаю, — Акутагава несмело накрывает ладонь Накахары своей, которая безвольно лежала на столешнице, пугается собственной смелости, хочет убрать руку обратно, но Чуя неожиданно переворачивает кисть ладонью вверх и некрепко сжимает его руку в ответ. — Это глупо. — Чуя нервно усмехается. — И тогда я точно упаду в твоих глазах. — Накахара вдруг встречается со взглядом Рюноскэ и примагничивает его к себе, не позволяя отвернуться. — А я не хочу, чтобы ты считал меня слабым или… беспомощным. — Я никогда так не подумаю про тебя, — самопожертвенно обещает Рюноскэ. — Что бы не случилось. Накахара горько усмехается и отпивает от кружки с чаем, заставляя себя сесть более прямо. Акутагаве было непривычно видеть своего наставника таким разбитым, хотелось обнять его и прижать к себе крепко-крепко. Но они с Чуей не разу не обнимались, как он отреагирует, если сейчас Рюноскэ положит свои руки на его плечи и спину, прижимая к себе? Сломает руку, как когда-то Дазаю? Да, точно, Дазай. — Короче говоря, — начинает Чуя и старается не стушеваться, облизывая пересохшие губы. — Даз… Дазай, он… Нет, не так. Мы с Дазаем сегодня отмечали успешную миссию в одном баре, напились, как это всегда бывает в подобных случаях, и мы уже были дома. Я пил меньше, чем он, а Дазая развезло, и я даже предположить не мог, что он… — Чуя поднимает глаза на Акутагаву и, качая головой, с мольбой и отчаянием произносит: — Я сразу лег спать, как только пришел, а он еще пил из личных запасов на кухне. Ну, я спал, как вдруг он ввалился ко мне в комнату и… Он так много кричал, Рюноскэ, ты не представляешь, никогда его раньше таким не видел, правда. Он сорв… Содрал… Снял с меня рубашку и, о Ками-сама, я подумал, что это конец, и что меня сейчас, как последнюю шлюху отымеют в собственной спальне. Но рядом был пистолет… — увидев, как расширились глаза Акутагавы, Чуя поспешил добавить: — конечно, я в него не стрелял! Я ударил его прикладом по голове и просто сбежал. — Чуя сокрушенно опускает голову. — Я такой слабак, правда? — Нет. — твердо произносит Акутагава спустя пару минут молчания, крепче сжимая руку старшего, которая подрагивала в его хватке. — Ты не слабак. И не трус. Все нормально. Любой человек так поступил бы. — Рюноскэ старается взять все в свои руки, сделать то, что обычно делал Чуя. И Акутагава успешно скрывает кулак другой руки, который сжался до боли в ладони от впившихся в неё ногтей. Акутагаву всего мелко трясет от ненависти и ярости, которая перехлестывала через край, но Чуя не замечает этого. Он вообще ничего не замечает. — Я никогда не чувствовал себя настолько беспомощным, — хрипло произносит Чуя, смотря куда-то в стол. — Даже когда в меня стреляли с двух сторон из сучьих автоматов я не был таким уязвимым. Рюноскэ не привык видеть своего семпая таким. Он привык видеть его сильным, бесстрашным, всегда всё знающим и всемогущим. По мафии даже ходила поговорка: «Если на поле битвы рядом с тобой Чуя Накахара, наливай ликёр в бокал тонкого стекла и ничего не бойся». Конечно, до такой наглости никто, кроме разве что Дазая, не доходил, но все в это свято верили, ибо что это, если не правда? Акутагава знает, как успокаивать людей. Он не бездушный чурбан, каким его представляли многие из Мафии. Он жил с Гин чертовы 14 лет её жизни и Рюноскэ знает, что надо сделать, чтобы помочь вернуть душевное спокойствие. Другое дело, что он не знает, стоит ли делать это с Накахарой. Он никогда его не успокаивал, хотя бы потому, что в этом не было надобности. Чуя никогда не плакал. В любом случае, при нем. Постойте. Плакал? Рюноскэ неуверенно поднимает серебряные глаза на сенпая и в ошеломлении видит покрасневшую кожу вокруг век и слипшиеся от влаги рыжие ресницы. Твою же дивизию. Акутагава крепче стискивает чужие, тонкие пальцы в своих, лихорадочно соображая, чем может помочь Чуе, по фарфоровой щеке которого уже скользнула первая слеза, впитываясь в темно-синюю ткань худи над левым ухом Багза Банни. Рюноскэ всего шестнадцать лет, у него мощная перестройка организма, пубертатный период и сейчас он ничем не отличается от других подростков. Чуе семнадцать, он не совершеннолетний, полон хлещущей через край энергии, но сейчас из него хлещут только слезы. И он тоже ничем не отличается от таких же парней, как и он. Рюноскэ и Чуя — просто подростки с двумя годами и десятью сантиметрами разницы. И у Рюноскэ на кухне плачет его лучший друг и семпай. Акутагава сам не замечает, как так вышло, что через несколько секунд он уже поднялся со стула, прогремев им по кафелю, и заключил Чую в объятия, заставляя тоже подняться на ноги. Рюноскэ крепко сцепляет пальцы в замок на чужой талии, кладя подбородок на рыжую макушку и чувствует, как дрожат чужие, хрупкие плечи. В грудь Акутагавы упираются сжатые в кулаки руки, а вскоре вцепляются в ткань футболки, натягивая. Рюноскэ впервые чувствует, как его футболка на груди намокает от слез его сенпая. Этой ночью, а точнее в четыре утра, они легли спать на футоне Акутагавы, и Накахара, после своего водопада слёз, стеснялся посмотреть подростку в глаза. Акутагава подобрался к нему, когда они уже лежали под одеялом и аккуратно сполз вниз, чтобы быть на одном уровне с его лицом. Чуя поднял на него все еще красные глаза и одними губами спросил: — Тебе стыдно за меня, да, Рю? Я подвёл тебя — я не идеальный сенпай. — Ками-сама, Чуя, всё нормально! — Акутагава улыбнулся, искренне, пытаясь вложить всю нежность и привязанность к Накахаре в эту улыбку. — Я люблю тебя, — неожиданно для себя выдает Рюноскэ и, испугавшись собственных слов, просто обнимает Накахару, снова устраивая свою голову над его, вжимая хрупкое тело в себя, зажмурившись до боли. Наутро Чуя не помнил этой фразы, как и почти всего, что произошло ночью. Акутагава помнил всё.