Бог, спящий на твоем футоне

«Я люблю тебя». Я люблю тебя. Я. Люблю. Тебя. Я… — Рюноскэ, утро! — салютирует Тачихара, проходя мимо, махнув двумя пальцами от виска. Подросток, почти налетевший на исполнителя, запоздало кивает, мотнув головой, отгоняя навязчивые мысли. Этим утром Чуя упорхнул так рано, что Акутагава даже сомневался, спал ли тот вообще. Когда Рюноскэ проснулся, место рядом с ним на футоне остыло, пижамная одежда, которая пришлась Чуе впору, аккуратно сложенная лежала на столе. Выйдя в коридор, Акутагава дезориентировано оглядывался, пытаясь принять тот факт, что вчера в этом тихом, минималистическом коридоре стоял сам Чуя. В длинной худи с Багзом и черных, инородных кроссовках на толстой подошве. И Рюноскэ до режущей перед глазами правды помнил, что он успел-таки сказануть Накахаре вчера утром, когда они устраивались спать на мягком футоне, накрываясь одним одеялом. — Я люблю тебя. Сначала Рюноскэ испугался. Испугался не того, что Чуя его не поймёт или отвергнет, нет, так далеко Акутагава еще не мыслил. Он испугался сам себя. Он вовсе не ожидал от себя этой фразы. Она вырвалась из потока его сознания сама, самостоятельно преодолела языковые барьеры и слетела с губ горячим шепотом. Невозвратимо растворилась в воздухе, впиталась в футон, в рыжие волосы семпая. Рюноскэ уверен — там, где у обычных людей находится сердце, у него выжжено: «Я люблю тебя». И выжжено только для одного человека во всем мире. Для Накахары Чуи. Акутагаве Рюноскэ шестнадцать лет, и он влюбился в своего семпая, по-совместительству-лучшего-друга. Осознание пришло мягко и постепенно. Говорят, что влюбленность — чувство, которое человек сам себе навязывает. Но Акутагава не хочет знать, кто так говорит. А если он узнает, кто автор этих слов, то он медленно и мучительно вытянет из него все сухожилия. Рюноскэ влюбился не сразу, но резко и быстро. Безостановочно, головой вперед, камнем рухнул на дно любви, метаясь в агонии обожания. И чем больше Акутагава думал об этом, тем сильнее понимал, что влюблён в Накахару бесповоротно и до гроба. Сердце билось в груди тяжелыми ударами, свинцом наливалось до пола, взлетало до кадыка и снова ухало вниз, заставляя конечности неметь. — Рюноскэ! — от одного голоса по спине подростка устремился веселый табун мурашек, заставляя выпрямить спину и свести лопатки вместе. — Да, Чуя-сан? — когда брюнет поворачивается, он думает, что сможет себя контролировать. Когда он обернулся, то понял, что сдерживать себя будет очень сложно. — Доброе утро, — выдыхает Рюноскэ, когда видит на уровне глаз уже такую привычную шляпу, а не рыжие кудри. — На счет доброго не уверен, выглядишь дерьмово, — замечает Накахара, и Акутагава опускает глаза, чтобы увидеть узкое лицо с бледной кожей, и рыжие, пушистые ресницы вокруг ярких лазурных глаз. — Отойдём? — Чуя чуть улыбается уголком губ, и Акутагава понимает, что смотрит на них так долго, что можно спалиться. — Да, конечно, — бормочет Рюноскэ, облизывая губы и одергивая себя, следуя с каменной спиной за семпаем. У того была, как всегда, пружинистая походка, развязный, безкомплексный взгляд и идеальная осанка. Накахара останавливается у окна в конце коридора. На девятнадцатом этаже Мафии почти никого никогда не было. Возможно, потому, что здесь находилось всего три кабинета — Акутагавы, Чуи и Дазая. Ясное дело, что просто так сюда никто не сунется, так как ему точно дорога его жизнь. Ведь разнос коридора Соукоку могут устроить без особых причин. Чуя садится на широкий подоконник, вытянув вперед ноги и зажав между коленями ладони, поднимая на Акутагаву взгляд, предлагая сесть рядом. Подросток скованно опустился на холодную пластмассу, покосившись из окна вниз, на далекий асфальт и холодный утренний туман. Если бы Чуя вдруг упал отсюда, Рюноскэ спас его, чего бы ему это не стоило. Он бы пожертвовал собой, спиной упал на асфальт, только Чуя остался жив и невредим. Акутагава убьет за него. Акутагава умрет за него. — Я по поводу вчерашнего… — Накахара нервно потирает шею. — Ещё раз хотел бы извиниться за вторжение и все такое, я просто действительно не знал, куда ещё пойти. — Все нормальн- — Постой, дай договорю, — тонкий палец вдруг взлетел в воздух и ткнулся в бледные губы Акутагавы, заставляя того замолчать и парализовано замереть. — Так вот. Тем более, из-за меня ты лег спать около четырех утра, а сейчас только восемь, значит проснулся ты в семь. Что ты вообще делаешь здесь в такую рань?! — Чуя в негодовании посмотрел на Рюноскэ, убирая палец с его рта. — А Вы? — живо ответил вопросом на вопрос Акутагава, не желая говорить, что просто хотел как можно раньше увидеть Чую, так, что проснулся в семь и не смог уснуть от мыслей о нём. — Я… — взгляд Чуи забегал и в итоге остановился на пейзаже за окном. — Я… прячусь от Дазая. Точнее, от разговора с ним. Акутагава сразу же пожалел, что спросил, сконфуженно сводя колени воедино. Кто его за язык тянул? Чуя от этих мыслей сразу помрачнел, голубые глаза словно потускнели. Рюноскэ робко протянул руку и накрыл узкое плечо семпая ладонью, заглядывая в глаза. Подходящих слов не было, поэтому Акутагава просто смотрел на Чую, не смело улыбаясь. — Кхм, так вот, — Чуя прочистил горло. — Так как это моя вина, что ты не выспался, и не смей это отрицать, детка, — быстро протараторил Чуя, отсекая Рюноскэ способность говорить привычным, казалось бы, обращением. — Сегодня я даю тебе выходной. Уж поверь мне, я знаю, что такое поспать всего три часа из возможных восьми. Ступай, сын мой, с миром. — рыжий усмехнулся и аккуратно скинул со своего плеча ладонь Рюноскэ, поднимаясь с подоконника и поправляя шляпу. — Позволь я! — неожиданно для самого себя воскликнул Акутагава, подрываясь следом и действительно собственноручно устраивая головной убор чуть прямее на рыжих кудрях. Чуя растерянно заморгал пушистыми ресницами, открыл рот, чтобы что-то сказать, но в итоге лишь чуть сколото улыбнулся, пряча руки в карманы. — Спасибо, Рюноскэ, — семпай чуть вздергивает острый подбородок вверх, и Акутагава захлебывается в восхищении чужим лицом. — А теперь иди, и поспи не меньше 10 часов, слышишь? Я проверю. Рюноскэ хотел было спросить — как, но не успел. Взгляд Чуи, такой мягкий и открытый пару мгновений назад, вдруг разом похолодел, стал закрытым и нечитаемым, и только свистящее «сука» сквозь зубы очертило проблему. Акутагава не стал оборачиваться, чтобы посмотреть туда, куда уставился Накахара, он и так знал, что, а точнее кто там. Слившись со стеной, кохай незаметно ускользнул мимо, провожая взглядом Дазая, именно Дазая, который уверенно шагал по направлению к Чуе. Осаму не удостоил Рюноскэ даже взглядом, пройдя мимо, как всегда в черном, зловещем плаще и повязке на глазу. Коньячные глаза были устремлены точно на Чую, до этого Акутагава упивался влюбленностью, теперь он задыхался ревностью. Если Рюноскэ был ниже Дазая на полголовы, то можно было представить, как дискриминирующие чувствовал себя Чуя рядом с Осаму. Не выдержав, Акутагава все же обернулся через плечо, увидев, что Двойной Черный уже выясняют отношения. — Чуя, я… — голос Осаму тихий, заискивающий, не слышный, и будь Акутагава случайным прохожим, он бы поверил в его искренность. Но не Рюноскэ. Не он, видевший в чужих глазах лишь желание убивать и мучать. — Ты просто мерзавец, Дазай, ты в курсе? — слышится вскоре голос Накахары, с нераспознаваемой для Рю интонацией — словно Чуя боится Осаму и в то же время абсолютно бесстрашно принимает бой. И когда Акутагава оборачивается второй раз, он чуть не влетает в стену, забыв повернуть голову обратно по направлению пути — потому что «бой» соукоку, который он смог запечатлеть, не много отличался от представлений об их боях. Дазай, Чертов Дазай, вдруг положил свои руки на тонкую талию Чуи, проводя ладонью вверх по складкам плаща и прижал худенькое тельце напарника к себе, обнимая. Ох черт возьми, Акутагава не верил своим грязно-серым, никаким не серебряным, глазам. Чуя привстал на носочки и со смешком облегчения обнял Чертова Дазая в ответ, обвивая тоненькими ручками его за шею. Двойной Черный, отличающийся неимоверной жестокостью и взаимной ненавистью, обнимался, стоя у себя на этаже, после того, как один из них чуть не изнасиловал другого. Дазай тоже выдавил смешок, кладя подбородок на узкое плечо напарника, а Чуя спрятал лицо в его шее, прижимаясь к шатену всем телом. Умом их понять не возможно. Не Рюноскэ. Он точно не поймет. Акутагава чувствует, как горло сжимает железной лапой, не давая вдохнуть, и он почти бежит к лифту, по пути высоко поднимая воротник плаща. Нет, он не хочет этого видеть. Видеть, как Чуя принимает в объятия, сам обнимает, Дазая. Ведь Дазай не тот человек, которого надо обнимать. Тем более, Чуе. Но, как оказалось, Рюноскэ не в силах помешать этому, но молча наблюдать он не мог. Черная ревность захлестнула с головой, задушила, болью распространилась по всему телу, перетекла по венам, застучала в висках. Акутагава в бессилии упал на футон, не помня, как успел дойти до дома. Сжав в руке простынь, он попытался уснуть, действительно уснуть, чтобы забыть всё это, как страшный сон. И объятия Двойного Черного, и признание Чуе в любви, и синее худи с Багзом Банни. Забыть все, отрешиться от всего мира. Но Рюноскэ не мог. Как бы он не пытался банально заснуть, его распирало изнутри до скрипа зубов. Акутагаве Рюноскэ 16 лет и он до безумия ревнует своего семпая к его напарнику. Рюноскэ завидовал. Его потряхивало от мерзкой, сжигающей зависти. Акутагава завидовал Дазаю Осаму, который отнимал у Чуи каждый день половину суток и мог обнимать его. Акутагава все бы отдал, чтобы оказаться на месте Осаму. Этого двуличного, всегда лживого ублюдка без моральных принципов и инстинкта самосохранения. Но на этом ничего не закончилось. На часах было около шести вечера. Гин была на ночном задании, и Рюноскэ в одиночестве пытался привить себе любовь к вину, которое больше всего ценил Накахара. Прошло уже три недели с того случая, как Чуя оказался у него в квартире. Больше эта тема не затрагивалась в их общении, а присмиревший тогда Дазай снова распускал руки. Неожиданно, пустую квартиру, наполненную лишь горькими сожалениями и тихим сквозняком, огласил стук в дверь. Опять. Снова. Как в прошлый раз. Гин пользуется ключами, соседи не беспокоят, Мафия платит за место жительства. Это может быть только… Акутагава с упавшим сердцем подходит к двери и аккуратно заглядывает в глазок. Через секунду он распахивает входную дверь, со сбившимся дыханием и горящими глазами. — Рюноскэ, вечер, — на выдохе произносит Чуя, вваливаясь прямо в квартиру и тотчас захлопывая дверь, прислоняясь к ней спиной. — Здравствуй, — справляясь с удивлением, произносит Рюноскэ, смеряя Чую взглядом. О Ками-сама, на Накахаре вместо его одежды исполнителя были белая футболка, заправленная в черные брюки, а сверху красная, не застегнутая ветровка. — Что ты…в смысле, что случилось? — брюнет сглатывает, невольно наматывая на палец пепельную прядь. У Накахары испуганный взгляд и синяк на скуле. Нет, не испуганный. Скорее, обеспокоенный. Акутагава скользит взглядом до чужих тонких ладоней, справляясь с желанием сжать в руке чужие пальцы. — Дазай. — кратко оповещает Чуя и оглядывается за плечо, словно проверяя, все ли ещё это дверь за его спиной. — А, — Акутагава сжимает собственные пальцы, прижав к груди. — П-проходи, — с этими словами Рюноскэ неоднозначно махнул рукой себе за спину, пятясь на кухню. — Не мешаю? — осторожно интересуется Чуя, хмуря рыжие брови. — Нет, все в порядке. Я же говорил — ты можешь приходить, когда тебе будет нужно, — Акутагава, как заколдованный наблюдает, как Чуя аккуратно снимает с ног кеды. Но что-то Рюноскэ подсказывало, что даже если бы он ответил, что Чуя мешает, тот не ушел бы. Потому что ему некуда. — Вина? — интересуется Акутагава, тонкой длинной кистью поведя по воздуху. Чуя удивленно смерил его взглядом и кивнул: — Да, было бы не плохо, — Накахара стягивает с рук ветровку, и Акутагава голодным взором смотрит на тонкие, словно слепленные из воска, руки. — Детка, я и не знал, что тебе нравится, — замечает Чуя, заходя на кухню и замирая в лучах заката. Акутагава, в который раз вздрогнувший от привычного для Чуи к нему обращения, проскользнул следом и не смог сопротивляться желанию, тоже останавливаясь, не отрывая взгляда от Накахары. Без плаща, без ветровки, которые выгодно скрывали туловище, Накахара оказался тонкой спичкой. Чудовищно впалый живот обтягивала футболка с широкими длинными рукавами, а ремень, казалось, обхватывал талию двумя слоями. Чуя был настолько худым, что, смог бы наверное просочиться за батареей. Пастельные и алые лучи солнца играли в чужих кудрях, блестели, озаряя Накахару сиянием. Светлые, голубые глаза мягко посмотрели на Акутагаву в ответ. Рюноскэ тотчас оторвал взгляд от Накахары, стараясь смотреть в окно или на собственные ногти. — Я… То есть… Я решил, что стоит пересмотреть свои вкусы, — Акутагава опускает ледяную ладонь на теплую шею и вздрагивает от её холода. — Правильно решил, — замечает Чуя и отмирает, очарование спало, и Рюноскэ только сейчас заметил, что не дышал почти минуту. Накахара проходит к столу и поднимает полупустой бокал за чашу, смотря прямо в глаза Акутагавы. — Это ты пил? — в закате блеснуло вино в бокале, кажущееся почти черным. Акутагава кивает, а через секунду сердце опять подскакивает до кадыка, когда Чуя припадает губами к краю бокала и аккуратно отпивает, дотрагиваясь до стекла кончиком языка. Если до этого Рюноскэ думал, что сдерживать себя будет легко, теперь он мог только надеяться на это. — Так… Что случилось? — Рюноскэ пытается вернуть себе профессионализм, но учитывая то, что ему совсем недавно исполнилось 16, а это 15, то есть почти 12, руки и голос дрожали одинаково сильно. Накахара опускает бокал и морщится от услышанного, передёргивая тонкими плечами, опускаясь на стул и вытягивая ноги под столом, оставляя вопрос без ответа. Рюноскэ облизывает губы, и оттягивает пальцами ворот безразмерной футболки черного цвета с выцветшим на ней силуэтом белого кота. Акутагава с деревянной спиной подходит к полке и достаёт из неё второй бокал. Сердце в горле почти не бьётся и всё на кухне замерло в ожидании ответа. — Мы с Дазаем… Не нашли компромисс, — Чуя пожимает хрупкими плечами, и Акутагаве хочется взвыть. — У него что-то… что-то типа приступа, наверное. И, — с этими словами Чуя прижал пальцы к синяку на скуле. — Он попытался размозжить мою голову об край стеклянного столика. Мне повезло, что рядом был подлокотник дивана. С деревянной панелью, но все же. — Только скажи, и я убью его, — хрипло выдавил Рюноскэ, сжимая и разжимая кулаки. Чуя смерил его внимательным взглядом без привычной доброй насмешки и серьёзно ответил: — Нет, Рюноскэ, ты не тронешь его и пальцем. Он — мой напарник. Для меня он, как семья, — Чуя произнес это так веско, что Акутагава тотчас присмирел, с ужасом обдумывая услышанные слова. Семья… У Рюноскэ была семья — у него была Гин. Всегда близко, всегда рядом, всегда готовая помочь или просто молча посидеть рядом. И до этого Рюноскэ никогда не задумывался, есть ли такая же семья у Чуи. Казалось, что у всех есть человек, которому можешь довериться, потому что вы семья. Чуина семья была ужасной. Кровавой, пахнущей потом и ненавистью, наполненная солёным железом пуль и скрежетом зубов. Чуина семья была страшной, пугающей, она заставляла все внутри сжиматься и подскакивать до кадыка. Чуина семья была болью и страхом. Но Чуина семья была. — Прости, — тихо произносит Рюноскэ, закусывая сухие губы. Чуя поднимает на него глаза и молча отпивает от бокала вина. — Ты спал? — резко меняет тему Чуя, смотря на Рюноскэ так, что отвести глаза было невозможно. — В-в каком смысле? — переспросил Акутагава, все-таки со скрежетом отрывая взгляд от чужих зрачков. — Выглядишь усталым, — пожимает плечами Чуя. — И эти мешки под глазами… — через секунду Накахара перегибается через стол, протягивает тонкие пальцы к лицу Рюноскэ и проводит их подушечками по щекам Акутагавы, аккуратно задевая нижние веки. — Сколько часов ты спишь?! Акутагава не отвечает, парализовано замерев под чужими пальцами, боясь дыханием отогнать их от себя. Наконец, он отвечает охрипшим голосом: — 7 или 8, я не считал. — В день? — подозрительно спрашивает Чуя, отнимая пальцы от чужой тонкой кожи, и Рюноскэ борется с желанием кинуться следом за хрупкими пальцами. — В неделю. Чуя хмуро посмотрел на кохая, снова отпивая из бокала, качая огненной головой. Закатные лучи играли в чужих кудрях, заставляя сердце Акутагавы болезненно сжаться. — Когда-нибудь ты схлопочешь у меня, честное слово, — заметил Накахара, хмуря рыжие брови. — Запомни, детям надо спать, — раздельно произнес Чуя, а Рюноскэ думал о том, что синяк на чужой скуле ещё долго не пройдет. — Ты бы лучше о себе позаботился, — тихо ответил Акутагава, но Чуя услышал. Его взгляд сразу потяжелел, а пальцы сжали бокал так, что стекло затрещало. Рюноскэ не успел испугаться, как Чуя уже вернул себе самообладание и теперь с тоской, грустно улыбнулся, смотря куда-то вбок. — Я не умею заботиться о себе, Рю, только о других, — надломлено ответил сенпай, и Акутагаве страстно захотелось его обнять. — Тогда о тебе буду заботиться я! — самоотверженно ответил подросток, сжимая руки в кулаки. Чуя поднял на него лазурные глаза, улыбаясь уголком губ. — Смотри, как бы не пришлось пожалеть о своих словах, — усмехнулся Накахара, пытаясь превратить всё в шутку. Но Акутагава почти не умеет смеяться. — Ну, что Вы, Накахара-сан. Когда Гин вернулась домой, было около 3 ночи, на кухне горел свет. Девушка, стянув с ног обувь, тихо прокралась к двери, заглядывая внутрь. За столом сидел сильнейший эспер Мафии, что Гин определила по огненным волосам и низкому голосу, и он выглядел так, как должен выглядеть семнадцатилетний юноша, страдающий от неразделённой любви. Хотя Гин мало что понимала в таких вещах. Обхватив кудрявую голову руками, Накахара уставился стеклянными глазами в пол, пока Рюноскэ с несчастным видом сидел рядом, не зная, как помочь. Гин пару секунд смотрит на них, замерев в коридоре, после чего беззвучно проходит в свою комнату. Возможно, будь это не Накахара, она бы возмутилась, но так как это был именно Чуя, она промолчала. Мало того, что это сильнейший эспер всей Йокогамы, рыжий — наставник её брата, да и вообще, относится к Гин хорошо, не давая повода для неприятия. Акутагава кидает взгляд на часы, понимая, что давно пора лечь спать, и осторожно трогает Чую за узкое плечо. Тот вздрагивает, отрывая глаза от пола, и поднимает светлые очи на кохая, заставляя чужое сердце забиться сильнее. — Извини. Уже поздно, не пора ли ложиться? — неловко произносит Акутагава, смотря на Накахару в ответ, не убирая ладони с теплого плеча. — Да… Да, — Чуя в трансе поднимается из-за стула, закусив губу, и нерешительно смотрит на Рюноскэ. — Я же мешаю, да? — Нет. Нет, ты не мешаешь. Напротив, я рад, что... — Акутагава вдыхает весь воздух. — ...что ты пришёл. В смысле, нет, конечно, то есть, это ужасно, то, из-за чего ты здесь, но вообще, если закрыть на это глаза, то… я рад, — Рюноскэ понимает, какой бред он несёт, но его уже не остановить. Искусанные губы Чуи тронула слабая улыбка. — Ладно, Рю. Я понял, — Накахара щурится в улыбке и проходит вслед за смутившимся подростком в его комнату. Аскетичность жилища так и не изменилась, и Чуя почти сразу опустился на футон, так как разглядывать было нечего. Когда Акутагава, посетивший ванну после Чуи, вошёл в комнату, эспер уже спал, свернувшись калачиком на футоне. Из приоткрытого окна были слышны городские цикады, шум проезжавших в далеке машин. Комната была во мраке, лишь тихий свет фонаря из-за незакрытых штор искажал тени, позволяя видеть очертания миниатюрной фигурки, свернувшейся в калачик на полу. Ворот старой рубашки Рюноскэ, что оказалась Чуе велика, теперь обрамлял тонкую шею семпая, окутанный огненными прядями. Акутагава сглотнул. Легкий сквозняк шевелил рыжие кудри, проходясь волнами по голым ступням подростка. Рюноскэ, стараясь не дышать, подкрался к нему и опустился рядом на колени, всматриваясь в расслабленные черты лица. Рыжие, пушистые волосы разметались по подушке вокруг головы, обрамляя фарфоровую кожу. Скрюченные в кулачок пальцы лежали тут же, рядом, на подушке около головы. Акутагава слышал даже тихое, паранормальное дыхание. Россыпь веснушек украшала нежные щеки, а чуть приоткрытые губы казались такими манящими, что Акутагава не мог удержаться перед зовом. Брюнет подался всем телом вперёд, склоняясь над безмятежным личиком. Осветленные кончики волос скользнули по тонкой коже щёк. «Какие семнадцать! Он выглядит, как восьмиклассник!» Подросток очнулся тогда, когда его губы оказались на губах семпая. Рюноскэ тотчас вспыхнул, судорога прошлась по всему телу и он отскочил от Чуи, как ошпаренный, вжимаясь спиной в противоположную стену комнаты. Но ничего не нарушилось. Все так же был слышен стрекот цикад, все так же проносились с тихим воем редкие автомобили, все так же светил теплый фонарь. Прохладный сквозняк вновь коснулся ног, проходясь мурашками по всей коже вплоть до затылка. Чуя не проснулся. Его мерное дыхание не нарушилось, пальцы не двинулись, брови не нахмурились и, как оказалось, горячие губы все ещё были приоткрыты. Акутагава не мог поверить. Он действительно, действительно только что поцеловал своего семпая, пока тот спал. Рюноскэ в неверии подносит пальцы ко рту, проводя кончиками пальцев по губам. Сердце бешено заколотилось в груди, оглушая своим стуком. Колени крупно задрожали, и Рюноскэ чуть сполз по стене ниже, в отчаянии оглядываясь по сторонам. Ничего не изменилось. Мир вокруг не рушился, цикады стрекотали, свет светил и Чуя спал, и только Акутагава стремительно менялся, с головой нырял в омут, камнем устремлялся вниз. Этой ночью Рюноскэ впервые за все время его работы в Мафии пришёл к Гин, с просьбой остаться на ночь. Девушка посмотрела на брата, увидела лихорадочно горящие глаза, дрожащие руки, нервные движение и без лишних вопросов пустила к себе. Они так поступали и раньше. Если у одного из них была беда, а беды преследовали Акутагав везде, где бы они не появлялись, то другой всегда готов был помочь, даже ценой своей жизни. Все, что сделала Гин, после того, как разложила футон — крепко обняла все ещё дрожащего Рюноскэ, осторожно опустила его на пол и сжала его ладонь в своей. Но не спросить девушка не могла: — Чуя-сан спит? — Спит, — тихо отвечает Акутагава, и он продал бы душу, лишь бы Чуя-сан на самом деле не спал. И он отдал бы жизнь, чтобы Чуя по-настоящему спал и ничего не узнал. Рюноскэ никогда ещё не был в таком отчаянии, чтобы даже приблизительно не знать, что ему делать дальше. Ужас захлестывал с головой, но успокаивающая ладонь сестры, лежащая в его, помогала справиться, заставляя все же закрыть глаза и попытаться уснуть. Но Акутагава все равно не знал, что делать. Ведь не каждый влюбляется в своего семпая.