Бог, спящий на твоем футоне

Акутагава стоит у окна, рассматривая серую улицу за ним, и не может поверить в происходящее. Происходящее тоже отказывается в себя верить. Акутагаве Рюноскэ почти семнадцать лет, и он наблюдает за тем, как его семпай и, к чему отрицать, возлюбленный пытается передвигаться в инвалидной коляске. Акутагаве хочется разрыдаться. Он абсолютно бесполезен и беспомощен. Он не может сделать ничего, для того, чтобы как-то помочь или облегчить ситуацию Чуи. Подросток заламывает паучьи пальцы, кусает серые губы, болезненно жмурится, и ему кажется, что сердце внутри разрывается на кусочки. Накахара надломлено улыбается и пытается повернуть своими тонкими руками колеса каталки. Он недостаточно силен для того, чтобы использовать управление гравитацией, поэтому он старается лишь силами восемнадцатилетнего, худощавого тела и выходит у него так себе. — Рюноскэ, ты чего там замер? — добродушно спрашивает Чуя, понимающе не поднимая тему того, что Акутагава без малого неделю избегал его, прячась в коридоре под дверью. — Настолько боишься того, что я заставлю тебя катать эту сучью колесницу? Акутагава думает, что он продал бы душу ради этого. — Нет, что Вы, я просто… — «люблю тебя» — задумался. Накахара успел наехать Рюноскэ на ноги раз до семи. И при этом рыжий выглядел так, словно вот-вот упадет в обморок. Кожа снова побледнела, дыхание участилось, а грудная клетка поднималась и опадала так быстро, что Акутагава невольно сравнил Чую с птенцом, загнанным в ловушку. Еще чуть-чуть, и его сердце не выдержит, разорвавшись. — Нет, это никуда не годится, — Чуя хмурится, рассматривая свои разодранные в кровь пальцы. Он явно переоценил себя. — Такими темпами Сакиро и вовсе заставит меня лежать в постели всю оставшуюся… — Накахара проглатывает слово «жизнь». — …все оставшееся время до восстановления. Так не пойдет, — Накахара изгибается в кресле, с трудом дотягиваясь до подоконника позади себя руками. — Не поможешь? — рыжий вопросительно уставился на Рюноскэ. Тот с готовностью кивнул, ненавидя себя за то, что сам не успел вовремя отреагировать. Акутагава подхватывает Чую на руки, и тот оказывается таким легким, что Рюноскэ становится не по себе, но даже тяжелые мысли о чужом недоедании не могут согнать румянец с его щек, стоит тонким рукам Накахары обвиться вокруг его шеи. — Ах, ты мой рыцарь, — шутит Накахара, болезненно улыбаясь, а Рюноскэ мычит что-то в ответ, не решаясь отпускать чужое невесомое тельце на массивный ледяной подоконник. — Прекрати обращаться со мной, как с пушинкой, — ворчит беззлобно Чуя, очевидно, заметив, как Акутагава аккуратничал с каждым движением. — То, что я обмотан бинтами, еще не значит, что я стал тоньше листа бумаги. «Это значит, что ты в небезопасности». «Это значит, что ты стал уязвимым». «Это значит, что я должен защитить тебя». Рюноскэ карабкается на подоконник следом, подтягивая колени к груди и обнимая их руками, опустив подбородок на коленные чашечки. Чуя задумчиво прислонился спиной к стене позади себя, согнув одну ногу в колене и положив на него руку, постукивая костяшками пальцев по стеклу. За окном сгущались тучи. — Будет дождь, — шепчет Накахара, и его губы дергаются, словно он хотел улыбнуться, но передумал. Акутагава утвердительно кивает, почти не шевелясь, и двумя глазами уставляется на Чую. Даже в больничной рубашке, чьи рукава были длиннее нужного и прятали в себе кисти рук, даже мертвенно-бледный и измотанный, Чуя казался Рюноскэ самым красивым человеком, что он только встречал. В голове пронеслись обрывки воспоминаний. Глубокая ночь. Сквозняк, шевелящий рыжие волосы. Осторожное касание до чужих мягких губ. Акутагава втянул голову в плечи, расфокусировав зрение где-то на острых ключицах Накахары, уплывая из больничной палаты вместе с шумом ветра за окном, прерывистым дыханием Чуи, собственным ворохом мыслей и гулом кондиционера в коридоре.       Чуя научился пользоваться каталкой за несколько часов. Конечно, теперь кисти его рук снова были обмотаны бинтами, но привыкший к перчаткам Чуя почти не замечал этого. Рюноскэ с удовольствием бы таскался за Накахарой хвостиком везде и повсюду, но миссии, возлагаемые Мори, никто не планировал отменять в ближайшее время. Накахара держался первые несколько дней, но после не выдержал и все-таки тихим шепотом, словно боялся выдать свои намерения, спросил у Рюноскэ: — Что с Дазаем? Акутагава скрывает любое проявление эмоций, с окаменевшим лицом отвечая: — Он на миссии в пригороде. Господин Мори отправил его туда, не огласив причины. В оглашениях причин не было надобности, в любом случае, для Чуи. По его помрачневшему лицу и так было ясно, что он прекрасно понимает, почему Осаму зашвырнули как можно дальше. Дазай был опасен, когда Чуи не было рядом для его сдерживания. — Хорошо, — неуверенно пробормотал Накахара, после чего улыбнулся: — Спасибо, Рюноскэ. Акутагава уже говорил, что готов сделать что-угодно ради чужой улыбки? Дазай возвращается раньше положенного, когда сам Рюноскэ находится на задании. И это является катастрофой. Акутагава готов рвать и метать, но все, что он делает, это сдержанно кивает Хигучи, рассказавшей ему об этом, и торопится в больничную палату Накахары. Очевидно, он застает Дазая там. Очевидно, Акутагава не хотел бы видеть его. — Чуя, Чуя, Чуенька, — бормочет Осаму, и он буквально стоит перед Накахарой на коленях, и это так противоестественно и отвратительно, что хочется взвыть. Чуя сидит в инвалидной коляске, бледный, огненно-рыжий и настолько заебанный, что даже не пытается отпихнуть от себя Дазая. Обе его ноги перебинтованы и стоят на подставке каталки, так что Чуя даже при желании не смог бы что-либо сделать. Его рыжее карэ упало на глаза, скрывая их от Рюноскэ, и он почти рад этому, потому что он боится увидеть там не отвращение. — Чуя, Чу-чу, — Дазай ставит локти на чужие хрупкие колени, протягивая руки к Накахаровскому лицу, и только тогда тот свободной от гипса рукой останавливает чужие пальцы. Но Осаму пользуется этим, он пользуется всем, чем только может, он переплетает их руки, он заключает в свои ладони тонкую кисть напарника, и гладит ее, баюкает и лелеет, словно этим может измениться или искупить все, что он сделал. — Чуя, Чуя, как ты себя чувствуешь? — хриплым шепотом спрашивает Дазай, приближаясь к лицу Накахары близко-близко. Их кончики носов почти соприкасаются. Накахара натужно сглатывает. — Дазай… — бесцветным, прозрачным голосом выдыхает Чуя, и его пальцы, к ужасу, к ужасу Акутагавы, слабо переплетаются с одной из рук Осаму. — Я в порядке. Пожалуйста. Перестань. Мори… не оставит это так. Держи себя в своих ебаных руках. — Да, да, конечно, — Дазай часто-часто кивает, от чего его челка задевает локоны Чуи, а Рюноскэ помнит, как эти рыжие волосы перебирал сквозняк у него дома, и Рюноскэ хочется убить кого-нибудь, чтобы заглушить боль внутри. — Я все сделаю. Акутагава слышит в чужих словах одну лишь ложь, и он не понимает, до слез в глазах не понимает, почему и Чуя не слышит. Почему Накахара продолжает держать в слабых пальцах чужую руку, словно так и должно быть. — Чуя, Чуя, милый Чуя, — шепчет Осаму и склоняет голову вниз, начиная покрывать чужую белую кожу на руке поцелуями. — Прости, прости меня. Я не хочу заставлять тебя волноваться. Прости. Акутагаву трясет. Он с трудом овладевает собой и заставляет себя развернуться на месте. Ему кажется, что именно так поворачиваются марионетки в противоестественную для них сторону. Со скрежетом, болью, хрустом костей внутри. Рюноскэ старается выполнять дыхательные упражнения, которым его научил Чуя, но это помогает ему ничтожно мало. Он хочет навсегда забыть хриплый шепот Дазая, то, как он поспешно целовал Чуины руки, и этот голос Накахары — бесцветный, призрачный, теряющийся среди вздохов. Но именно этот образ приходит в тревожных снах, заставляя вздрагивать и просыпаться. Сон Рюноскэ — хрупкий и нестабильный и до этого, теперь превратился в тонкую паутину, рвущуюся от любого дуновения ветра. Все, что заставляло Акутагаву открывать по утрам глаза была мысль о том, что Чуе с каждым днем становится все лучше. Накахара — Рюноскэ будет отрицать это до конца своих дней — после встречи с Дазаем действительно пошел на поправку скорыми шагами. Через две недели Чуя смог встать на ноги. Акутагава, который продолжал усердно и с ревностью собаки приходить в его палату, удостоился чести помочь Накахаре сделать первые шаги спустя перерыв в почти месяц. В тот день Рюноскэ впервые испытал на себе действие гравитационной силы Накахары. Несмотря на то, что Чуя был семпаем Рюноскэ почти полгода, до этого момента он ни разу не использовал на подопечном и йоты собственной способности. Акутагава даже не задумывался об этом. И сейчас с удивлением и даже шоком рассматривал, как его бледная кисть руки, а за ней и все тело медленно покрываются красной светящейся пленкой. Рюноскэ чувствовал, как кости и мышцы внутри теряют вес, невесомая кровь в ту же секунду прилила к голове и лицу, заставляя бледные щеки и шею покрыться румянцем, а ступни, казалось, вот-вот могли оторваться от пола. Волосы тоже поднялись в воздух, беспрепятственно колыхаясь над головой ореолом. Чуя бросил на Акутагаву рассеянный взгляд, тотчас заметил на нем действие своей силы, и, Рюноскэ, конечно, могло показаться, но на белом, как полотно, лице Чуи промелькнул ужас. — Прости-прости, — быстро повторяет Накахара, и чуть сильнее сжимает в ладони локоть Акутагавы. Тотчас кровь в сосудах вернулась к обыденному течению по венам, и Рюноскэ удалось вдохнуть. Но его волосы продолжали пушисто извиваться в воздухе. — Я оставил твою шевелюру в таком положении, — в подтверждение заметил Чуя. — Ты выглядишь очень мило. Акутагава сожалеет, что Накахара проконтролировал приток крови в организме, и теперь нельзя списать вторично выступивший румянец ни на что, кроме смущения. Чуя, все еще пользуясь гравитацией и подставленным плечом Рюноскэ, аккуратно встает с кровати. Его коленки довольно заметно дрожат, и, вероятнее всего, доставляют боль, судя по гримасе, нахмурившей рыжие брови, но Чуя все равно улыбается — болезненно, вымученно, но улыбается. Акутагава вдруг находит невероятно интимным то, что они оба под действием силы Накахары — покрыты алым сиянием, которое больше напоминает полиэтиленовую пленку или воду. Рюноскэ не знает, почему именно такие эпитеты лезут в голову, но все равно краснеет еще сильнее. Накахара не замечает, либо делает вид, что не замечает, и осторожно пытается шагнуть. Шаг за шагом они добираются до подоконника. Чуя в какой-то момент отпускает Акутагаву, одновременно с этим прекращая использовать гравитацию, но даже так Рюноскэ кажется, что он сейчас взлетит. Чуя же, как только почувствовал свой настоящий вес, крепче сдавил пальцами край подоконника, и смотря на его напрягшуюся позу, можно было понять, что стоять для него в этот момент стало намного сложнее. Акутагава готов кричать от собственного бессилия. — Как… Ты в порядке? — Рюноскэ осторожно заглядывает в светлые глаза Накахары, и тот тотчас смотрит в ответ так пронзительно и так по ярко-голубому. — Разумеется. Акутагава падает, падает, падает…

***

Их тренировки, которых не было почти месяц, снова начались. Изначально, Рюноскэ был против них, понимая, что Чуя все еще слишком слаб для полноценных занятий. Но Акутагава солжет самому себе, если скажет, что при этом не горел сильнейшим желанием показать семпаю, чего он добился за месяц с лишним. Потому что в любую свободную от заданий и посещений Чуи минуту Рюноскэ проводил в зале. Ему нужно было заглушить любые мысли, любые эмоции, любые чувства. Ядовитую ревность, зависть, ненависть, которые ему приносил Дазай, боль от собственной никчемности и бесполезности и влюбленность, что росла в геометрической прогрессии, как вирус поражая каждый орган внутри него. Чуя отказался от костылей, которые ему настойчиво предлагала Сакиро, но, видимо, ходить для него до сих пор было довольно трудно, поэтому большую часть времени Накахара зловеще парил. Рюноскэ не смог сдержать улыбки, когда Чуя завертелся вокруг него волчком, поднимая несильный ветер над пыльным полом пустого зала. — Вечер, Рюноскэ, — Накахара снова улыбается, замечая: — Ты выглядишь усталым, — Чуя слегка хмурит брови, перекрутившись в воздухе, чтобы оказаться перед Акутагавой. Рюноскэ бормочет что-то невразумительное. Вдруг, в глазах Накахары загораются задорные огоньки. — Не хочешь избавиться от тяжести на кое-какое время? — Не хочу ли что… — начинает было Акутагава, но в этот момент Чуя обхватывает его щеки теплыми ладонями, заставляя лицо мгновенно вспыхнуть, а еще через секунду Рюноскэ снова испытывает это странное, слегка подташнивающее чувство невесомости. Ноги в этот раз действительно отрываются от покрытия тренировочного зала, и Акутагава поднимается в воздух на несколько десятков сантиметров. Внутри все сжимается от первобытного ужаса того, что он теряет контроль над ничего не весящим телом, но рядом вьется, как рыжая колибри, Чуя, и, если честно, успокаивает одним своим видом. — Это совсем не страшно, Рюноскэ, — сообщает Накахара, осторожно улыбаясь, и его светлые глаза щурятся от удовольствия, что он смог добиться на бледном лице своего ученика эмоции. — Если хочешь, можешь взять меня за руку. Акутагава безумно этого хочет. Хочет настолько, что трудно дышать. — Да, пожалуйста, — шепчет он, и через секунду его ладонь крепко сжимает чужая, а его резко дергают наверх. Вместо сопротивления силы притяжения, Акутагаву подкидывает в воздух на несколько метров. Он не успевает по-настоящему испугаться, только тихо пищит что-то невразумительное, а Чуя не останавливается, снова потянув его за руку, на этот раз вправо. Рюноскэ заносит на этом повороте, а он даже не в состоянии как-то остановить или притормозить это. Пальцы судорожно сжимают чужую ладонь, а легкие сдавливает от приближающейся панической атаки. — Эй, эй, Рюноскэ, все в порядке, — ободряюще улыбающееся веснушчатое лицо Накахары оказывается так близко, что Акутагава невольно задерживает дыхание. — Все хорошо, Рю, я с тобой. Просто попробуй… расслабиться, — Акутагава старательно отводит взгляд от их соединенных рук. Акутагава недоверчиво косится на Чую, поджимая бледные губы, но все равно беспрекословно доверяется ему. Делает глубокий осторожный вдох и усиленно пытается забыть, что болтается в воздухе без какой-либо поддержки в виде расемона в нескольких метрах над землей. Накахара продолжает внимательно наблюдать за ним, и это, неожиданно, поощряет на дальнейшие действия. Рюноскэ медленно и осторожно расслабляет плечи, за тем словно окаменевшие ноги и последним аккуратно позволяет себе оглядеться, вертя головой. Отсутствие черных лент Расемона заставило было, снова напрячься, но Чуя успокаивающе сжал его руку в своей, и больше Акутагава даже не задумывался об этом. — Ты делаешь успехи, — голос Накахары вибрирует от наигранного удивления, на что Рюноскэ слегка нервно смеется. Акутагава еще раз оглядывается вокруг себя, пытаясь вспомнить, в какой момент все пошло не в ту сторону. Акутагаве Рюноскэ почти семнадцать лет, и он намертво вцепился в перекладины шведской лестницы под самым потолком зала высотой в три этажа, потому что только что его семпай сказал ему: прыгай! Нет, нет, Рюноскэ действительно прыгнет, если его вынудят обстоятельства, но, в любом случае, с использованием Расемона, что тотчас облегчает задачу, делая ее выполнимой. Но все не может быть так просто, так как Чуя уже успел оговорить, что Акутагаве предстоит прыгнуть, оставив даже мысль о прибегании к помощи черных лент. Накахара же парил невдалеке от Рюноскэ, скучающе кувыркаясь в воздухе, поджав колени к узкой груди. Рюноскэ безмерно счастлив, что к Чуе вернулись силы и жизнеспособность, но то, как он собирается проводить их тренировки, все еще весьма смущает, мягко выражаясь. — Эй, все будет в порядке, — Накахара подплывает по воздуху к Акутагаве, заглядывая в его распахнутые глаза. — Рано или поздно тебе придется научиться доверять кому-то свою жизнь и безопасность, помимо самого себя. И Гин. Имя сестры прозвучало отрезвляюще, но недостаточно, чтобы подросток смог разжать пальцы. Инстинкт самосохранения был развит у него куда лучше, чем могло показаться. Чуя вздыхает и терпеливо начинает сначала. — Смотри, — Накахара протягивает бледную руку без перчатки к оголенному предплечью Акутагавы. Медленно проводит по коже, вызывая мурашки и заставляя волосы на затылке зашевелиться. — Ты под действием моей способности. Я поймаю тебя. Даже если что-то пойдет не по плану, я остановлю тебя с помощью гравитации. Все, что тебе нужно сделать — разжать пальцы. Чуя говорит всё это в четвертый раз. Акутагава отчаянно хочет ему поверить, но тело самостоятельно решает, что и как ему делать. Накахара не злится, не показывает вполне оправданное в данный момент раздражение и даже не повышает тона. Он продолжает ободряюще улыбаться и заново, как помогают нечитающим детям выучить стишок, повторяет одно и то же, меняя слова, но оставляя суть. — Научиться доверять свою жизнь напарникам — один из важнейших пунктов, если хочешь стать исполнителем, — Акутагава отрывает глаза от далекого пола и переводит их на Чую. Чуины глаза светлые, и если бы Рюноскэ спросили, с чем он ассоциирует их, он сказал бы, что видит закованные в лед васильки. Потому что васильки — единственные цветы, которые не вызывают у Акутагавы отвращения. Нет, не так, Чуины глаза словно светятся. Но Акутагаве никогда не хватает смелости смотреть в них дольше нескольких мгновений. — Исполнителям? — запоздало переспрашивает Рюноскэ, слегка охрипшим голосом, на что Накахара уверенно кивает. — Конечно, детка, а ты что думал? Ты будешь исполнителем, я уверен. Ты достоин этого звания. — Но я не… — Чуя вытягивает руку вперед, опуская невесомую ладонь на губы Акутагавы, и тот восхищается тому, какой мягкой и теплой может быть чужая кожа. — Тут я решаю, что ты не, а что ты да, — нахмурив тонкие брови, отрезает Чуя, после чего как-то неожиданно приближается к Рюноскэ всем телом, сокращая расстояние между их лицами. — И тебе все еще нужно прыгнуть. Это звучит так, словно Чуя толкает Акутагаву на самоубийство. Иногда почти это и происходит. — Я… я пытаюсь, — искренне произносит Рюноскэ, как только Чуя убирает ладонь с его рта, страдальчески нахмурившись. — Но… это чересчур сложно. — Первый раз так и происходит, — Чуя понимающе кивает, отстраняясь и медленно вращаясь в воздухе вокруг своей оси. Акутагаву подташнивало от одного только вида. — Доверие строится не сразу, но самая первая попытка очень много значит. Понимаешь, Рю, пока у тебя нет уверенности в том, что твою спину прикроют, ты не можешь действовать и вполовину своих сил. Доверие — самое ценное, что у нас есть. Акутагава следит за Чуей, медленно дрейфующим под плоскими выключенными лампами, и смотрит на его тонкие руки, мягкую улыбку и открытое, заостренное, как у лисицы личико. Вопрос срывается с губ сам по себе. — Ты доверяешь Дазаю? Акутагава вздрагивает, испугавшись собственного вопроса, но сказанное не вернешь обратно. Чуя застывает на месте, его губы поджимаются, а взгляд становится ожесточенней. Рюноскэ кажется, что он только что совершил нечто непоправимое. — Да, — твердо произносит Накахара, и Акутагаве хочется заткнуть уши, лишь бы не слышать этого. — Я доверяю Дазаю, как самому себе. Я знаю, что ты скажешь на этот счет. Да, большую часть времени он ведет себя, как мудак, но если встанет вопрос жизни и смерти, я не буду колебаться и секунды. Я доверяю ему. Акутагаве кажется, что с каждым словом Чуя вбивает гвозди в крышку его гроба. И Накахару все еще не за что винить. Чуе нужен был тот, кому он сможет довериться. Не его вина, что первым человеком, что смог его понять, стал Дазай. — Но, Рюноскэ, — Чуя переводит на Акутагаву серьезный взгляд. — Мы здесь с тобой сейчас для того, чтобы выстроить между нами такое же доверие. Полное. Понимаешь? Акутагава понимает. Его тело — нет. — Да, да, сейчас, — Рюноскэ сглатывает ком в горле, и Чуя неожиданно произносит: — Прости. Наверное, я слишком давлю на тебя. Ты не должен делать этого в первое же занятие. Если хочешь, мы можем перестать. Нам еще ко многому нужно… Акутагава вздрагивает, как от громкого хлопка, услышав искреннее, сожалеющее «прости». Единственный раз, когда он слышал эту искренность был…навряд ли такой момент существовал в его жизни. У них с Гин никогда не было разногласий, так как они были друг у друга единственным, за что можно было держаться, а значит и причин для ссор и конфликтов не было. Все решалось на месте, сразу, без криков и оскорблений. Потому что в этом не было никакой необходимости. — Нет, нет, Чуя-сан, — Рюноскэ широко раскрывает грязно-серые глаза. — Все в порядке. Просто…дай мне пару секунд. Накахара внимательно смотрит на него, заметив «внештатное» обращение, но не возражает, участливо кивая, смотря чуть исподлобья. Его поза напряглась, готовая в любую секунду отреагировать. Условия были следующими — Рюноскэ должен оставаться в свободном падении до — визуально — второго этажа, не использовав при этом расемона. Задача Чуи была так же проста — как только Акутагава пересечет условную черту недоступности, Накахара должен поймать — спасти его. И это будет продолжаться до тех пор, пока Рюноскэ не привыкнет к тому, что гарантия его жизни больше не зависит от него одного. Это был далеко не первый шаг в бездну ради Чуи. Акутагава переводит несчастный взгляд от далекого, твердого по воспоминаниям пола снова на Накахару — вьющиеся вокруг вытянутого лисьего лица рыжие кудри, бледные руки без перчаток и открытый взгляд. Они слабо улыбаются друг другу уголками губ. И Рюноскэ разжимает пальцы, мгновение балансирует на перекладине шведской стенки и чувствует, как тело обмякает от страха и бессилия, стремительно падая вниз. Пол приближается слишком близко. Сердце замирает, и в голове становится так пусто и глухо. Потому что Рюноскэ знает, что последует дальше. Слева на периферии зрения видны смазанные воедино перекладины стенки, справа — мелькают белые пятна узких окон. Внутренности сводит от предвкушения боли, а руки и ноги отказываются подчиняться, бесполезно болтаясь в воздухе в ожидании неминуемых переломов, хруста костей и снова боли. Сильнейшей боли. Вдруг справа метнулось что-то ярко-алое, обжигая зрение, и Акутагава не успел даже вдохнуть, как он вдруг потерял всякий вес, плавно замедляясь в воздухе, а затем и вовсе оказался в чужих руках. Акутагава задыхался. Чуя буквально поймал его на руки. Чуя буквально прижимает его к своей узкой груди. Чуя буквально держит свои теплые руки на его плечах и под сгибом костлявых коленок. — Открой глаза, детка, — в голосе Накахары слышен смех, но Акутагава отрицательно мотает головой, мертвой хваткой вцепляясь пальцами в твердые, узкие плечи Чуи. Потому что если они сейчас встретятся глазами, Рюноскэ точно сделает нечто, о чем в будущем будет сожалеть. Адреналин в крови плещется, могучими волнами сбивая пульс и сердцебиение, и дай ему волю, он собьет с верного курса еще и сознание. И тогда Акутагава точно знает, что сделает. Он притянет Чуино лицо к себе, обхватит чужие щеки двумя ледяными ладоням и поцелует прямо в теплые приоткрытые губы. Пока глаза были плотно закрыты, Акутагава продолжал чувствовать на своем виске чужое дыхание. Внутри все напряглось до боли. — Так, я опускаю тебя, — предупреждает Чуя, и его негромкий голос заставляет Рюноскэ вздрогнуть и дернуться в его руках. Акутагава распахивает глаза и стремительно спрыгивает с чужих рук на твердый пол. Накахара опускается следом за ним, и красное свечение медленно сходит на нет, возвращая его лицу бледно-синеватый оттенок. Рюноскэ с трудом проталкивает воздух в легкие и тотчас закашливается. Его словно выворачивает наизнанку. Всю грудную клетку сводит от боли и недостатка кислорода. Акутагаве кажется, будто его ребра стянули железным раскаленным обручем, который затягивается сильнее с каждой секундой. Голова кружится так, как не бывало уже давно, от чего подросток теряет ориентацию в пространстве. Ноги подкашиваются, и где-то очень-очень далеко слышно испуганное восклицание Чуи. Но Акутагаве все равно становится легче. Приступ избавляет его от чудовищного, казалось, желания поцеловать Чую. Рюноскэ выиграл время, что неизбежно утекало из пальцев. Корчась от каждой судороги, Акутагава чувствовал, как адреналин и ощущение того, что он может абсолютно все, покидают его. Это можно было бы назвать перезагрузкой, при желании. Акутагаве Рюноскэ почти семнадцать лет, и он впервые в жизни благодарен панической атаке, что наступила сразу после приступа кашля.