Бог, спящий на твоем футоне

Акутагава снова застаёт утром пустую комнату и аккуратно сложенный футон и пижаму. Чуи не было, как и Гин. Рюноскэ проснулся в начале второго и с одной стороны ненавидел себя за то, что подвёл Чую и не явился на работу, но с другой стороны он был рад, что не встретил Накахару. Ведь забыть сначала признание в любви, а потом и поцелуй не так легко. А точнее — невозможно. Рюноскэ хмурится, скептически смотрит на себя в зеркало и думает о том, чтобы отрезать себе пепельные пряди волос просто потому, что. Без причины. А еще лучше было бы вырезать себя. От таких мыслей становится дурно, и Акутагава решает выйти на улицу, чтобы проветриться, наивно пологая, что ему станет легче. Как же он тогда ошибался. На улице было по мерзкому холодно, ветер хлестал по лицу, заставляя плотнее кутаться в плащ, с которым Рюноскэ не расставался даже в не рабочее время. Подросток вспоминает, что вчера Накахара был в одной ветровке на футболку, и становится ещё холоднее. Если бы Акутагава мог, он бы замерз ради Чуи насмерть, лишь бы тот был счастлив. Рюноскэ не верит в счастье. Не верит, что в жизни всё может быть «хорошо» без обязательного «плохо». Но ради Чуи он готов поверить даже в это, ведь в противном случае не понятно, для чего Накахара появился на свете, если не для счастья? Акутагава готов замарать свои руки по плечи в теплой крови, он готов убить детей, стариков, слабых, рыдающих женщин ради Чуи, и его рука не дрогнет. И Акутагава знает, что эта любовь неправильная, с такой не будет для него покоя. Но кто сказал, что покой нужен ему? Всё это он будет делать исключительно ради сенпая. И если Чуя скажет предасть Мафию, Рюноскэ предаст, ни разу не оглянувшись. Но нужно ли это Чуе от него?

***

Акутагава сидит за столом в своём кабинете, бросая нервный взгляд серебряных глаз на часы каждые пять минут. А может, каждые четыре. Миссия, на которую отослали Двойной Черный пять часов назад, похоже, пошла не по плану. Рюноскэ никто этого лично не сообщал, но он видел, как во внутреннем дворе силовики с автоматами погрузились в мини автобус, и с нарушающей правила скоростью покинули учреждение. В лифте Акутагава столкнулся с наставницей Чуи — Коё Озаки — и та даже не услышала его пожелания хорошего дня, она нервно сжимала и разжимала руки, комкая в пальцах рукав юкаты. Подросток, неоспоримо верящий в авторитет Озаки, почувствовал, как внутри начинает ворочаться чудовище, противно подвывая от ужаса неизвестности. Стоило дверям лифта распахнуться, как Коё выскочила из них, быстрым шагом направляясь в сторону кабинета Мори. И Акутагава готов поклясться, что слышал тихий всхлип страха. После этого Рюноскэ не мог найти себе покоя, метаясь по пустому, серому этажу, в надежде, что всё обошлось и он просто загнался. Чуя с Дазаем не разговаривали всего несколько часов после второго по счету происшествия, вслед за чем рыжий оказывался дома у Акутагав. По прошествию этого времени Рюноскэ снова удостоился чести смотреть, как Накахара слишком мягкотело прощает напарника. И хотя Чуя стал относиться к Рюноскэ еще более ласковей, если это вообще возможно, с Осаму он все равно был подавляющее количество времени. Шатен буквально не отпускал от себя низкого, цепляясь злобной колючкой за его одежду или нанося себе вред, заставляя чужие руки в черных перчатках дрожать. Зато таким образом все внимание Чуи доставалось одному лишь Осаму. Акутагава снова бросает взгляд на часы и вдруг слышит, как за окном, далеко внизу, хлопнула дверь автомобиля и чей-то знакомый, до боли и слез знакомый, голос громко воскликнул: — Мори-доно, спасите его, или я убью здесь всех! Рюноскэ бросается к окну, и увиденное заставляет его пошатнуться, схватившись пальцами за край подоконника. На некогда белых носилках, лежало худощавое, еще совсем детское, если так посмотреть, тело, залитое кровью. И огненные, рыжие волосы разметались вокруг чужой головы, безжизненно откинувшейся на залитые алой кровью носилки. — Дазай, успокойся, — повышает голос Босс Портовой Мафии, кладя руку на плечо кипящего подростка в черном плаще. Акутагава больше не хочет слушать и бессильно наблюдать с такой высоты, он краем глаза видит, как из ослабевших рук Осаму вынимают автомат, которым он угрожал Огаю, после чего Рюноскэ уже несется по лестницам вниз, не чувствуя ног. Акутагава успевает как раз перед тем, как Чую ввозят в операционную. Вокруг суетятся люди в белых халатах, слышны страшные фразы: «Перелом позвоночника», «Нарушено сердцебиение», «Критическое положение», «Нужен ИВЛ». В глазах Рюноскэ темнеет, стоит ему увидеть самого Накахару. Безвольное, худое тело жалко скукожилось на носилках, графитовая портупея почернела и блестела от крови, а яркие рыжие волосы слиплись от крови, коростами покрывающей чужое, заостренное лицо. Левый глаз так залит кровью, что Рюноскэ кажется, что он не видит век и ресниц. Акутагава успевает заметить неестественно вывернутую ногу, несколько черных, рваных дыр в одежде сенпая прям над сердцем, и собственное сердце Рюноскэ дает сбой, останавливаясь. Подросток хватается стремительно слабеющей рукой за стену, чувствуя, как земля волнами уходит из-под ног. Голова закружилась, все вокруг поплыло, и лишь отчаянное пищание аппаратуры взрывало мозг, пока взволнованные голоса врачей и чьи-то испуганные перешёптывания сливались в одно целое, отходя на задний план. Акутагаве Рюноскэ шестнадцать лет, и он впервые упал в обморок, увидев своего находящегося на грани смерти, залитого кровью и полностью разбитого семпая. Акутагава приходит в себя быстро, находясь в уже затихшем, пустынном коридоре больничного крыла. Рюноскэ с трудом шевелится, проверяя свою жизнеспособность, и почти тотчас забывает про себя, вспоминая причину. Подросток тотчас вскакивает на ноги, дико озираясь, весь дрожа от перевозбуждения. Пальцы сжимаются и разжимаются, дергаясь, и Акутагава почти тотчас заходится длительным приступом кашля, которые не случались с ним сравнительно давно. Рюноскэ отыскал палату Чуи не сразу — перед этим пришлось проверить каждую дверь, а отыскав, пожалел об этом. Накахара, бледный, сливающийся с белой наволочкой, пластом лежащий на кровати, накрытый тонким одеялом, переодетый в больничную, полосатую пижаму, казалася сломанной игрушкой. Утыканный проводами и трубками, сенпай заставлял сердце Рюноскэ сжаться от боли. Но даже не это так потрясло Акутагаву. Или, скорее, разозлило. Дазай. Ненавистный монстр, переполненный психическими расстройствами, был в одной палате с Чуей. Отнимал у Накахары его воздух, отравлял атмосферу своим дыханием. Осаму, сжавшийся, потускневший, скорчился на стуле, прижав колени к груди, и одна его рука крепко переплела их с Чуей пальцы. Рюноскэ с трудом удерживает себя от того, чтобы с помощью расёмона отрезать Осаму его пальцы, которыми он посмел дотронуться до ладони сенпая. — Чуя… Чуя… — срывается тихий шёпот с уст Осаму, и его пальцы начинают поглаживать кожу Накахары, без перчаток выглядящую слишком беззащитной. Сейчас, этот подросток на стуле, съежившийся, скинувший плащ прямо на пол, не вызывал в Акутагаве ничего кроме отвращения. — Чуя! — вдруг громко восклицает Дазай, и Рюноскэ не может пошевелиться, так беспомощно наблюдая за напарником своего наставника. — Чуя, очнись! — беспомощно скулит Осаму, потирая большим пальцем тонкую ладошку. Накахара не отвечает. — Накахара, — громче добавляет Дазай, а Рюноскэ немо наблюдает за ним. — Чуя! Открой глаза! — вновь, как мантру, повторяет Осаму, и чужое имя так легко слетает с его языка, что хочется его задушить. Плечи Дазая судорожным дерганьем расправляются, спина становится ровной, прямой, как палка, и шатен скрипит зубами, шумно дыша. — Ты моя собака, Чуя! — Акутагава видит, как длинные ногти Осаму уже прокалывают чужую кожу, рвут её на части, прорывают, царапают. — Я приказываю, очнись! — не скрывая дрожи в голосе и всем теле, просто кричит исполнитель, вскакивая на нетвёрдые ноги, его водит в разные стороны, шатает, но он не выпускает неживой, покрытой выступающей кровью, руки из своих пальцев. — Это приказ, Накахара! — рычит Дазай, его всего трясет, он шипит, набрасываясь на почти бездыханное тело. Буквально набрасываясь. Перемещаясь на кровать, оказываясь сверху на Чуе, его руки выпускают чужую кисть. Рюноскэ словно очнулся. Картинка перед глазами прояснилась, нервный, чересчур громкий писк устройств заставил его протрезветь, и кохай бросается к Дазаю, который, уперевшись коленом в кровать, протянул подрагивающие руки к тонкой шее Чуи, сдавливая её в пальцах. Акутагава повисает на плечах Осаму, помня, что расёмон здесь абсолютно бесполезен. Рюноскэ что-то кричит, он сам не понимает, что, перед глазами лишь чужие руки, душащие Накахару. Осаму попадает ему в ребро локтём, наверняка ломая его, Акутагава хватает руку Дазая, отрывает от Накахары и с хрустом ударяет об тумбочку, сгибая в неестественное положение. На шум сбегаются врачи, кто-то зовет охрану, и их растаскивают в разные стороны. Рюноскэ, у которого перед глазами двоится от удара по голове, видит чужие глаза — бешеные, поглощенные зрачком, глаза Дазая Осаму смотрели с нечеловеческой ненавистью, в них вообще не осталось ничего человеческого. «Чуя — моя собака! Почему он меня не слушается?!» — кричит шатен, вырываясь из чужих рук, пытаясь дотянуться до пистолета за поясом, но его хватают за сломанное и здоровое запястья, грубо роняют на колени, не давая вывернуться. Рюноскэ наблюдает за этим с обреченностью, с тяжело бьющимся сердцем, не пытаясь выбраться из хватки каких-то работников Мафии, хоть и знал, что может разнести здесь всё, абсолютно всё, без особых усилий. Он может убить всех в этой палате, кроме Чуи и… Дазая. Чуи — потому что он лучше сам умрет, чем как-то навредит семпаю, и Осаму — потому что его убить невозможно. Дазая отправляют к Боссу под конвоем — два работника Мафии, заломив подростку руки, не слушая его завывания про сломанное запястье, потащили его, подталкивая в тощую спину, и все видящие это знают — до следующего утра оба силовика не доживут. Их трупы, изуродованные, возможно, до неузнаваемости, будут найдены через неделю в таком месте, о котором никто до этого не подозревал. Кроме Осаму, естественно. Рюноскэ позволяют остаться в палате, позволяют, возможно, потому, что его способность, в отличие от Дазая, даст ему самому решать, что делать дальше. Вероятно, он получит за это выговор от Босса, но сейчас ему было плевать. Чуя, его Чуя, он лежит здесь один, в белой, пустой и пугающей Акутагаву палате. И он ни за что не бросит здесь сенпая.

***

Когда Чуя пришел в себя, Акутагава был рядом. Рюноскэ сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, бездумно уставившись в стену. Была поздняя ночь, и Дазая нигде рядом не было. Мори-сан запретил ему появляться у Накахары в палате, и Осаму пришлось повиноваться. К Акутагаве отнеслись менее строго, лишь завалили бумажной рутиной на всю неделю. Но Рюноскэ не мог составлять отчёты, не мог есть, спать или заниматься своими делами, пока Чуя лежал в постели без сознания, там, где грань с комой слишком размыта. Акутагава выяснил наверняка, что произошло на миссии. Накахаре и Дазаю поручили задание — уничтожить одну группировку, что мешала Мафии. Произошел взрыв здания, и бетонная стена начала рушиться в тот момент, когда Двойной Черный ещё не успел убраться. Погибнуть должен был Дазай. Он должен был погибнуть хотя бы потому, что не достоин жить. Стена рушилась прямо на него, он буквально стоял там, куда обваливалась бетонная плита. Но Накахара в последнее мгновение успел оттолкнуть напарника, тем самым убирая его из опасной зоны, чего не успел сделать сам. Клоки арматуры, торчащие стержни и тяжёлый камень погребли под собой худое тело подростка, и лишь способность позволила ему выжить. Но оставшиеся в живых члены заказанной организации подвергли обстрелу пытающегося выбраться рыжего. Акутагава наведался в то место, как только узнал точные координаты — выловил выживших людей по одному и жестоко прикончил, маниакально улыбаясь. Рюноскэ никого так не ненавидел, как их в тот момент. Никого, кроме Дазая. Акутагава винил его одного в травмах Чуи, и нельзя сказать, что он не прав. Осаму, конечно, выглядел подавленным, но Рюноскэ не верил его лживым маскам, не верил, что он ещё может выражать истинные эмоции. — Рюноскэ? — раздается хриплый голос у Акутагавы над головой, он вздрагивает и вскакивает с пола, смотря на Чую широко распахнутыми глазами. — Чуя-сан! — восклицает Акутагава радостно, его покачнуло, а руки начали дрожать. Сердце налилось свинцом, ухнув вниз. — Господи… — уже тише добавляет Рюноскэ, и, не в состоянии скрыть волнение, подходит нетвердой походкой к Чуе, лихорадочно соображая, позволено ли ему обнять своего сенпая. — Можно…воды? — хриплым голосом выдыхает Накахара, все также лежащий на подушке, и из его горла вырвался сухой кашель, продирающий звучанием. — Да, да, конечно, — Рюноскэ суетится, в дрожащих руках поднося Чуе прозрачный стакан. — Спа…спасибо, — рыжий, такой бледный и осунувшийся, пытается улыбнуться, от чего внутри Акутагавы все сжимается и болит. Рюноскэ нерешительно дёргается в его сторону, но замирает, не в силах позволить себе обнять самого дорого для него человека. Чуя хрипло хмыкнул. — Ну, иди уж сюда, — тонкие руки распахнули объятия, и Акутагава склоняется, аккуратно прижимая к себе худое тело. В плечо упёрся чужой лоб, а шею защекотали рыжие волосы, пока Рюноскэ с благоговением осознавал, что на его боках лежат руки Чуи. Его Чуи. Чуи, который очнулся. Когда Акутагава отпустил Чую, он почувствовал, что глаза наполняются слезами. Испуганный этой реакцией своего «я», Рюноскэ поспешно отворачивается, быстро вытирая слезы рукавом. Накахара, слабый и бледный, проводит рукой по лицу, оглядываясь вокруг. Как только взгляд лазурных глаз останавливается на Акутагаве, тот придвигается вплотную, преданно заглядывая в глаза. — Где… Дазай? Акутагава чувствует, как внутри все обрывается и с болью рушится вниз, но вида не подает, лишь безэмоционально пожимая плечами, как всегда делал, стоило разговору зайти о высоком суициднике. — Ладно, — почти сразу смирился Чуя. — Не поможешь встать? — осторожно интересуется Накахара, и Рюноскэ поспешно бросился к нему, дрожа всем телом. Чуя осторожно садится в кровати, и хотя он думает, что Акутагава не видит, морщится от боли. Но Рюноскэ тотчас предлагает Накахаре повременить с тем, чтобы пытаться подняться. Рыжий отмахивается, требовательно потянув за рукав рубашки кохая. Тот смиренно подчинился, сжимая зубы, слыша, как срывается чужое дыхание, стоит Чуе опереться на собственные ноги. — Может, тебе все-таки рано? — нервно спрашивает Акутагава, крепко держа сенпая за локоть. Тот, пытаясь выглядеть беззаботным, отмахивается, делая первый шаг. Первый и последний на ближайшую неделю. С тихим вскриком, который вырвался из еще не полностью контролируемого тела, Накахара падает, его ноги подогнулись, вообще отказываясь выдерживать своего хозяина. Рюноскэ среагировал мгновенно — подхватил одной рукой за запястье, потянув на себя, а другую завел за поясницу, прижимая к своему телу. — М-мы с тобой словно вальс…вальс танцуем, — с трудом говоря сквозь отдышку, усмехается Чуя, повиснув на Акутагаве, слабыми пальцами другой руки цепляясь за его плечи. Брюнет взвыл бы от восторга и ужаса от такой близости, но не сейчас, вместо этого Рюноскэ сдержанно кивает, помогая опуститься обратно на кровать. Пальцы, которые сжимали чужую поясницу, до сих пор горят огнем, как и щёки, пока подросток аккуратно укладывает Накахару обратно на подушки. Тот выглядит смущенным и разбитым, и Акутагава осторожно замечает, что физическая слабость после серьезной травмы — не то, чего стоит стыдится. Чуя неверяще качает головой, но спора не начинает, сжимая зубы и рвано дыша, корчась от боли по всему телу. — Ладно… спасибо, Рюноскэ, — тихо произносит Чуя, в изнеможении откидываясь на подушку закрывая глаза. Его руки скользнули по спине Акутагавы, падая на кровать. Кохай аккуратно разгибается, в последний раз проводя рукой по чужой тонкой талии. — Мне кажется, что я сдохну. Но я не Дазай, так что мне нужно поесть. Акутагава кивает, кивает молча, тотчас покрываясь краской из-за того, что совершенно забыл об этом, и спешит извиниться, за что получает раздраженное бурчание, что он ни в чем не виноват. Но Рюноскэ все равно чувствует вину, быстрыми шагами покидая палату сенпая, стараясь вспомнить, где находится столовая в больничном крыле. Когда он находит её, ему кажется, что прошла целая вечность. Набрав всего и побольше — потому что Чуя не разу не обмолвился о том, что он любит из еды, за что Рюноскэ ненавидит себя — кохай, балансируя с тяжелым подносом, направляется обратно к белой палате. Любое настроение, какое бы оно не было, резко пропадает, стоит Акутагаве подойти к двери и заглянуть внутрь. Сердце заныло, сжалось, а в груди с ревом поднялось чудовище, царапая ребра изнутри, душа и терзая. В палате был он. Тот, из-за кого Чуе было больно дышать. Тот, из-за кого Акутагава кричит в подушку по ночам. В палате был Дазай Осаму. — Дазай? — тихий, все еще хриплый голос рыжего звучит удивлённо. Напарник навис над его кроватью в своём зловещем черном плаще, высокий, неприступный и совершенно неадекватный. Акутагава помнил, что сделал Осаму в последний раз, когда был здесь, от чего руки, сжимающие поднос, задрожали от ненависти. — Что… Что ты тут делаешь? Это… кровь? Только сейчас Рюноскэ замечает, что черный плащ Дазая мокрый от крови, его руки покрыты кровавыми сгустками, а бинты в ржавых пятнах. На стерильно чистом полу видны кровавые следы его ботинок, петляющие к кровати рыжего. Акутагаве стало дурно от одной мысли, что Осаму стоит так близко к Накахаре. В палате витал металлический запах крови. — Я прямо с задания, — почти тотчас отвечает шатен, склоняясь чуть ниже к растерявшемуся Чуе, вглядывающемуся в его лицо. — Я не мог не прийти к своей собачке, — тихий смешок остаётся без ответа, Накахара лишь хмурит брови, но молчит, поджимая губы. — Мори-доно убьёт тебя, — свистящий шепот слетает с чужих губ, и Осаму снова хмыкнул. — С чего бы? Я же был на зачистке. Просто пришел чуть раньше срока. — Пр-придурок, — закашлявшись, парирует рыжий, и Рюноскэ с отчаянием наблюдает, как тонкая рука сенпая оторвалась от белой простыни, поднимаясь к лицу напарника и ложась на его, покрытую чужой кровью, щеку. Дазай улыбается, обнажая клыки, после чего накрывает Чуину ладонь своей, прижимаясь щекой, нежась в чужих слабых пальцах. Накахара тихо усмехается, а Осаму вдруг опускает лицо ниже, целуя ладонь Накахары испачканными кровью губами. Поднос выпадает из ослабевших рук, и Расёмон в последнюю секунду успел поймать его над полом. — Пр-рекрати, ублюдок, — Накахара в отвращении отдёргивает руку, но Акутагава видит, как нехотя сенпай делает это. — Это мерзко. И я не забыл, из-за кого здесь оказался. — Каким извращенным способом мне выпросить твоё прощение? — интересуется Дазай, поднимая на Чую взгляд исподлобья, ловя длинными пальцами тонкое запястье, притягивая его обратно к себе. Пустой поднос со свистом пересёк палату, врезаясь в стену над головой Дазая. Чуя вздрогнул, сжимая в пальцах простыню, выглядывая из-за спины Осаму, а шатен медленно обернулся, и в его глазах блеснул огонёк, недобрый огонёк, обещающий, что Акутагаву тоже найдут мертвым в какой-нибудь подворотне. — Рюноскэ? — Накахара поднял тонкие брови вверх, смотря на кохая с непониманием. — Что ты делаешь? Что… Что происходит? — Чуя переводит взгляд с Осаму, выпрямившегося во весь рост, обратно на Акутагаву, и последний не может вымолвить и слова, открывая и закрывая рот, в отчаянии смотря на сенпая. Вдруг палату оглашает громкий хлопок, заставляющий Накахару вздрогнуть второй раз. Вовремя болезни он точно не может и в половину контролировать своё тело так, как хотелось бы. Акутагава же видит только одно — перекошенное от ненависти лицо Осаму. Пистолет в его руке, направленный прямо в грудь Рюноскэ, выстрелил. Расёмон среагировал на рефлексах, значительно быстрее, чем его обладатель. Пуля впилась в черные ленты, ввинтилась в них и со свистом исчезла. Но Осаму совершенно не собирался на этом останавливаться. Безумно усмехнувшись, он выпустил всю обойму — одну за другой пули, направляя их исключительно в чужое сердце. Ни одна из них не достигла цели. — Хватит! — голос Чуи непривычно испуганный. — Дазай, хватит! — сердце Рюноскэ быстро бьется, заглушая большинство звуков извне. На выстрелы сбежались работники. Приборы, подключенные к Накахаре истошно пищали, послышались чужие взволнованные возгласы: «критическое состояние», «пульс выше нормы». Вокруг кровати Чуи закружили люди в белых халатах, аппаратура продолжала зашкаливать криком. Когда Акутагава смог четко соображать и стоять без помощи стены позади, от Дазая не осталось ничего, кроме кровавых следов на полу. Последняя медсестра покидала палату, поправляя подключенный морфий. На негнущихся ногах Акутагава подошел к постели семпая. Тот распластался по подушке, от щек отлили последние капли крови. Веснушки огнем горели на белой коже, пока чужое сердцебиение упорно отставало от нормы. Рюноскэ протягивает руку к лицу Чуи, но в последнюю секунду отдергивает, не решаясь. Рюноскэ ненавидел себя и свою слабость. Больше в палату Чуи он не заходил. Акутагава вырос в том месте, где почти все решалось исключительно грубой силой. Возможно, это одна из причин, почему он поступил в Портовую Мафию. Рюноскэ не привык к переговорам, решениям проблемы с помощью слов или денег. Там, где жили они с Гин, деньги были такой роскошью, что почти ни у кого не водились. Подросток до сих пор с содроганием вспоминает темные притоны, плеск грязной воды о серый бетон и прерывистое дыхание после погони. Поэтому единственным выходом из положения ему казалось убийство Дазая. Акутагава был практически одержим этой мыслью. Руки начинали мелко дрожать в воздухе от мысли о том, как он сдавит пальцами чужую шею, почувствует ускорившийся пульс под тонкой, теплой кожей. Закатившиеся глаза, затянутые пленкой слез, хриплый кашель, судорожные попытки оттолкнуть и первая предсмертная конвульсия — вот, чего так хотелось увидеть Акутагаве, когда Осаму попадал в поле зрения. Шатен просто как с цепи сорвался. Госпитализация Накахары тяжелее далась Дазаю, а не самому Чуе или его кохаю. Хотя, с последним Рюноскэ мог бы поспорить. Он почти перестал есть, появлялся в доме только для того, чтобы поспать и переодеть одежду, и все остальное время он проводил исключительно на заданиях или же у дверей в палату Накахары. Заходить внутрь он категорически отказывался, хотя и слышал пару раз, приглушенный неплотно закрытой дверью, удивленный голос Чуи: — Рюноскэ? Снова в коридоре? Так попросите его войти. Медсестра что-то беспомощно лепетала в ответ, разводя руками, а Акутагава тотчас исчезал, поднимая ворот плаща повыше. Стыд и вина гнали его как можно дальше, но привязанность к Чуе заставляла вернуться обратно к дверям чужой палаты и просидеть там хоть всю ночь. Это продолжалось в течение недели. Семь дней почти без еды и сна заставили Акутагаву все больше походить на восставшего из могилы мертвеца, чем подающего большие надежды кохая молодого сильнейшего эспера Йокогамы. Гин все чаще бросала на него косые взгляды, но молчала, так как понимала брата гораздо лучше, чем кто-либо другой. В этот раз все было точно также. Рюноскэ снова успел как раз таки к вечернему осмотру Накахары, как обычно, опустился на стул подле двери, выжидая медсестру. Она прошла мимо, нервно взглянув на него, и, по установленной ранее договоренности, оставила дверь чуть приоткрытой, чтобы Акутагава мог слышать каждое слово. — Добрый вечер, Накахара-сан, — приглушённо говорит Сакиро, включая яркий свет. — Добрый, Саки, — от одного голоса Чуи по спине Акутагавы поползли мурашки, заставляя того сесть прямо, вцепляясь пальцами в колени. Сегодня Накахара не упоминал об Акутагаве ни словом. С одной стороны Рюноскэ был рад этому, так как не вынес бы и секунды в коридоре, зная, что Чуя испытующе смотрит на входную дверь, ожидая того, чтобы он вошёл. Но с другой стороны Акутагаве показалось, что он снова перестал быть нужным. Он прекрасно понимал, что у Чуи, помимо него, множество других проблем, но заставить перестать кричать глупое сердце был не в состоянии. — Спасибо. Всего доброго, Накахара-сан, — слышен все ещё вежливый голос медсестры, и Рюноскэ уже готовится к тому, что сейчас та выйдет, плотно захлопнув дверь на ночь, но в ответ слышно: — Подожди-ка секунду, — Акутагава испуганно замирает, вслушиваясь в каждый вздох за стенкой. Чуя никогда не просил Сакиро остаться. Палата погрузилась в тишину. Рюноскэ уже хотел было подкрасться ближе к щели, как вдруг дверь распахнулась, и оттуда выскользнула Сакиро. Акутагава испытующе посмотрел на нее, хмуря тонкие брови. Та впервые прямо уставилась в ответ и неожиданно протянула Рюноскэ белый, сложенный вдвое лист бумаги. — Это Вам, — отчеканила она, требовательно не убирая руку. — От Накахары-сана. Возьмите. У Акутагавы затряслись обе руки, и когда он сжал в пальцах бумагу, колени начали мелко дрожать. Голова закружилась от желания либо поспешно развернуть лист прямо сейчас, либо разорвать его на тысячи кусочков. В итоге подросток просто кивает, быстрым шагом направляясь вон. Хотелось бежать без оглядки. Бежать так далеко, как только можно. Но вместо этого Акутагава ровным шагом добирается до черного выхода, спокойно открывает тугую дверь и неторопясь прислоняется к стене спиной, понимая, что ноги дрожат неестественно сильно. Трясущимися пальцами Рюноскэ все же разворачивает лист и тотчас задыхается от косого, ребяческого, но слишком красивого почерка, который он узнал бы из миллиона. «Прекрати стоять за дверью. У меня не заперто для тебя». Сердце пропустило ни один удар. Дышать стало так больно, что в глазах потемнело. Не заперто. Для тебя. Не заперто для него. Исключительно для него, ни для кого другого. Рюноскэ услышал тихий всхлип, и не сразу понял, что это его собственный. Когда Акутагава приходит следующий раз к утреннему осмотру, Сакиро толкает перед собой пустую инвалидную коляску.