Часть 1
17 февраля 2022 г., 15:01
Это ночь фестиваля Голодных духов, и его храмы снова горят.
Хуа Чэн стиснул зубы и взмахом руки погасил пламя. Оно легко утихает, кажется скорее насмешкой, чем катастрофой, которой оно на самом деле является, но он знает лучше. Он узнал, что оно означает, некоторое время назад. Оно предвещает, что его вот-вот постигнет бедствие, которое приходит без предупреждения и уходит незамеченным, и он так же беспомощен, чтобы остановить его, как и в первый раз.
Это не меняет того факта, что он зол.
Он входит в обугленную оболочку храма, ступая по обожжённому дереву и окрашенному копотью нефриту. Его статуя повержена, но её всё ещё можно узнать, несмотря на следы, оставленные огнём. Другая…
Он сжимает кулаки и шипит. Глубоко в его груди рокочет, там, где не бьётся сердце и не обитает воздух. Он чувствует, как его форма мерцает, когда его внимание на мгновение теряется. Неважно, что это так — никакой другой бог никогда не следует за ним в ночь Голодных духов. Они смотрят издалека, из своих золотых дворцов на Небесах и с высоких тронов в облаках. Он почти слышит их хихиканье и шёпот, сплетни, которые разрастаются каждый год и не успевают утихнуть, пока не придёт ещё один фестиваль Голодных духов, а вместе с ним пожары и разрушения, которые он, кажется, не может предотвратить.
Он стоит на коленях в пепле и тлеющих углях, не обращая внимания на сажу, портящую его одежду и прилипающую к его искусственной коже. Посреди всего этого лежит статуя, больше него самого. Он осторожно поднимает её, помня о последнем пламени, всё ещё облизывающем камень. Оно было достаточно горячим, чтобы поглотить большую её часть, но недостаточно горячим, чтобы скрыть лицо статуи. Вернее, то, что от него осталось.
Глубокие порезы портят лицо, которое он так кропотливо довёл до совершенства. Теперь его не узнать, нежная улыбка превратилась в гримасу безумия, искажённую отметинами, которые мог оставить только меч. Или когти. Оба варианта одинаково возможны.
Он проводит пальцами по их линиям, чувствует расколотый камень и ненависть, просачивающуюся из него. То, что когда-то было осыпано преданностью, теперь смердит злобой. Любой бог подавил бы тошноту и выбросил его.
Хуа Чэн не просто бог. Вряд ли он бог с самого начала. Глубоко внутри, в месте, которое он держит скрытым ото всех, злобный призрак, которым он на самом деле является, бушует в пределах лица, которое он дал себе. Это его собственное, точно такое же, как в день его смерти, но он спрятал природу своего существа и использовал вместо неё маску. Он должен был.
Для Его Высочества.
И теперь он ставит статую прямо там, где она лежала посреди того, что было адом. Вот где это началось. Он почти может видеть его, призрак, шагающий в храм с огнём в руках и яростью в сердце. Он видит, как он бросается на статую Его Высочества, пока от него не остаётся только бесформенный кусок камня, а вскоре после этого следует огонь и пожирает то, что осталось. Затем он видит, как он уходит, чтобы сделать это в другом храме, и в следующем, и в другом, пока не наступит ночь и святыни Хуа Чэна не превратятся в почерневшие шелухи.
Этот грёбаный призрак.
В ночь праздника Голодных духов Хуа Чэн возвращается в дом, который он построил в царстве смертных, в глухой долине, куда никто никогда не приходит, садится на табурет перед мраморной глыбой и приступает к работе. Его последователи вновь вырежут его божественные статуи, в этом он не сомневается, но скульптуры Его Высочества может сделать только он. И у него есть сотни их, чтобы вырезать.
Как он делает каждый год.
***
(Однажды призрак стал богом. Он принёс на Небеса смерть, кровь и страдания, а также память о доброте, которую невозможно отплатить. Акт самопожертвования сотворил его, и он поднялся из него, как дракон, сбросив скорлупу самого себя. Он вознёсся рука об руку с безумием и любовью, носил и то, и другое в своём сердце, шагая по залитым солнцем улицам Небес в поисках того, кого нельзя было найти. — Сяньлэ решил остаться в мире смертных, — сказал ему в тот день Небесный Император. Великолепен он был, когда сидел на своём троне, весь ослепительно белый подобно новорождённой звезде и смертоноснее её. Всё в нём было идеально — даже слишком. — В качестве покаяния и искупления. Я ожидаю, что он снова вознесётся через несколько десятилетий, может быть, самое позднее столетие. Глаза его были непроницаемы, пронзительны, отбрасывая все притворства и оставляя открытой только чистую правду. — Тогда я подожду, — бог, который был призраком, который в своём сердце был никем иным, как сломленным ребёнком, у которого есть только одна причина жить, и сломленным человеком, скреплённым пламенем его любви. — Все вы, мусор, лучше держитесь подальше от меня.)***
Дни проходят незаметно. Хуа Чэн тратит их на вырезание статуй одну за другой в знакомом ритме, который успокаивает его нервы и отвлекает от мыслей. Он отвечает на молитвы, когда они приходят, какими бы редкими они ни были. Его последователей мало, они достаточно отчаянны, чтобы поклоняться богу, чьи храмы сравнивают с землёй каждый год. Им нечего бояться, и, может быть, поэтому они слетаются к нему. Он берёт их всех под своё крыло, бог безнадёжных и тех, кто отчаянно цепляется за жизнь. Он слишком хорошо знает это чувство. Иногда, вспоминая времена до Его Высочества, он понимает, что продолжал идти только по привычке. Он молится Его Высочеству — или молится за него, даже если нет бога, готового его слушать. Его Высочество уединился, сказал ему Цзюнь У, когда Хуа Чэн спросил о его местонахождении, когда век пришёл и ушёл, а его всё ещё не было видно. Никто не знал, куда он пошёл, никто его не видел — и, в отличие от Хуа Чэна, это никого не волновало. — Надеюсь, ты в порядке, — молится он, пока его долото летит над камнем быстро и с лёгкостью, порождённой опытом. — Надеюсь, ты нашёл отпущение грехов, которое искал. — Пожалуйста, вернись, — он умоляет и плачет, и его окровавленные пальцы оставляют красные пятна на камне. Но Его Высочество не возвращается и не отвечает, а Хуа Чэн — просто призрак, притворяющийся, что знает, как стать богом, которым он никогда не хотел становиться. Одиночество с ним каждую секунду дня и ночи, и имя ему Се Лянь.***
(Однажды Бедствие вышло из печи горы Тунлу. Он спустился по склону горы, когда поднялись туманы и поглотили его и всю землю мёртвого царства, а когда они поднялись, от него не осталось и следа. Ни следа, ни тени, ни эха присутствия. Всего год спустя царство смертных разразилось историями о призраке в похоронном облачении и маске, который бродил по земле с фонарём в руке и тянувшимся за ним рое призрачных огоньков. Это была ночь фестиваля Голодных духов. В этот день мир узнал о Белой Мгле средь забытых могил.)***
Хуа Чэн очень терпелив, но после нескольких десятилетий борьбы с этим дерьмом, с него хватит. Боги легко забывают то, что им не нравится, а люди тем более, и он — одна из таких вещей. Он бельмо на глазу, который даже не живёт на Небесах, одержимый фанатик падшего бога, который вообще не должен был возноситься. Иногда, в те редкие, редкие моменты, когда он подходит, чтобы спросить Цзюнь У о Его Высочестве, он чувствует, как их взгляды буравят сквозь его маскировку, и они видят труп, которым он на самом деле является. Может быть, если он покажет им, это, наконец, заткнёт их непрестанно болтающие рты. Итак, теперь он здесь, в глуши, которую он выбрал в качестве своего дома, и наблюдает за закатом солнца. Это ночь фестиваля Голодных духов, и самое большее через несколько часов его храмы снова вспыхнут пламенем. На этот раз он планирует поймать этого кровавого призрака и избить его, пока не останется ничего, кроме мерцающего огня. Хуа Чэн, возможно, исчерпал терпение, но его удача так же велика, как и с момента его вознесения. Он призывает её сейчас, рисуя на земле массив Сжатия тысячи ли, делает ненужный вдох и активирует его. Храм, в котором он оказывается, один из самых новых. Он помнит отца, который молился за выживание своего сына в опасном путешествии, а затем построил храм своими руками, когда Хуа Чэн исполнил его желание. Отцы — отбросы, которым плевать на своих детей, Хуа Чэн знает это лучше, чем кто-либо другой, но этот… Этот был исключением. И Хуа Чэн будет ещё более проклят, чем он уже есть, если он позволит грёбаному призраку с ненавистью разрушить работу этого человека. Какой бы ни была обида. Ему не нужно долго ждать. Туман поднимается из углов и просачивается через открытую дверь. Он не отворачивается от алтаря, его глаза сосредоточены на нежной улыбке Его Высочества и лице вне времени, но он слышит тихие шаги по полированному деревянному полу. Они останавливаются значительно ближе, чем ему бы хотелось. — Тебе понадобилось достаточно времени, чтобы набраться смелости, чтобы встретиться со мной. — Это не я убегал после того, как всё изгадил. Теперь он оборачивается. Капюшон скрывает волосы призрака, а белая маска скрывает всё, что находится ниже его глаз. Они тусклые, бесцветные. Безжизненные. На пороге лежит фонарь на длинной палке, и болезненный отблеск призрачных огней освещает мир за ним. Хуа Чэн прекрасно знает, что значит быть призрачным огнем. Но призрак перед ним — о, это Бедствие, которое выдержало пламя горы Тунлу и пережило его, что бродит ночью Голодных духов и взывает к заблудшим душам, эта загадка, о которой Небеса ничего не знают, — он… — Ты такой чертовски низкий, — выпаливает Хуа Чэн, прежде чем успевает сдержаться. Глаза Белой Мглы сужаются. — Это было грубо. — О, зато ты так вежлив и милостив, поджигая мои храмы каждый чёртов год. Это какая-то изысканная доброта, которую ты проявляешь. Очень ценно, совершенно не нужно. А теперь убирайся. — Боюсь, я не могу этого сделать. Он крепче сжимает рукоять сабли. — О? И почему так? — Твой выбор божественных статуй меня раздражает, — говорит Белая Мгла голосом столь же равнодушным, как и его глаза. Он складывает руки перед собой, его поведение напоминает дедушку, ругающего своих внуков за грубое поведение. Хуа Чэн моргает. — Мой выбор божественных статуй вас раздражает, — повторяет он вслед за Белой Мглой, которая согласно кивает. — Тогда убирайся, не возвращайся, и это никогда больше не будет тебя раздражать. — Дело не в том, что я смотрю на них, дело в том, что они существуют. — Ну, пока я существую, они тоже будут, — огрызается он. Наглость этого призрака. Дерзость. Белая Мгла на мгновение закрывает глаза и вздыхает. — Это можно устроить, — говорит он после долгого, долгого ожидания и делает выпад. Хуа Чэн, судя по всему, незначительный небожитель. У него нет толпы последователей, которые делают его неудержимым. Даже его божественность — нежелательная вещь, с которой он на самом деле не смирился. Она чешется под его фальшивой кожей и раздражает его разум, и чаще всего он думает о том, чтобы сдаться и искать смысл в другом месте, как можно дальше от Небес. Но Его Высочество — что, если Его Высочество вознесётся, а его там не будет, чтобы сказать ему, что искупать нечего? Кто скажет ему, что Хуа Чэн будет делать это снова, и снова, и снова? Его Высочество сказал ему жить для него, и хотя Хуа Чэн уже мёртв, самое меньшее, что он может сделать, это продолжать существовать. Именно поэтому он встаёт, после того как этот кровавый призрак вытирает им пол. Неоднократно. Это то, что он всегда делал. — Ты упрямый, я признаю это! — говорит ему Белая Мгла спустя некоторое неопределённое время, когда Хуа Чэн едва может удерживать вместе мерцающие нити своего существа. — Как жаль, что вы выбрали не ту личность для поклонения. На этот раз, когда храм загорается, Хуа Чэн внутри него.***
Хуа Чэн вырезает статуи, находит храм, в котором должна появиться Белая Мгла, они сражаются, он проигрывает. И опять. И снова, и снова, и снова.***
— Почему ты такой упрямый? Хуа Чэн кучей лежит на полу, сломанные остатки его меча разбросаны вокруг него, а меч Белой Мглы торчит из его живота. Он старается не двигаться слишком много, но это всё ещё чертовски больно. Он задаётся вопросом, насколько было бы больнее, если бы он был жив. Некоторое время назад кровавый король-призрак присел рядом с ним и теперь наблюдает за ним, как учёный за особенно интересной загадкой. Хуа Чэн хочет проверить свои глаза. — Что это для тебя? — рычит он. Его тщательно проработанный образ давно исчез. Он выглядит так же, как и в день своей смерти — весь в крови и грязи, его больной глаз выставлен напоказ, и ему не за чем спрятаться. — Я не думаю, что когда-либо встречал кого-то вроде тебя. Голос Белой Мглы всегда такой мягкий, такой тихий. Даже когда они дерутся, оскалив зубы и летят искры, он никогда не повышает голоса. Если бы он был кем-то другим, Хуа Чэн осмелился бы назвать его добрым. Он уже лучше знает. — Чувство взаимно, поверь мне, — говорит он сквозь стиснутые зубы. — Я встречал чёртову толпу надоед, но ты определённо самый раздражающий из них. И у тебя есть все Небеса, с которыми шло сравнение, так что поздравляю. Ты сделал невозможное. Белая Мгла садится, его движения грациозны, как всегда. — Ты бог. — Ну, спасибо, что просветил меня, я бы никогда не догадался. — Но ты говоришь так, как будто не питаешь никаких тёплых чувств к своим коллегам-чиновникам. Тёплые чувства? Какие тёплые чувства? Хуа Чэн с удовольствием увидел бы, как они горят, если бы ему не пришлось ждать Его Высочества. Он фыркает. Меч сдвигается, и новая волна боли на мгновение ослепляет его. Он мёртв, он больше не должен этого чувствовать. Не до такой степени. — Не начинай об этих слепых, прожорливых дураках, которых волнует только то, как они выглядят и какие новые сплетни ходят, — рычит он. Он слишком хорошо помнит те несколько первых дней на Небесах, полные украденных взглядов и приглушённого шёпота, спрятанных за пустыми улыбками. Вероятно, они так же счастливы, что он ушёл с Небес, как и он сам. — И всё же ты один из них. Глаза Белой Мглы горят под капюшоном. Хуа Чэн задаётся вопросом, как он выглядит под маской. Он уродлив? Покрыт шрамами? Обезображен? Он похож на Хуа Чэна? — У меня есть причины. — Как я и сказал, — говорит Белая Мгла, и это... веселье в его голосе? Что-то точно есть, что-то новое. От этого у Хуа Чэн зудит кожа. — Упрямец. Он поднимается и принимает сидячее положение, глотая крик, когда меч Белой Мглы ещё больше вонзается в его тело. — А что ты знаешь, а? Кровь течёт изо рта, но он не обращает на это внимания. Он уже мёртв и знал только боль. — Ты ни хрена обо мне не знаешь. И не будешь. Ты приносишь только разорение… Наступает тишина, тяжёлая, невыносимая. Хуа Чэн чувствует, как его тело распадается, превращается в клочья негодования, которое он не удосуживается скрыть. В конце концов, он не более чем злобный призрак. — Это так, — наконец говорит Белая Мгла, склонив голову и сосредоточив взгляд на руках, которые он сложил на коленях. — Но то же самое сделал и твой бог, и всё же ты настаиваешь на том, чтобы поклоняться ему. Ярость — ослепительно белая штука. Она вспыхивает в жалких остатках его души, как это было в том захудалом храме десятилетия назад. И точно так же, как в тот день, он ничего не делает, чтобы подавить это. — Не оскверняй его имя, упоминая о нём. Не смей, чёрт возьми!.. — Почему нет? — и вот Белая Мгла средь забытых могил снова смотрит на него горящими глазами и впервые совсем не отстранённо. — Ты ставишь статуи неудачника в своих храмах. Ты настаиваешь на том, чтобы твои последователи поклонялись разрушителю собственной страны. Ты… — Заткнись. — …продолжаешь вспоминать человека, по праву стёртого с лица земли ходом истории… — Закрой свой чёртов рот! — …и теперь ты говоришь мне не говорить о нём? Это такое благочестивое дело. Он кричит и отрывается от земли. Меч остаётся в нём, но он бросается вперёд, истекая тьмой и ненавистью, как кровью. Белая Мгла даже не моргает, когда ловит его и держит на руках. Он сильный. Сильнее, чем Хуа Чэн, который не может даже двигаться. Какая-то часть его не хочет этого, наслаждаясь объятиями, которые он испытывает во второй раз в жизни. На мгновение ему всё равно, кто его держит. — О, — говорит Белая Мгла над ним, его голос мягче и тише, чем обычно. — Ты призрак. О, бедняжка. Хуа Чэн издал звук — сдавленный, жалкий звук, который едва вырывался из его горла. Он не плачет — он не может плакать. — Прости, — говорит Белая Мгла, когда он отпускает его и осторожно кладёт на пол, — но лучше тебе забыть своего бога. Он умер. Только когда он уходит, а Хуа Чэн поднимается с земли и начинает собирать разорванные нити своего существа, он понимает, что статуя Его Высочества цела. Впервые за столетия его храмы не горят.
