Часть 2
24 февраля 2022 г., 08:51
Ему требуется большая часть года, чтобы восстановить себя. Он берёт свою преданность и силу, которую он получает от своих последователей, и вращает их вокруг сути своего существа, пока не станет более или менее тем, чем он был до того, как был разбит мечом Белой Мглы.
А потом рисует.
Лицо Его Высочества появляется из ничего на стене его личного храма. Он построил его первым, и дом рос вокруг него, комната за комнатой, все пустые и тихие. Иногда он задаётся вопросом, зачем он вообще его строил. В конце концов, ему нужна только одна комната, место для алтаря с божественной статуей Его Высочества и циновка, на которой он спит в те дни, когда ему захочется. Он редко это делает, ведь призракам не нужен отдых.
Поэтому он рисует, пока слова Белой Мглы звучат в его голове, как эхо, от которого он не может избавиться. И когда он закончил, он смотрит на картину, на мирное лицо Его Высочества и мягкую улыбку, и задаётся вопросом, помнит ли он после всех этих лет, как выглядел Его Высочество.
***
Ночью следующего фестиваля Голодных духов он находит Белую Мглу в своём главном храме. Он стоит перед алтарём, призрачные огни, которые всегда следуют за ним, задерживаются на пороге. Хуа Чэн игнорирует их всех, огоньков и Бедствие, кладя свежий цветок к ногам статуи Его Высочества. Он подобрал его утром на лугу, окружающем его дом. Он идеальный — маленький и белый, пусть и самый обычный. Однажды Его Высочество сказал ему, что ему понравился цветок, и с тех пор Хуа Чэн никогда не приносил ему другого подношения. Белая Мгла молчит, его лицо скрыто тенью капюшона, но Хуа Чэн чувствует на себе его взгляд. — Обычно ты бы уже напал на меня, — без предисловий говорит он. Между ними нет необходимости в любезностях. Белая Мгла средь забытых могил тихо смеётся. — Я понял, насколько это было бесполезно. — Зачем ты тогда здесь? Если он снова услышит чепуху о смерти Его Высочества, он попытается разорвать этого грёбаного призрачного короля голыми руками, к чёрту последствия. Но Белая Мгла только отстегивает ножны от пояса и протягивает их. Хуа Чэн готовится к атаке, но её не происходит. В воздухе также нет намерения убить, поэтому он отбрасывает осторожность на ветер и берёт оружие. Это длинная сабля по качеству лучше всего, что он когда-либо мог себе позволить. — Я нашёл её некоторое время назад и подумал о тебе, — говорит Белая Мгла, когда Хуа Чэн молча смотрит на саблю в своей руке. — Твои мечи всегда не соответствовали твоей технике, и… ну, я уже уничтожил слишком много из них. — Это какая-то шутка? Белая Мгла трёт глаза. — Нет, я… я подумал… не знаю, о чём я думал. — Короче. — Делай с ней всё, что захочешь. Это подарок. Он коротко кивает Хуа Чэну и поворачивается, чтобы уйти, а Хуа Чэн… Хуа Чэн хватает его за руку, потому что, по-видимому, они оба сошли с ума. — Я тебя не понимаю, — говорит он. Кожа Белой Мглы под одеждой холодная, как и у него. — Сначала ты превратил мою жизнь в ад, а теперь передумал? Меньшее, что ты должен мне, — это объяснение. — Я… — Белая Мгла не двигается. Он просто стоит там, разрушение, завёрнутое в траурную одежду и нежный голос, и позволяет Хуа Чэну держать его за руку, как будто он не в состоянии стряхнуть её без усилий. — Я думаю, это потому, что ты мне кое-кого напоминаешь. Вот и всё. — О? — усмехается он. Он ничего не может с этим поделать. Слишком много времени он провёл, проклиная Белую Мглу до глубин ада и обратно, чтобы теперь остановить насмешку в своём голосе. — Какой ты милый человек, размяк только потому, что я тебе кого-то напоминаю. Почему бы тебе не пойти и не побеспокоить его для разнообразия? — Он умер. Это заставляет Хуа Чэна опустить руку. Даже его сердце, этот беспокойный зверь, вечно бушующий в груди, немного успокаивается. В нём всё ещё есть горький привкус, какая-то необъяснимая эмоция, которую он не может расшифровать, и поэтому он говорит: — Мы тоже, и всё же мы здесь, — потому что это лучше, чем молчание. Он не выдерживает тишины. Это слишком напоминает ему о Небесах в его присутствии. — Его душа ушла. Рассеялась. От этого возврата нет. Чёрт. Это... Он почти знает, каково это. Он бы знал, если бы не вознёсся. По сей день он не может решить, что из этого он на самом деле предпочёл бы. — Что случилось? — спрашивает он вопреки логике и здравому смыслу. Он не должен спрашивать. Белая Мгла ничего ему не должен, меньше всего ответ, и Хуа Чэн не уверен, чего хочет от него. — Твой бог. Кровь Хуа Чэна стынет в жилах. — Не смей, чёрт возьми… — Ты спросил, я ответил. Нет причин лгать, когда они оба мертвы. — Его Высочество не умер, — рычит он, потому что, чёрт возьми. Он не в настроении разбираться с ложью Белой Мглы. — Он… — Что? Где-то отдыхает? Ждёт подходящего момента, чтобы вернуться? Совершенствуется в уединении, чтобы снова вознестись? — Белая Мгла смеётся, и это смех, на который способны только люди, доведённые до безумия. — Кого ты пытаешься обмануть, маленький бог? Меня или себя? Ярость, кипящая в Хуа Чэне, заставляет его сказать: — Вон. Белая Мгла не двигается. Он просто смотрит на Хуа Чэна, и в тени капюшона его глаза словно звёзды. — То, что ты отказываешься принять это, ничего не меняет… Ножны сабли с грохотом падают на пол. Хуа Чэн снова хватает Белую Мглу за руку, но на этот раз не для того, чтобы помешать ему уйти. На этот раз он бьёт его о стену. И Белая Мгла средь забытых могил — единственный призрак, достаточно стойкий, чтобы выбраться из горы Тунлу, невысказанный и обычно невидимый кошмар Небес, о котором говорят только приглушённым шёпотом и нервным смехом, человек, чью силу, могущество и воинскую доблесть Хуа Чэн знает лучше, чем кто-либо, — Белая Мгла средь забытых могил позволяет ему это сделать. — Ты думаешь, что можешь ворваться в мою жизнь, разорвать её на куски, а затем испортить каждый из них своей ложью, как будто это было чем-то иным, кроме кошмара? — он кричит, и его это нисколько не волнует. Если он так пойдёт, то так тому и быть. Это всё же лучше, чем альтернатива увядания на Небесах, коли уж он очутился там. — Думаешь, если дать мне оружие и сказать, что я кого-то там напоминаю, это что-то исправит? Что-то изменит? Ты действительно ожидал, что перемена тона заставит меня прислушаться к тебе? Он отпускает, но Белая Мгла ничего не делает. Он просто стоит, с опущенной головой и руками, спрятанными в широкие рукава. Хуа Чэн почти скучает по свирепости, с которой он атаковал в день их встречи. Всё лучше, чем эта тишина. Это почти почтительно, и это концепция, на которой он предпочитает не останавливаться. — Может быть, это по твоей вине тот… человек умер. Может быть, это была чья-то вина. Но не смей винить в этом человека, который лучше, чем ты когда-либо мог быть. — Тогда почему он до сих пор не связался с тобой? Из всех тех раз, когда они дрались, из всех ранений, ударов и порезов, этот вопрос причиняет боль больше всего. Он резонирует с Хуа Чэном и отзывается эхом в той части его сердца, где до сих пор сохранились шрамы от презрения и кулаков его отца. В глубине души он знает, что недостоин. Он всегда был недостоин. — Уходи, — говорит он сквозь стиснутые зубы. Он едва слышит собственные слова из-за постоянного гула в ушах. Он приходит откуда-то изнутри и поджигает его кожу. — Бери свою кровавую ложь, своих призраков и уходи! — Кто сказал тебе, что твой бог вернётся? — ВОН! На этот раз ни крови, ни боли. Белая Мгла покидает храм так же, как и пришёл — бесшумный, как дым, не оставляющий после себя никаких ощутимых следов своего присутствия. Призрачные огни устремляются за ним, как стая стрекоз, танцуя вокруг его фонаря и садясь на его плечи, пока туман не поглотит их всех. Мёртвое сердце Хуа Чэна дрогнуло. Он не узнаёт, что держит его в своих горьких тисках, и у него нет никакого желания это выяснять. Он игнорирует знакомство, которое оно приносит, о котором он почти забыл. Он шепчет о прошлом, которое он жаждет забыть и знает, что не может.***
Что бы ни ползло у него под кожей, оно не останавливается ни на следующий день, ни послезавтра, ни послепослезавтра. Он пытается заняться скульптурой, но рутина приносит ему разочарование вместо обычного комфорта. Долото слишком глубоко вонзается в камень, угол наклона неверный, а линии смещены настолько, что нежная улыбка Его Высочества превращается в гримасу. На этот раз Хуа Чэн разрушает статую, а затем плачет среди щебня. Слова Белой Мглы задерживаются в его голове и вызывают разлад в его мыслях. Они отбрасывают на него тень, которую не может рассеять ни одно солнце. Это сомнения, которые он пытался игнорировать, незаданные вопросы и отброшенные тревоги. Это голос беспокойства, преследующий его глубокой ночью, когда мир умолк, и единственный звук, оставшийся в нём, — его собственный: «Почему?». Их так много, а ответов слишком мало — и только у одного человека, от которого можно требовать их, хотя он скорее выцарапает себе проклятый глаз, чем сделает это. Вместо этого он намеревается испытать саблю, потому что жизнь и смерть научили его никогда не позволять полезным вещам пропадать даром. Совершенно новое оружие — действительно полезная вещь независимо от его происхождения. К тому времени, когда он закончил с ним, его нельзя было назвать новым, но он всё ещё был таким же изысканным, как и в тот день, когда он его получил. Бесчисленные враги умирают от его руки, и на этот раз его божественность пресыщена, тиха — как и зуд под его кожей. Впервые за несколько дней его голова блаженно пуста и лишена сомнений. И вот, по прихоти, он отправляется в Небесную Столицу. Она кипит жизнью, ярче и громче, чем самый оживлённый город в царстве смертных. Её величие несравненно, оно создавалось веками тщательного ухода и кропотливой работы. Он никогда не чувствовал себя более неуместным, чем сейчас. Даже в день своего вознесения он не ходил по улицам Небесной столицы, как искромсанный отверженный после неудачного эксперимента. Слова умирают, когда он проходит мимо, за ним следуют подозрительные взгляды. Он изгой Небес, нежелательный бог, который никогда не скрывал своего отвращения к собственной божественности. По крайней мере, они научились не произносить ни слова о Его Высочестве в его присутствии. Потребовалась крупная драка на небесах, много крови и суровая лекция Цзюнь У, но Хуа Чэн высказал свою точку зрения, и она остаётся в силе по сей день. Он считает это самым большим успехом в своей жизни. Ступеньки в Большой Военный Зал кажутся бесконечными, но он поднимается по ним с высоко поднятой головой. Есть только один бог, которому он готов поклониться, и это определённо не Цзюнь У. Удача на его стороне, как это было с момента его вознесения. Небесный Император — первый человек, которого он видит при входе; он ярко сияет, как всегда, когда считает нужным пройтись среди равных себе. Чаще всего он отсутствует, культивируя в уединении или, переодевшись, бродит по царству смертных. По крайней мере, так ему сказали — Хуа Чэн не верит ни единому слову, которое исходит из Большого Военного Зала. — Владыка Хуа Чэн, — начинает Цзюнь У раньше, чем Хуа Чэн раскрывает рот для приветствия. У старого ублюдка должно быть первое и последнее слово, не так ли? — Какой сюрприз. Что привело тебя в Небесную столицу? — То же, что и раньше, — чиновник рядом с Цзюнь У что-то говорит с протестом, но Хуа Чэн не обращает на него внимания. Он скоро уйдёт, оставив их бесконечным интригам и сплетням, от которых у него мурашки по коже. — Есть какие-нибудь новости о Его Высочестве? — Если бы они были, я полагаю, именно ты принёс бы их нам. — Ну, это не я утверждал, что он «искупил вину и скоро вознесётся» на протяжении десятилетий. Угадайте, что, — он кружится на месте, широко раскинув руки. — Его нет, никаких признаков, так что позвольте мне повторить. Есть какие-нибудь новости о Его Высочестве? Цзюнь У улыбается. Это не его обычная добрая улыбка, которая заканчивает споры и приносит мир в Небесную столицу. Эта маленькая, почти незаметная, и, если бы Хуа Чэн не знал что к чему, он бы назвал это ухмылкой. Он видит это не в первый раз, но всегда у него стынет в жилах кровь. Он провёл годы на улице и научился выживанию лучше, чем кто-либо. Улыбки Цзюнь У всегда пробуждают его давно забытые инстинкты и заставляют его бежать. Хуа Чэн не из тех людей, которые игнорируют собственные инстинкты. — Боюсь, их не было, — говорит Цзюнь У. У него голос отца, и есть только одна вещь, которую Хуа Чэн ненавидит больше, чем отцов. — Но я уверен, что он скоро вернётся. Сяньлэ всегда был находчивым и талантливым человеком. Это только вопрос времени, когда он снова удостоит нас своим присутствием. Каждый раз, когда он спрашивает, он получает один и тот же ответ. Слова, конечно, меняются, но их значение — никогда. Хуа Чэн знал бы — он помнит каждый аргумент и оправдание, которые когда-либо слышал от Цзюнь У. Их много, и они всегда вызывают разочарование. Оно питается и растёт на словах Белой Мглы. — А если бы с ним что-нибудь случилось? — спрашивает он, и в ушах у него звенит. — Забудь своего бога, он умер. Мёртв. Мёртвый, мёртвый, мёртвый, мёртв… — Что, если ему нужна помощь? Что, если… Рука, обхватившая его руку, заставляет его замолчать. Цзюнь У улыбается, но его хватка настолько болезненна, что её невозможно стряхнуть, даже если Хуа Чэн попытается. Это возвращает воспоминания о другой руке, которая так же крепко держала его. Иногда он рад, что ему не нужно спать — по крайней мере, так его не мучают кошмары. — Не волнуйся, юный бог. Его голос звучит знакомо? Хуа Чэн больше не мог сказать, сосредоточившись на том, чтобы не позволить своему телу развалиться под рукой Цзюнь У. Отказ от физической формы никогда не был более привлекательным. — Я уверен, что Сяньлэ в порядке. Разве он когда-нибудь не был? — Да, — ему хочется кричать, его разум наполняется образами крови, боли и бесконечных страданий, которые он не может ни предотвратить, ни принять вместо Его Высочества. — Он очень давно не был в порядке, а теперь его нет, и я не знаю, что делать. — Да что ты знаешь? — он выворачивается. К счастью, Цзюнь У отпускает его руку. По крайней мере, это избавляет Хуа Чэна от необходимости снова сражаться с Императором. В последний раз у него не получилось. — Вы все бесполезны. Он не ждёт выговора и уходит. Неважно, что о нём думают на Небесах — неважно, что о нём думают другие, лишь бы Его Высочество был в целости и сохранности. Даже если он будет относиться к нему так же, как когда Хуа Чэн прятался за улыбающейся маской и необходимой ложью, даже если он будет относиться к нему с отвращением — ничто не будет иметь значения, если он вернётся.***
Его нет. Проходят недели, потом месяцы. Целый год проходит, а его всё нет. В ночь на праздник Голодных духов Хуа Чэн стоит на страже в своём главном храме. Его последователи суетятся, не заботясь о его присутствии. Они уже привыкли к тому, что их бог бродит по царству смертных на всеобщем обозрении, и его настроения столь же непостоянны, как и приливы судьбы. Когда-то он был новинкой, любопытной вещью, но время превратило его в ещё один аспект жизни. Он не заботится об этом, никогда не заботился. По крайней мере, пока другие боги смеются над ним, они не порочат Его Высочество. Он ждёт и ждёт, и хотя ночь за окном оглашается возгласами и криками призраков, Белая Мгла не приходит. Огонь не вспыхивает, когда Хуа Чэн меньше всего этого ожидает, кровь не течёт и не питает голодных духов. В этом году есть только он и статуя Его Высочества в храме, таком же пустом, как и его сердце. Сжав рукоять сабли одной рукой, он проводит ночь, ожидая и наблюдая, как свежий цветок увядает у ног Его Высочества. Утром его нет.***
Он идёт по следу призрачных огней. Они разбросаны тут и там, клочья забытых душ и потерянных надежд, недостаточные, чтобы стать призраками, и всё же слишком большие, чтобы полностью исчезнуть. Он помнит отчаяние, которое приходит, когда он был призрачным огнём; подавляющую безнадёжность, которую может принести только осознание своей полной бесполезности. Сколько раз он задавался вопросом, смог бы он спасти Его Высочество? Сколько раз он тогда жалел, что у него нет тела? Сколько раз он мечтал разорвать Безликого Бая на куски голыми руками? Через несколько недель его бесцельных скитаний зуд под кожей возвращается с полной силой. Сила кипит внутри него, но это не то, что он получает от своих верующих. Это похоже на то, что он чувствовал, когда появился в храме, среди обгоревших останков людей, убивших Его Высочество, по локоть в крови бездыханного тела своего бога. Это вихрь, грубый и необузданный, и он понятия не имеет, что вызвало его снова. Возможно, это ни к чему не приведёт. Может быть, это дар. Это не имеет значения — он определённо не из тех, кто отказался бы от дополнительной мощности. У него недостаточно сил, чтобы противостоять Белой Мгле на равных, и неизвестно, как долго продлится изменение взглядов призрачного короля. Когда всё закончится, и когда его храмы снова охватит пламя, Хуа Чэн предпочтёт быть готовым. У него также есть вопрос, который нужно задать, и он собирается получить на него ответ, даже если это означает привязать себя к определённому Бедствию независимо от последствий. И вот он идёт, а за ним следуют призрачные огни.***
Первая волна застаёт его врасплох. Он где-то посреди безымянной сельской местности, где рисовые поля тянутся настолько далеко, насколько хватает глаз, а на горизонте возвышаются горы. Он держит дистанцию от людей, а они, в свою очередь, игнорируют и его, и его окружение. Оно значительно разрослось, и как бы он ни старался, он не может избавиться от огоньков. Так что он этого не делает, и, хотя они никогда не разговаривают с ним, его путешествие становится чуточку ярче и приятнее. Всё начинается с исчезновения зуда. Вот он есть, а потом исчезает в мгновение ока. Он так привык к этому, что теперь шатается. На долю секунды он плывёт где-то параллельно своему телу, не совсем в нём и не совсем вне его. Мир слегка наклоняется, и когда раздаётся далёкий гул, он его не слышит. Вместо этого он чувствует его, врезающимся в него с силой шторма. А потом он снова принимает форму, которую так кропотливо создавал из ненависти и отчаяния в забытом храме забытого бога, и это причиняет боль. Его голова в огне. Его правый глаз пульсирует, и каждый приступ боли ощущается как смерть. Он падает на колени, пытаясь сделать вдох, в котором он не нуждался уже вечность, но он должен сделать что-то, иначе он рассыплется на частицы мельче воспоминаний. Вдалеке он чувствует, как к нему устремляются призрачные огни, и знает, что, несмотря на их искренние намерения, они не смогут помочь. В конце концов, он сам однажды это попробовал. Никто не бесполезен так же, как призрачный огонь. Есть только бесконечное, безмерное страдание, когда ты видишь, как рушится твой мир. Вторая волна ослепляет его. Рядом кто-то воет, как раненый зверь — он думает, что это может быть он, но за рёвом огня в жилах не скажешь. Его мысли разлетаются на бесчисленные нефритовые осколки, каждый из которых более болезненный, чем другой, и, может быть, может быть, если он вырвет этот окровавленный глаз, ему станет лучше. Возможно, он должен был сделать это несколько лет назад. Может быть, он должен был умереть, когда упал с той башни. К тому времени, когда ударяет третья волна, он уже ничего не чувствует.
