О смерти, любви и отпущении грехов

      В шестой деревне, после нескольких пересечений Печати сокращения тысячи ли, Хуа Чэн взглянул на постоялый двор и сказал:              — Давай здесь переночуем.              Незаметно наступил вечер. Толпы на улицах поредели, и дневная суета угасла вместе с ними. Се Лянь, держась за его руку, наконец перестал быть таким напряженным, как в начале. Хуа Чэн перемещал их с места на место, и даже он не смог бы проследить их путь до того места, откуда они пришли; для Бедствия в Белом, который должен был следовать за ними, это было бы невозможным.              — Давай снимем одну комнату, если ты не против, — предложил Се Лянь, прежде чем они вошли. — Я не хочу провести ночь без сна, гадая, в безопасности ли ты.              Сердце Хуа Чэна не бьется, но все-таки умудряется пропустить удар.              — Ты читаешь мои мысли, гэгэ? — спрашивает он, вкладывая в свой голос как можно больше нахальства. Пусть кажется, что он не взволнован. Се Лянь заслуживает спокойствия. — Или ты что-то задумал?              — Задумал? Кем бы я был… Сань Лан! — Он прячет лицо в ладонях — за несколько мгновений оно становится таким красным, как новые одежды Хуа Чэна, и каждая его часть заставляет его гнаться за восторгом, который вспыхивает в его душе при мысли о том, что он снова заставит Се Лянь так сильно покраснеть. — Ты собираешься все время быть таким?              — Я могу быть и хуже.              У него целая жизнь обожания, чтобы одарить им своего возлюбленного, целый мир тоски, чтобы наполнить ею свои прикосновения, чтобы хотя бы попытаться сделать их нежными и выманить удовольствие из нервов, привыкших только к боли, руками, которые никогда не знали ласки. Ради Се Ляня он научится. Ради Се Ляня он сотрет тень своего отца со своих пальцев.              — Давай просто… — бормочет Се Лянь, пряча взгляд за ладонями. — Давай снимем комнату, я… я голоден. Да.                — Твое слово — закон для меня, гэгэ.              Трактир встречает их запахом еды и толпой, в которой можно потеряться. Хуа Чэн заставляет трактирщика беспрекословно выполнять его указания, а Се Лянь держится за его спиной, положив руку на локоть Хуа Чэна. Его присутствие — якорь, благословение, единственная связь Хуа Чэна с жизнью. Он не отпускает его ни на секунду.              Комната далеко не похожа на ту, в которой они останавливались накануне. Здесь много света, проникающего через огромные окна. Есть стол, вокруг которого расставлены подушки, на которых можно сидеть. Есть зона для купания, отделенная от остальной части комнаты ширмой, на которой нарисованы журавли, летящие над рекой.              В комнате две кровати.              Неудовольствие тугой волной поднялось изнутри. Он резко подавил его, с силой ударив по эфесу Эмин, чей недовольный скрежет разнесся по комнате, выдавая настроение хозяина.              — Ты уже дал ей имя?              Хуа Чэн бросает гневный взгляд свое надоедливое оружие. Оно отвечает ему тем же, но его взгляд дрожит от желания посмотреть на Се Ляня. По крайней мере, это чувство оно разделяет со своим хозяином.              — Пока нет. И ей лучше вести себя хорошо, если не хочет, чтобы я сделал из неё безымянное долото.              — Не будь так строг с ней, — Се Лянь проводит рукой по клинку, затем возвращается к рукояти. Глаз на эфесе закатывается, превращаясь в узкий полумесяц. Слышится учащающийся скрежет — и, слава всем силам трех царств, Хуа Чэн выдыхает с облегчением, когда Се Лянь отвлекается, не заметив его смущения. Призрачное прикосновение чужих пальцев щекочет ему душу, пробегает дрожью по позвоночнику и замирает где-то внизу. — Это просто великолепное оружие! И такое полезное. Оно так старается помочь мне, когда я...              Его голос прерывается. Бросив взгляд на лицо Хуа Чэна, он отходит в сторону, чтобы погладить покрывало на ближайшей кровати. Его плечи опускаются. Хуа Чэн сжимает кулаки, чтобы не броситься за ним. Слишком тяжёлое прошлое лежит между ними, слишком прогорклое.              — Почему бы тебе не освежиться, гэгэ? — спрашивает он. — Я спущусь вниз и закажу для тебя ужин.              — Для нас, — говорит Се Лянь, как утром и накануне, и от одних этих слов сердце Хуа Чэна тает.              — Для нас, — соглашается он и уходит, надеясь, что к тому времени, как он вернётся, Се Лянь примет ванну, оденется, и тень, которая надвигается на него всякий раз, когда он вспоминает о столетии, которое они потратили впустую, сражаясь друг с другом, исчезнет.              Ему непонятно, почему Се Лянь настаивает на том, чтобы Хуа Чэн ел, но если это угодно его богу, то кто такой Хуа Чэн, чтобы ему в этом отказать? Такое простое действие — еда; блаженство от единения, привычный покой, который она приносит, пусть и на время трапезы. Если такова цена за то, что он избавляется от мук, связанных с возвращением Бедствия в белом, Хуа Чэн платит её с радостью и навсегда. Он запечатлевает каждое мгновение в своей памяти, где оно будет храниться, пока его душа, сотканная из множества украденных у вечности мгновений, не истает.              — Еду на двоих, — кричит он трактирщику. Тот вздрагивает, но расправляет плечи и ждёт. За эту вспышку храбрости Хуа Чэн сдерживает звериное рычание своего нрава и кладёт горсть монет на стойку, вместо того чтобы бездумно швырнуть их в человека. — Не зовите слуг. Я отнесу всё наверх.              Трактирщик осматривает его с ног до головы, даже не скрывая этого.              — Уверяю вас, господин, наш персонал…              — Это не имеет никакого отношения к качеству вашего обслуживания. Считайте это прихотью.              Это вызывает у него вздох, тяжелее которого нет на свете. Хуа Чэн поднимает бровь, и этого достаточно, чтобы трактирщик бежит на кухню, крича во всю глотку о заказе еды. Хуа Чэн не обращает на это внимания, разворачивается и устремляет свой взор на первый этаж трактира.              Ближайшие к стойке посетители делают вид, что возвращаются к разговорам, которые они ведут до появления Хуа Чэна, ставшего единственным объектом всеобщего внимания. Он позволяет их болтовне стать фоновым шумом. Не обращая внимания на их болтовню, он оглядывает зал, фиксируя все лица, все взгляды, все мельчайшие пятна белого на одежде. Мужчина, встретившись с ним взглядом, вздрагивает и отводит глаза — Хуа Чэн запоминает каждую черточку его лица, каждую странность его наряда. Женщина в откровенном наряде, с синяками на шее, подмигивает ему, но взгляд её холоден, мертв... В его памяти всплывает плачущая и одновременно улыбающаяся маска, но там, где должны быть глаза — лишь чернота.              Под кожей Хуа Чэна ползают бабочки. Одной из них он позволяет материализоваться и приказывает взлететь к стропилам, где та сможет свободно и незаметно наблюдать за первым этажом. Перед его внутренним взором обретает форму шестиугольный, расколотый на части мир — он собирает его в единый образ и прячет в глубины сознания, где тот будет ждать гостя, слишком необычного, чтобы остаться незамеченным; события, слишком невероятного, чтобы случиться в гостинице захолустного безымянного городка; маски, которую Хуа Чэн надеется больше не увидеть, хотя и понимает, что напрасно тешит себя этой надеждой.              — Господин?              — Ваше благоразумие оценено по достоинству, — говорит Хуа Чэн, дожидается, пока трактирщик кивает и кланяется, и только после этого уносит поднос наверх.              В его отсутствие одинокая бабочка бдительно следит за первым этажом.                     

***

      Се Лянь с распущенными волосами — это нечто.              Волосы, тяжелые и мокрые после купания, ниспадают на его спину и плечи. Хуа Чэн заставляет себя есть, чтобы не смотреть на него.              — Как думаешь, они в порядке? — спрашивает Се Лянь, расправившись с двумя мисками и половиной заварочного чайника.              — Кто?              — Призрачные огоньки.              Хуа Чэн воспринимает это как повод перестать ковыряться в своей тарелке с жареным мясом.              — Если только в царстве призраков не бродит голодный призрак, чей рацион состоит только из призрачных огней, я бы сказал, что у них всё в порядке. К тому же, даже если бы опасность и существовала, её развитие зависело бы от того, какую степень своей глупости Янь Хай выберет в тот или иной день.              Глаза Се Ляня расширяются.              — Я не знаю, должно ли это утешать, или…              Хуа Чэн проводит рукой по щеке, на которой, словно угли, горят призрачные брызги крови.              — Как бы это сказать… Янь Хай из тех, кто встанет между тобой и врагом и попытается защитить тебя, хотя ты и сам способен на это — гораздо более способен, чем он, на самом деле, но, черт возьми, это его никогда не останавливало. Так что если что-то угрожает кострам, он либо бросится на них, чтобы выиграть время для бегства, либо будет пасти их, прикрывая тыл, и, возможно, будет разорван в клочья, пока будет этим заниматься. Он… он всегда считал себя сильнее и быстрее, чем был на самом деле.              С большой осторожностью Се Лянь откладывает палочки и складывает руки на коленях, не сводя глаз с лица Хуа Чэна.              — Когда вы познакомились?              — К концу войны условия найма… сильно снизились, так что я смог вновь вступить в армию после того, как ваш идиот—слуга, подметающий пол, выгнал меня. — Палатки, пропахшие грязью и кровью. Сердца, жаждущие передышки. Глаза, преследуемые ужасами, которые никогда не заканчивались. Ему было семнадцать, а Янь Хай умирал. — Янь Хай служил в том же подразделении, что и я. В первый же день он попытался заставить меня пойти с ним в бордель. За это я разбил ему лицо. Отправил его к лекарям на три дня. Это пошло ему на пользу. — Он с усмешкой потирает костяшки пальцев. — Он вышел из неё и объявил меня своим лучшим другом. Прилип ко мне, как пиявка.              Кровь на его щеке, хватка на руке — всё это призраки прошлого. Прикосновение Се Ляня прогоняет их. Хуа Чэн удивленно смотрит на руку, лежащую поверх его руки, и благодарит себя за то, что ему не нужно дышать, потому что, конечно, если бы он пошевелил хоть малейшей мышцей, мир разлетелся бы вдребезги, и он очнулся бы в своем доме, один среди осколков разбитой статуи.              — «Видишь, Сяо Хуа? Вот как надо...» сказал он мне, когда… — Он снова потирает лицо — как оно не испачкалось кровью, ему не понять. — В тот момент он едва мог держать меч. У него была гниющая рана размером с мой кулак на ведущей руке, а лекарств не хватало, чтобы лечить пехотинцев. Я предложил отрубить ему эту руку, но он отказался. Недоумок.              Се Лянь встает, обходит стол и останавливается рядом с Хуа Чэном. Он закусывает губу, делает глубокий вдох и осторожно, так осторожно, кладет руку на плечо Хуа Чэна. Хуа Чэн вздрагивает, хотя видел, как он подошел, потом вздрагивает, потому что прикосновение руки к руке — это одно, а прикосновение руки к плечу — совсем другое, и прежде чем он успевает что-то сказать, Се Лянь притягивает его к себе, пока щека Хуа Чэна не упирается ему в бедро, кладет руку на голову Хуа Чэна и мягким нажимом показывает, что Хуа Чэн может опереться на него всем своим весом.              И Хуа Чэн хочет. Как же иначе? В голове у него мельтешат мысли, сердце превращается в клокочущее пламя, и он обхватывает ноги Се Ляня, не успев даже подумать о том, следует ли это сделать.              Первый же взмах пальцев по волосам вырывает из его горла неловкий звук. Слабый, высокий, жалобный, похожий на скулеж брошенного щенка, погибающего от голода и холода. Он напрягается, ожидая, что будет дальше, и вот они, эти длинные, умелые пальцы, пробегающие по волосам и затылку, снова и снова ритмичными, гипнотическими движениями заканчивающиеся на затылке. Он крепче прижимается к Се Ляню, чтобы не раствориться в воздухе. Он опускает голову, чтобы Се Лянь не видел его выражения. Хуа Чэн чувствует это на своем лице — напряженное, едва контролируемое — и даже не пытается представить, как он сейчас выглядит.              — Мне жаль, — говорит Се Лянь и притягивает его ближе, хотя между ними уже не осталось свободного пространства. — Мне безумно жаль.              — За что, гэгэ? — Хуа Чэн находит свой голос в глубине груди. Он даже звучит неправильно.              — За то, что тебе пришлось сражаться. Что война стоила тебе жизни. А твой друг...              — Мы даже не были друзьями...              — И многих других. Я просто... Мне жаль.              Хуа Чэн закрывает глаза.              — Гэгэ, это не твоя вина. Ты сделал всё, что мог, в дерьмовой ситуации, которую никто не мог изменить.              — Знаешь, я столько раз пытался убедить себя в этом.              — Я буду повторять это еще столько раз, сколько потребуется, чтобы однажды ты перестал винить себя за то, что было не в твоей власти.              Се Лянь вздыхает над ним. — И все же. Мне жаль твоего друга. Но я рад, что он может защитить остальные призрачные огоньки.              — Мы не друзья, гэгэ. Он был занудой и... Никто ни с кем не дружил в конце концов.              — Но он знал о твоей... о нашей общей истории. Я не могу представить, чтобы ты добровольно делился ею со всеми.              Хуа Чэн опускает руки, чтобы посмотреть на лицо Се Ляня.              — Этот идиот однажды поспорил, что мне слабо выпить столько же, сколько и он.              Губы Се Ляня дрогнули.              — Правда?              — Мне было семнадцать, гэгэ. Конечно, я пил.              Это вызвало у юноши смех: радостный, искренний, который удивил Се Ляня не меньше, чем Хуа Чэна. Но Хуа Чэн также очарован, и бутон чувств, которые больше, чем просто преданность и детское обожание, распускает лепесток в самой глубокой, самой сокровенной части его души.              — Он протягивал мне кувшины с байцзю, говоря: “Спорим, ты не сможешь?”. И я, конечно, их выпивал, потому что на хрена мне было позволять ему выигрывать, а потом, когда я уже не мог отличить верх от низа, он посмотрел на мою руку… Гэгэ, у меня все еще были твои волосы, обвязанные вокруг пальца. И он сказал: “Ты уверен, что она будет ждать тебя?” и я ткнул рукой ему в лицо и сказал: “Ты никогда не будешь так близко к своему принцу и богу, никчемная дрянь, так что следи за своим проклятым языком”. Он проводит рукой по лицу, чтобы не видеть, какое выражение принял Се Лянь при этих словах. Лучше не знать. — По крайней мере, он не стал потом об этом говорить. Я не думал, что он мне поверил, но... Наверное, поверил и хоть раз в жизни воспользовался здравым смыслом.              Се Лянь проводит подушечкой большого пальца по краю бинта на правой щеке Хуа Чэна. Его лицо становится розовым.              — Тетушка была права. Тебе стоит наложить пластырь или что-то менее заметное, чем бинты.              Хуа Чэн сглатывает, преодолевая першение в горле. Всё, что в нём есть, все фибры его души и вся сила воли, удерживающая его в этом мире, сжались и сконцентрировались в этой единственной точке контакта между ними.              — Я могу... — прохрипел он и закашлялся. — Я могу наложить заклятие на своё лицо.              — Да, но ты потратишь свою силу на бессмысленную маскировку, в то время как вся она понадобится тебе для борьбы с Безликим.              Реальность обрушилась на Хуа Чэна, как поток ледяной воды. Даже давление руки Се Ляня на его лицо не может смягчить ситуацию.              — Я не собираюсь сражаться с ним прямо сейчас. Или завтра. Или в ближайшие дни. Я бы предпочёл узнать о нём побольше, прежде чем бросать ему вызов. Как бы мне ни хотелось увидеть его глупое лицо на моей сабле, сначала нужно разработать хотя бы несколько планов.              — Это разумно.              Се Лянь не шелохнулся. Положив руку на щеку Хуа Чэна, он окинул взглядом видимую часть его лица. Его румянец из розового превращается в красный — от этого взгляда у Хуа Чэна сразу же встает член. Он страдает от прикосновений, от разрешения ответить на них, от возможности зарыться лицом в шею Се Ляня и вдыхать аромат его кожи, от невозможности раздеть его догола и оставить свой след там, где ещё никто не оставлял, — и это самая сладкая и самая мучительная боль, которую он когда—либо испытывал. Медленно, словно испуганный зверь, он поднимает руку и кладет её поверх руки Се Ляня, плотно прижимая к своему лицу и впиваясь в неё губами. Его губы касаются холодной ладони.              Он ни разу не отводит глаз от Се Ляня.              Се Лянь вздрагивает, резко вдыхает, затем, наконец, моргает.              — Повязка на глаз, — прохрипел он. — Надень повязку на глаз.              — Твое желание — мой приказ, — говорит Хуа Чэн и подразумевает это всеми фибрами своего существа. Когда Се Лянь отпускает его руку, он шарахается вправо, охваченный пустотой, о существовании которой и не подозревал.              — Это потому, что... Бинты заметны. Люди будут помнить тебя по ним.              — Да, гэгэ.              — А если у тебя вместо них повязка, то, конечно, тебя тоже запомнят, но только потому, что ты красив и... и...              Вот и все. Вот так он и умрет; на этот раз навсегда, потому что если он услышит еще хоть одно слово, то рассыплется на бабочек, гнездящихся в его душе, и никакие силы неба и земли не смогут собрать его обратно. Они — вибрирующая, корчащаяся масса внутри него, раздувающая своими крыльями огонь в его сердце. Если он позволит им разрастись, он сгорит.              Он встаёт. Берёт Се Ляня за руку — ту, что подрагивает и липнет от пота, — кладёт другую ему на затылок и наклоняется ближе. Теперь даже его бабочка не смогла бы протиснуть крылышко между его губами и ухом Се Ляня.              — Если ты настаиваешь, гэгэ, — говорит он, и ему требуется вся его сила воли, чтобы не наклониться еще ближе и не прижаться губами к тому месту, под которым бьется пульс Се Ляня. — Я отнесу посуду вниз и осмотрюсь снаружи. Никому не открывай, пока меня не будет.              Се Лянь сдавленно застонал и мужественно попытался скрыть это кашлем.              — Я... я вполне могу за себя постоять.              — Я знаю.              — Сомневаюсь, что кто-нибудь постучится.              — Наверное, нет. В любом случае не открывай дверь.              С этими словами он ушел, сделав вид, что это не побег.                     

***

      К его возвращению Се Лянь уже с головой укрывается одеялом. Хуа Чэн занимает другую кровать и приступает к дежурству, разрываясь между физическими ощущениями, бездействующими чарами в окрестностях трактира и образами, которые постоянно возникают перед глазами благодаря порхающим бабочкам. Ночь тиха и спокойна, город — тоже.              Се Лянь не засыпает. Он мечется и ворочается, вздыхает и стонет, бормочет про себя слова, настолько тихие, что Хуа Чэн не может их разобрать. По крайней мере, его больше не мучают кошмары, но это не имеет значения, если он не сможет достаточно отдохнуть для еще одного дня бешеной скачки по городам и странам, которых слишком много, чтобы считать и запоминать. Поначалу Хуа Чэн надеется, что все, что его беспокоит, вскоре пройдет.              Но вскоре последняя нить его скудного терпения обрывается.              — Не спится, гэгэ?              Вздох. Шорох простыней. Шаги босых ног по полу. Хуа Чэн открывает глаза и смотрит на Се Ляня, который, завернувшись в одеяло, угрюмо замирает рядом с кроватью Хуа Чэна.              — Я тебя разбудил? — спрашивает он.              — Я не спал.              — Ох...              Одна из бабочек, порхающих у потолка, опускается на спутанные волосы Се Ляня. Хуа Чэн молча велит ей улететь, но упрямая тварь только взмахивает крыльями и остается на месте. Нелепо, чтобы проявление его собственной духовной силы так сопротивлялось ему.              — Чем я могу тебе помочь, гэгэ? — спрашивает он тоном, не оставляющим сомнений в том, что он готов исполнить любое желание Се Ляня.              — Это глупо, но мне все время чудится, что стоит мне закрыть глаза, как он появится здесь и причинит тебе вред, и я проснусь от того, что он… — Се Лянь качает головой и натягивает одеяло до самых глаз. — Глупости, я знаю. Ты поставил защиту и выпустил своих бабочек, но я все равно...              — Гэгэ. — Хуа Чэн садится и хлопает себя по плечу. Се Лянь опускается на край кровати, сгорбив плечи и по-прежнему укрывшись одеялом. — После всего, что он с тобой сделал, я бы удивился, если бы ты не боялся.              — Просто он всегда находил меня. Всегда. Неважно, как быстро или далеко я бежал, он всегда, всегда находил меня. Иногда мне удавалось спрятаться от него, но когда мы вошли в гору Тунлу, он всегда был рядом. Позади меня. Рядом со мной. Дразнил. Угрожал.              Хуа Чэн притягивает его к себе, укрывает со всех сторон. Се Лянь кладет голову ему на плечо.              — Где он терял твой след?              — Дикая местность. Леса. Пещеры достаточно глубокие, чтобы никогда не выйти, если забудешь дорогу.              — Значит, стоило тебе миновать город или деревню...              — Он появлялся снова.              Некоторые бабочки возле гостиницы неподвижны, они наблюдают за происходящим высоко над землей. Хуа Чэн приказывает им взлететь, подняться еще выше и пронестись над всем городом. До утреннего отъезда Хуа Чэна и Се Ляня им не будет ни покоя, ни передышки.              — Было ли в тех поселениях что-нибудь примечательное? Может быть, что-то общее?              Се Лянь прижимается к его плечу.              — То, что есть в каждом городе. Трактиры. Лавочки с едой. Храмы. Почему ты спрашиваешь?              — У него должны были быть шпионы или клоны, чтобы так быстро заметить тебя. Первое означает, что он должен был потратить время, силы, деньги или все вместе, чтобы склонить их на свою сторону, а это предполагает, что у него есть все это в избытке. Последнее потребовало бы огромного количества духовной силы, что может быть выгодно, поскольку означает, что он будет ослаблен постоянным контролем над ними и поддержанием их активности.              — Это также означает, что мы должны избегать поселений.              Се Лянь фыркает и придвигается ближе, после чего Хуа Чэн понимает намек и обхватывает его за плечи.              — Жаль. Прошло всего два дня, но я уже привык спать в кровати.              — Когда все закончится, я построю тебе дом, — не подумав, выпаливает Хуа Чэн, и тут же жалеет о сказанном. Впрочем, поздно. Он должен был усвоить, что надежда — плохой советчик, но, очевидно, уроки прошлого не пошли ему на пользу. Он собирает мусор, убеждая себя, что это кирпичи. Кирпичи, из которых, возможно, удастся построить будущее.              — Я помогу, — кротко говорит Се Лянь. Если и был когда-либо лучший способ раздуть пламя, Хуа Чэн о нем не знает. Этих двух слов достаточно, чтобы разжечь огонь его воображения до неконтролируемого пожара. В его мысленном взоре уже возникает картина: вот участок земли в царстве призраков, его собственность; Се Лянь, сидящий на наспех сколоченной скамье и осыпающий его похвалами; сам он обтёсывает и шлифует дерево, которое станет каркасом дома, прежде чем он придумает, как переправить камни и черепицу из мира смертных. Видение будущего, невозможное по своей сути.              Он сжимает кулак, чего Се Лянь не видит, и изображает на лице улыбку.              — Ни в коем случае. Разве ты не помнишь, что случилось в последний раз, когда ты пытался построить что-то своими руками? Ты будешь сидеть, расслабляться и наблюдать.              — Да. Я бы не отказался.              — Но сначала этот белый мусор. Или его пепел. В зависимости от того, что наступит раньше.              — Это... — голос Се Ляня прерывается.              — Невозможно? Скорее всего. Рискованная игра, где шансы не в нашу пользу. Но, гэгэ… — Он делает паузу и ждет, пока Се Лянь не взглянет ему в глаза. — Как оказалось, я чертовски хорош в азартных играх.