О смерти, любви и отпущении грехов

      Хуа Чэн провел достаточно времени, слушая кошмары Се Ляня, чтобы вскочить на ноги при первом же хныке, донесшемся с кровати. Уже глубокая ночь. Больше не слышно голосов внизу или снаружи, ни один пьяница не горланит, извилисто бредя домой, ни одна молитва не звучит в его ушах. Час, который годится только для того, чтобы умереть или чтобы призраки прошлого явились и стали преследовать.              Се Лянь что-то бормочет, ворочаясь с боку на бок, запутавшись в одеялах, которыми Хуа Чэн так заботливо обернул его. Каждое слово, что доносится до Хуа Чэна — нож в сердце, каждый нечленораздельный крик — отголосок воспоминаний о храме, войне и всех промежуточных моментах, которые он пережил рядом с Се Лянем, каждая гримаса — напоминание о том времени, когда он слушал Белую мглу средь забытых могил, когда ему каждую ночь снились кошмары и хотелось перерезать ему глотку, чтобы заставить его прекратить.              Он прикусывает губу, ощущая вкус крови. Он нерешительно протягивает руку и убирает взмокшие волосы со лба Се Ляня.              В следующий момент он врезается в стену на другой стороне комнаты. Сабля немедленно прыгает к нему в руку, бабочки начинают ползать у него под кожей, грудь болит от удара, и он напрягает все свое самообладание, чтобы не наброситься в ответ, как бешеное, загнанное в угол животное.              — Убирайся, нет!.. Что... Умин! — Се Лянь в мгновение ока оказывается рядом с ним; он с глухим стуком падает на колени и кладет обе руки на грудь Хуа Чэна. — Я так... Сань Лан, мне так жаль, я не хотел...!              Хуа Чэн опускает свою саблю и накрывает руку Се Ляня своей.              — Все в порядке, — говорит он сквозь безумный порыв своих инстинктов, побуждающих его огрызнуться, как было в те дни, когда он и Белая Мгла ссорились так много раз, что он перестал считать. — Мне не следовало прикасаться к тебе.              — Нет, пожалуйста, это не... Это не то! — голова Се Ляня опускается, его волосы ниспадают и скрывают его от взгляда Хуа Чэна. — Мне снился сон, и я подумал, что ты... что ты — это он.              В сердце Хуа Чэна вспыхивает ярость, рождая бабочек, которые с криком отрываются от него и бешено порхают вокруг них. Его руки дрожат от желания вырвать позвоночник Бедствия в белых одеждах и избить его им же.              — Он никогда больше не поднимет на тебя руку, — хрипит он. — Я обещаю.              Се Лянь дотрагивается до его лица. Хуа Чэн склоняется к нему без малейшего колебания, неизбежно, упиваясь этим чувством и запечатлевая память о нем в своем сердце на все последующие годы своего существования.              — О, Сань Лан.              Такая простая вещь, это имя, такое незначительное, но, услышав его, он сгорает изнутри.              — Прости, что разбудил тебя, — говорит Се Лянь.              — Ты не разбудил.              — Сань Лан, почему...— он качает головой, встает на ноги и тянет Хуа Чэна за собой. — Пойдем.              Хуа Чэн делает первый шаг, не задумываясь, затем останавливается.              — Ваше высочество...              — Никаких «Ваше высочество», помнишь? И мы можем разделить постель. Она достаточно большая для нас обоих, и я не... я не возражаю.              Во многих отношениях Хуа Чэн — сильный человек. Но не в этом, о нет; как он мог устоять, когда возлюбленный берет его за руку и ведет в постель? Его любовь — жадная штука, которая питается обрывками привязанности, взглядами, улыбками и принятием, даже если они ничего не значат, и она становится тем больше, чем больше ей дают.              Се Лянь ложится и пододвигается к краю кровати. Хуа Чэн следует за ним и держится с другой стороны. Они смотрят друг на друга в молчании, отягощенном величайшим секретом Хуа Чэна, о котором Се Лянь случайно узнал из разрозненных обрывков неосторожных слов и поступков.              — Ты когда-нибудь...— начинает Се Лянь, его глаза сияют в темноте. — Ты мало спишь, верно?              — Какая в этом необходимость?              — Иногда... иногда я ем, занимаюсь своими делами и сплю, просто чтобы притвориться, что все так, как было раньше. Что я все еще... я.              — Ты все еще ты, Ваше... гэгэ.              — Неужели?              Пальцы Хуа Чэна подергиваются от желания взять Се Ляня за руку. Вместо этого он сжимает кулак.              — Да.              — Как ты можешь быть уверен? Посмотри на меня.              — Я...              На этот раз он не сдерживается и берет Се Ляня за руку. Он проводит пальцем по костяшкам пальцев и ладони, чувствует, как они горят.              — Я смотрю на тебя. Я всегда смотрел на тебя. Что бы ты не сказал или ни сделал, хорошее или плохое, ничто не изменило человека, стоящего за этим. Ты приютил призрачные огни и заботился о них, хотя в этом не было необходимости. Ты приютил меня, несмотря на то, что мы ссорились. Ты...              — Нам не следовало ссориться. Никогда. — Се Лянь накрывает руку Хуа Чэна своей. — Не могу поверить, что я не понимал, кто ты такой. Я должен был догадаться. Оглядываясь назад, это так очевидно.              Оглядываясь назад, это всегда очевидно. Я не могу поверить, что десятилетиями велся на ложь Цзюнь У о тебе. Каким бесполезным отребьем я был.              Се Лянь придвигается ближе, пока они почти не соприкасаются.              — Нет. Ты не мусор. Ты никогда не был мусором.              Бесполезный мусор, кричит воспоминание об его отце. Бесполезный мусор, отбивает ритм его кулаки. Хуа Чэн сжимает кулак и стискивает зубы.              Рука Се Ляня на его щеке прогоняет воспоминания прочь, как ничто и никогда раньше.              — О чем бы ты ни думал, остановись. Ты ошибаешься. Ты не мусор.              Он так близко. Если бы Хуа Чэн чуть-чуть подвинулся, их носы соприкоснулись бы, ноги переплелись, и он бы понял, была ли реальность такой же сладкой, как его мечты.              Он не двигается.              Се Лянь прочищает горло. Его взгляд, устремленный на Хуа Чэна, не дрогнул, даже когда румянец окрасил его щеки. — Ты упомянул Цзюнь У. Что он тебе сказал?              — Ложь. Только ложь. Не утруждай себя из-за него.              — Нет, Сань Лан, нет. Ты не понимаешь.              Теперь он придвигается еще ближе — и осознает ли он вообще это? Есть ли у него хоть малейшее представление о том, что он делает с мертвым сердцем Хуа Чэна?              — Он был тем, кто сказал мне, что ты исчез.              Холод охватывает Хуа Чэна, более сильный, чем последние мгновения, которые он помнит о своей смерти.              — Что? Он знал, что я вознесся, он сказал мне...— он замолкает, вспоминая те первые дни смятения и единственное, что удерживало его там, где он был, хотя все инстинкты побуждали его повернуться спиной к великолепию Небесной столицы. — Он сказал, что ты в царстве смертных, совершаешь искупление и скоро вознесешься снова, поэтому я ждал в единственном месте, куда, как я знал, ты придешь.              Се Лянь молчит и не двигается так долго, что волосы на шее Хуа Чэна встают дыбом.              — Цзюнь У сказал мне, что ты был рассеян в ничто, поэтому я попросил его запечатать мою удачу, поскольку моя божественность уже была запечатана. Потом я ушел. Я никогда… Я чуть не вызвал мор. Я погубил своего последнего и единственного верующего. Как я смогу когда-нибудь снова вознестись? Целой жизни на искупление было бы недостаточно, даже если бы Белый Безликий не...              Его голос затихает, но на этот раз Хуа Чэн не давит. Мысли гоняются друг за другом по кругу в его голове, и все они о Цзюнь У.              — Итак, он сказал мне, что ты скоро вернешься на Небеса, хотя он знал, что это не так, и он сказал тебе, что я рассеян, хотя он знал, что это не так. Бабочки, лениво кружащие под потолком, снова набирают скорость. Где-то на полу дребезжит его сабля. — Лживый кусок дерьма. Я знал, что ему нельзя доверять.              — Тогда почему ты ему доверился?              — Не доверился. Я... — он впивается ногтями свободной руки в ладонь. — Я надеялся, что он говорит правду. Ничтожно, да? Надеяться, что...              — Это не так. — Се Лянь сжимает его руку. — Это не жалко, не глупо и не ошибочно. Без надежды мы... Мир без надежды беспросветен. Это позволяет другим легко залезть в самую душу и мучить тебя.              Но это было мучение, не так ли? Цепляясь за надежду, что настанет день, когда Хуа Чэн снова увидит своего бога, преклонит колено и поклянется служить так, как он служил в царстве смертных, или, по крайней мере, останется поблизости, поскольку Се Лянь снова воссияет как бог во всей своей мощи. Он всегда хотел слишком многого из того, чего не мог получить, с того самого дня, как впервые увидел Се Ляня через городскую стену.              — Почему он это сделал? — спрашивает Се Лянь, в то время как Хуа Чэн корчится под натиском своих эмоций, прикованный к своему сердцу и душе. — Почему он просто не сказал мне, что ты вознесся? Я был бы так счастлив за тебя.              — Если бы он сказал мне, что ты не вернешься, я бы спрыгнул вниз и стал искать тебя. Я бы не подпустил к тебе Бедствие в белых одеждах.              Се Лянь вздрагивает и закрывает глаза.              — Не говори о нем. Не сейчас, пожалуйста. Я... Не мог бы ты... Ах, это глупости, не обращай внимания. Мы должны...              — Гэгэ.              — Да?              — Могу ли я что?              — Мог бы ты.. Но только если ты хочешь, и тебе удобно, и я не хочу давить на тебя, но не мог бы ты... обнять меня? В последний раз...              Он охает, потому что, не тратя ни секунды на раздумья, Хуа Чэн заключает его в свои объятия.              Се Лянь намного меньше. Такой теплый. Его волосы пахнут травой и пеплом. Его сердце колотится в груди так сильно, что Хуа Чэн чувствует это сквозь их одежду. Это рай. Это мучение. Он хочет никогда не отпускать его.              — О, — произносит Се Лянь тихим голосом, приглушенным, но для ушей Хуа Чэна вполне понятным. — Я забыл, что это не может повредить.              Несмотря на бурю в его сердце и слезы на глазах, Хуа Чэн обнимает его до тех пор, пока на горизонте не забрезжит рассвет.              В какой-то момент Се Лянь погружается в сон без сновидений. Хуа Чэн не дремлет. С сердцем, полным удивления, он проводит время, наблюдая, обнимая, желая, чтобы время остановилось и оставалось таким, как сейчас, с ними двумя в этом крошечном месте, куда Бедствие в белых одеждах не имеет доступа. Повинуясь импульсу, он проводит рукой по спутанным волосам Се Ляня. Они мягкие, как шелк.              Если бы Хуа Чэн был более сильным человеком, он бы на этом остановился. Но это не так; он позволяет своим пальцам погрузиться в эти мягкие пряди, проводит ими вниз, насколько может дотянуться, только для того, чтобы снова поднять руку и сделать это снова.              До сих пор он не понимал, что такое зависимость.              Се Лянь просыпается постепенно: то рука дергается, то лицо кривится, то ресницы трепещут над невидящими глазами. Хуа Чэн не отодвигается. Что бы ни случилось, он столкнется с этим лицом к лицу, но у него также будут воспоминания, которые поддержат его и увековечатся в камне, дереве и на шелке. Он всегда был таким слабым.              — Сань Лан, — говорит Се Лянь, когда сон покидает его... и это все. Ни сердитого крика, ни требования уединения, ни толчка, ни удара, ни тычка рукой в грудь Хуа Чэна, где не бьется его сердце. Он поднимает на него глаза, его щеки красны — все-таки он всю ночь прятал лицо в одежде Хуа Чэна, и качество ткани далеко не то, которое заслуживает прикасаться к коже Се Ляня, — и мягко улыбается, и Хуа Чэну кажется, что мир останавливается и начинает идти по другому пути.              — Доброе утро, гэгэ.              Палец за пальцем и с большой неохотой Се Лянь высвобождается, чтобы встать. Руки Хуа Чэна тут же холодеют.              — Что мы будем делать сейчас? У тебя уже есть какой-нибудь план?              Хуа Чэн смотрит, как он встает на ноги и отходит от кровати, и с каждым шагом его сердце замирает. Он тоже встает, потому что что еще ему остается делать?              — Тебе нужна новая одежда. Это белое отребье, вероятно, ищет кого-то, одетого в белые даосские одежды, так что мы должны, по крайней мере, начать затруднять ему слежку за нами. И, — он поднимает палец, как только Се Лянь открывает рот, — новая одежда не может быть белой.              На лице Се Ляня появляется недовольная гримаса так быстро, что никто, кроме Хуа Чэна, этого бы не заметил. Что-то внутри него сжимается при виде этого зрелища.              — Хорошо, — наконец говорит он. — Но если я покупаю новую одежду, то и ты тоже. Тебе следует надеть что-нибудь другое, а не...              — А не что?              Се Лянь машет рукой в его сторону.              — Это. Черный или неокрашенное — как тебе больше нравится. Ты бог, ты должен одеваться соответственно.              — Меня это не волнует.              — Король призраков тоже должен одеваться соответствующим образом.              Хуа Чэн зажимает переносицу.              — Если это то, чего ты хочешь.              — Дело не в том, что я... как ты и сказал, мы должны затруднить приспешникам Белого Безликого поиск и слежку за нами.              — Конечно, гэгэ. Если ты хочешь, чтобы я приоделся, я так и сделаю.              В конце концов, он делал для своего бога вещи и похуже.              — Сколько ты... ты вообще выиграл прошлой ночью?              — Да. В ближайшее время нам не придется беспокоиться о деньгах.              — Так много?              Хуа Чэн ухмыляется.              — Все, что у них было. Кажется, мне везет в азартных играх. Кто бы мог подумать?              Глаза Се Ляня загораются.              — Я так счастлив, что мое невезение не коснулось тебя.              — Мне было бы все равно, даже если бы это было так. —Он улыбается, когда Се Лянь собирается с духом, чтобы возразить. — Дитя беды, помнишь? Раньше мне никогда в жизни не везло.              — Тогда я рад, что все изменилось.              Это Хуа Чэн оставляет без ответа. Если Се Лянь доволен таким поворотом событий, кто он такой, чтобы настаивать на том, что это не имеет значения? Он все равно солгал бы, потому что глубоко внутри, там, где находится та его часть, которая никогда не испытывала счастья, он наслаждается восторгом от успеха, даже если он такой крошечный и незначительный, как выигрыш в кости. Это избавляет его от необходимости искать свои храмы и выносить все, что там находится.              — Я спущусь вниз и велю приготовить тебе завтрак. Не торопись, гэгэ.              — Приготовить нам завтрак?              Хуа Чэн вздыхает, но у него нет желания бороться с этой мыслью. Только не сейчас, когда Се Лянь смотрит на него такими полными надежды, сияющими глазами.              — Нам.              Завтрак проходит в блаженном уединении. Здесь только они вдвоем и сонный хозяин гостиницы, присматривающий за стойкой. Наверное, местным пьяницам еще рано вставать. Утро настолько смягчило Хуа Чэна, что он решает не спорить с хозяином гостиницы из-за косых взглядов, которые тот иногда бросает в их сторону. Какие бы сплетни Хуа Чэн или его бесполезный последователь ни пустили прошлой ночью, они останутся в этом безымянном городе еще долго после того, как Хуа Чэн и Се Лянь уйдут. Может быть, это и к лучшему; это даст Бедствию в белых одеждах зацепку, в то время как Хуа Чэн опередит их на тысячи ли.              Они выходят из гостиницы рука об руку. Глаза Се Ляня перебегают с одного предмета на другой; он вздрагивает, когда Хуа Чэн касается его руки.              — Мы в безопасности, гэгэ, не волнуйся, — говорит он с, как он надеется, ободряющей улыбкой. На его лице это больше похоже на гримасу, но как могло быть иначе, если он почти никогда не улыбался? Неиспользуемые мышцы всегда причиняют боль, прежде чем человек начнет ими пользоваться. — Я уже посылал бабочек вперед раньше. Если они заметят что-нибудь подозрительное, я немедленно узнаю.              — Ох, — напряжение покидает тело Се Ляня одной огромной волной, от которой он теряет равновесие. Хуа Чэн хватает его за плечо, чтобы тот не упал. — Они такие умные! Ты создал их на горе Тунлу?              Его воспоминания о том времени — это туман боли и настойчивости, который гнал его все вперед и вперед, пока не пришло время совершить прыжок в сердце горы, а крик Се Ляня, произносящий его имя, звенел у него в ушах.              — Я победил и... и поглотил то, что их создало. Теперь они мои.              — Такие умные и красивые.              Он едва привык к ним, но он знает, что их крылья достаточно остры, чтобы убить, а глаз достаточно много, чтобы он мог следить с их помощью, и это все, что имеет для него значение. Тем лучше, если Се Лянь тоже оценит их, пусть и по другим причинам.              — Куда мы теперь направляемся? Помимо покупки новой одежды для нас обоих?              Хуа Чэн хотел бы знать.              — Сначала рынок, — говорит он, оттягивая время. — Он должен быть неподалеку. Тогда, я думаю, нам следует несколько раз использовать печать сокращения расстояния, просто чтобы сбить с толку это отродье, если у него есть несколько запланированных маршрутов, по которым он мог бы найти нас. Тогда...              Он позволяет своему голосу затихнуть, молча признавая то, чего не произнес вслух. Се Лянь коротко сжимает его руку. — Ничего страшного, если ты еще не знаешь. Я точно не знаю. Я не уверен, что мы можем сделать с ним такого, чего не сделал Цзюнь У.              — Он утверждает, что разогнал его. Это только показывает, как мало он знает о призраках. Сначала он лжет тебе обо мне, потом хвастается, что разогнал эту белую шваль, которая тем временем в мгновение ока собрала себя в кучу и вернулась к тому, чтобы мучить тебя. Он настолько бесполезен, что мне следовало бы просто убить его, и никто даже не заметил бы его отсутствия.              — Ах, Сань Лан, давай пока сосредоточимся на Белом Безликом. Мы не должны вести слишком много боев одновременно.              — Я буду сражаться с ними за тебя. Ты можешь просто сидеть сложа руки и наблюдать. Или, — спешит добавить он, когда Се Лянь смотрит на него широко раскрытыми глазами, — ты можешь просто идти своей дорогой, жить спокойно и предоставить все мне.              Се Лянь снова хватает его за руку, но на этот раз он ее не отпускает.              — Я потерял тебя больше чем на столетие. Я больше тебя не отпущу.              Все, что может сделать Хуа Чэн в ответ на это, — сжать руку Се Ляня и крепко держать ее, пока они идут по пробуждающемуся городу. Он не замечает того, что его окружает; имеет значение только Се Лянь, тепло его руки и случайная скачка в его шагах, его присутствие рядом с Хуа Чэном там, где так долго царила только пустота. Сердце Хуа Чэна сжимается втрое, переполняясь чувствами, которые он не может выразить вслух. Они не являются нежелательными, это он уже понял, но это не значит, что на них отвечают взаимностью. Это надежда, которую он себе не позволяет, ожидание, которого у него никогда не было. Пока Се Лянь в безопасности и счастлив, Хуа Чэн будет доволен.              — Сюда, Сань Лан!              Он позволяет тащить себя к рынку. Это самая оживленная часть города: кишащая людьми и ларьками, полная шума от криков продавцов, покупателей и торгующихся. Если бы не Се Лянь, Хуа Чэн развернулся бы на каблуках и убежал.              — Мне нравится белый цвет, — говорит Се Лянь, пока они пробираются сквозь толпу. Ему приходится кричать, чтобы Хуа Чэн услышал его. — Но я понимаю, почему ты посоветовал купить что-нибудь другого цвета. Иначе я бы это не надел. Белый Безликий тоже должен это знать.              Хуа Чэн чудом избегает торговца, везущего тележку со свежей рыбой. Мужчина открывает рот, чтобы возмутиться, затем закрывает его под пристальным взглядом Хуа Чэна и уносится прочь так быстро, как позволяет ему тележка.              — Он знает тебя слишком хорошо. Это выбивает из колеи. Вы не так уж часто встречались.              — Достаточно часто.              — Нет, это...              — Что, Сань Лан?              — Я не знаю, — говорит он, и в его тоне проскальзывает разочарование. — Разве что он преследовал тебя, прежде чем показать свое уродливое лицо, но он знает слишком много.              — Он не мог. Впервые он появился во время войны.              — Это то, о чем нам известно.              В голове Хуа Чэна проносятся мысли, смутные, но полные предположений.              — Может быть, нам следует сначала разузнать о нем побольше, прежде чем отправляться на его поиски. Знания — это сила. Чем больше мы узнаем о нем, тем большее преимущество у нас будет.              — Я не знаю, с чего начать, — признается Се Лянь таким тихим голосом, что Хуа Чэну приходится физически сдерживаться, чтобы не заключить его в объятия.              — Все в порядке. Я тоже не знаю. Мы с этим разберемся.              — Хорошо, — Се Лянь делает глубокий вдох, поднимает на него глаза и улыбается. — Хорошо. Давай пока приоденем тебя. Я видел впереди торговку одеждой.              И Хуа Чэн может только следовать за ним.              Лавка, на которую обратил внимание Се Лянь, невелика, едва вмещает тележку с деревянной вешалкой позади нее, но переполнена одеждой столь многочисленных и разнообразных цветов, что у Хуа Чэна от одного взгляда на нее болят глаза. Есть и украшения, в основном заколки для волос и серьги.              У него перехватывает дыхание при виде женщины, продающей все это.              Она для него никто, случайное лицо в толпе, которое он забудет, как только отвернется от нее, но ее одежда и украшения затрагивают что-то, о существовании чего он и не подозревал в своем сердце. Он прослеживает взглядом покрой ее наряда, впитывает формы ее браслетов и ожерелья и находит их знакомыми.              — Подними глаза, мальчик, — рявкает она на него.              Он вскидывает голову, возражение застревает у него в горле.              — Глаз, — поправляет она себя, ничуть не теряя своего гнева. — Ты собираешься что-нибудь купить или просто пялишься? Пялиться тебе тоже дорого обойдется.              — Сань Лан? — спрашивает Се Лянь. Его голос звучит так, словно доносится до Хуа Чэна из-под воды.              — Где ты все это взяла? — хрипит он. — Твоя одежда и наряды. Где ты их взяла?              — Очевидно, я их сшила. Тебе-то какое дело?              — Моя... моя мать, она... — воспоминания бесформенны, в них больше отголосков, чем образов, но в них он видит цветы, зверей и яркие краски, отливающие серебром. — У нее была одежда, похожая на твою.              Женщина хмыкает, обходит товар и берет его за подбородок. Хуа Чэн отдергивается, рука опускается на рукоять его сабли.              — Тише, мальчик, успокойся. Откуда была родом твоя мать?              — Я не… Я не знаю. Она рано умерла. Она была не отсюда.              Она закатывает глаза.              — Очевидно, что не отсюда. У тебя есть с собой что-нибудь из ее вещей?              Спустя сто лет после ее смерти? Большую часть времени он не помнит, что у него была мать, даже не знает ее имени. Его отец всегда говорил, что она навлекла на них несчастье, родив Хуа Чэна, и отказывался больше говорить на эту тему.              — Нет, — говорит он сквозь стиснутые зубы. Се Лянь придвигается к нему ближе, не отпуская руку Хуа Чэна ни на секунду.              Женщина некоторое время молча смотрит на него, затем берет из груды украшений ожерелье: серебряную подвеску со свисающими с нее цветами. Медленно, словно Хуа Чэн был бешеным зверем, она застегивает её у него на шее.              — Вот, — говорит она, и голос ее смягчается. — Не то, что носила твоя мать, но пока достаточно. У тебя есть две руки и зрячий глаз. Пусть у тебя будет больше того, что ты помнишь. И надень что-нибудь поприличнее. Небеса, ты выглядишь так, словно выполз с поля боя.              Как будто Хуа Чэн когда-либо покидал его.              — Почему бы тебе не поискать что-нибудь в одежде, которую продает эта милая тетушка? — говорит Се Лянь и, в последний раз сжав руку Хуа Чэна, отпускает ее. — Я тоже найду что-нибудь для себя.              — Послушай своего парня, юноша, — говорит женщина. Лицо Се Ляня вспыхивает. У Хуа Чэна было бы то же самое, будь он жив. — Тебе есть из чего выбирать. Хотя тебе лучше заплатить.              — Можешь об этом не беспокоиться, — рычит он, но, как мотылек на пламя, идет к вешалке с одеждой.              Его руки погружаются во множество мягких тканей разной толщины и слишком многих цветов, чтобы их можно было сосчитать. Он проводит рукой по шелку, расшитому цветами, пытается представить, каково было бы его прикосновение к коже, если бы он надел его. Будет ли она струиться по его телу, как это делают одеяния богов в Небесной Столице? Будет ли это ощущаться как вторая кожа или стеснит его, показав, что никакие наряды и притворство не смогут сделать из него важную личность? Бог, король призраков — это пустые слова, которые не имеют для него никакого значения. В конце концов, он ребенок, которому пришлось слишком быстро повзрослеть и который слишком рано умер.              — Сань Лан? Примеришь это?              Он смотрит на Се Ляня, затем снова на халат, на котором остановился. Оно темно-фиолетового цвета с красной подкладкой и вышитыми по воротнику серебристыми лисицами. Недолго думая, он надевает его. Одежда висит на нем, как на пугале.              Он чувствует себя идиотом.              — Не твой цвет, — решает женщина и сует ему в руки еще один халат, на этот раз оранжевый. — Попробуй вот это.              «Тоже не мой цвет» решает он, но все равно надевает его.              — Зато крой лучше, — говорит Се Лянь. — Поддеть внутренние одеяния и сядет хорошо.              Хуа Чэн снимает его и перебирает остальные халаты, не находя ничего стоящего, он чувствует себя все большим посмешищем с каждым отвергнутым нарядом.              Женщина протягивает ему последний халат.              — Ты пропустил это.              Он держит одежду на расстоянии вытянутой руки, как ядовитую змею. Она красная, точно такого же оттенка, как у его глаза.              «Мой Хун-Хун-эр» ласково звала его мать, так, как больше никто никогда не делал. Тогда он не знал, что такое ненависть. Тогда он не хотел умирать.              Трясущимися руками он надевает халат и позволяет женщине расправить его на себе.              — Нужен пояс и что-нибудь еще вместо этих твоих бинтов, но выглядит неплохо, — говорит она. Поддавшись порыву, Хуа Чэн ищет лицо Се Ляня.              — Тебе идет, Сань Лан, — говорит он с улыбкой.              Хуа Чэн делает выпад, поворачивается на месте, затем прыгает. Он не спотыкается, не запутывается в подоле. Мягкий и прохладный воротник прилегает к коже его шеи. Ему...              Хорошо.              — Вот это. Пояс и какую-нибудь нижнюю одежду тоже.              — Сама любезность, — она закатывает глаза, но бросается перебирать свой товар со всем энтузиазмом торговца, который знает, что скоро обязательно получит деньги.              — Ты еще ничего не взял, гэгэ, — замечает Хуа Чэн, которому не хочется снимать халат, но он знает, что должен, по крайней мере сейчас.              Се Лянь чешет шею.              — Я, ах… Я отвлекся, наблюдая за тобой. Я просто… Да, я сейчас.              Он делает это с той же бешеной стремительностью, которая так часто одолевает его и не оставляет места для других мыслей. Хуа Чэн может только отплатить тем же и подсказать, какой халат выбрать, но это тщетная попытка. Се Лянь хорошо выглядит во всем. Черт возьми, даже лохмотья не умаляют его красоты.              Возможно, Хуа Чэн и сказал это. Или что-то в этом роде, он этого не замечает; все, что он знает, это то, что торговка заливается смехом, а Се Лянь заливается багровым румянцем. Он выбирает одежду теплых, землистых тонов с золотистой подкладкой.              — Твой парень прав, — говорит женщина, когда Хуа Чэн кладет ей в руку мешочек с деньгами. — Ты хорошо выглядишь во всем. Тебе бы тоже подошло красное.              — Спасибо вам, тетушка! — вскрикивает Се Лянь — такого тона его голоса Хуа Чэн еще не слышал, — бросает всю одежду на руки Хуа Чэну и поспешно уходит.              — Гэгэ, подожди! — Хуа Чэн зовет его, но тщетно.              Се Лянь ждет его прямо за городом, заламывая руки и расхаживая кругами.              — Мне жаль, что я убежал, — говорит он. Даже голос у него слабый, что усугубляет картину полного отчаяния, которую он создает.              — Все в порядке, гэгэ. Ты не привязан ко мне, ты можешь уйти, когда захочешь. Однако, — Хуа Чэн бросает ему в руки новую одежду Се Ляня, — тебе следовало взять это с собой.              Се Лянь открывает рот, затем качает головой.              — Спасибо, — говорит он вместо того, что первым пришло ему в голову. — Мы должны переодеться.              Они идут друг за другом дальше по дороге в уединенном ущелье, поросшем бамбуковыми деревьями. Каждый шорох одежды разжигает жар в сердце Хуа Чэна и подстегивает его мысли. Он был бы так нежен, снимая одежду Се Ляня и надевая новую слой за слоем, а затем завязывая пояс вокруг его талии. Она настолько мала, что его пальцы могли бы соприкоснуться, если бы он обхватил её руками.              — Я закончил, — говорит Се Лянь.              Вздрогнув, Хуа Чэн в мгновение ока одевается.              — Воротник лежит плохо... позволь мне.              Он пытается думать о запахе гнили на поле боя, о том, как они перешагивали через трупы в битве в конце войны, когда было очевидно, что они проиграют, но, тем не менее, продолжали идти. Что угодно, лишь бы отвлечь свои мысли от рук Се Ляня, скользящих по его груди и шее, когда он поправляет воротник новой одежды Хуа Чэна.              — Вот, — тихо говорит он и, поскольку он худший, а может быть, и лучший человек во всех трех мирах, похлопывает Хуа Чэна по груди. — Сделано. Теперь ты весь такой нарядный. Благородный.              — Спасибо, гэгэ, — говорит он... скорее хрипит, и Се Лянь достаточно милосерден, чтобы не обращать на это внимания.              — Куда теперь?              Хуа Чэн призывает бабочек.              — Куда угодно. А потом мы составим план.