Багровая роща

В целом у Инь Цзяня нет поводов для недовольства. Его нынешний гость, жаждущий исцеления, ведет себя самым что ни на есть должным образом: изо всех сил демонстрирует привитые дворцовым воспитанием манеры, развлекая занятными выдержками из рассказов своих наставников по истории вперемешку с ненавязчивыми комплиментами. Установленных правил Юй Минъе не нарушает, не вмешивается в уклад жизни рощи, предаваясь исключительно созерцанию, и при этом на диво самостоятелен. Если он и испытывает массу неудобств от жизни вдали от слуг, — а он их испытывает хотя бы в силу своего увечья, — то никак это не показывает. По крайней мере, старается. Все это больше похоже на желанного услужливого, пускай и бесполезного смертного, нежели на «друга», роль которого себе приписал Юй Минъе. Разве друзья не должны быть докучливыми болтливыми надоедами? Или в культах это понятие несет в себе иной смысл? Если так — замечательно. Но, тем не менее, отчего-то это довольно быстро начинает раздражать. Инь Цзяню удается убедить себя в том, что он просто отвык от людей, а безукоризненностью всегда отличался лишь он сам, Хранитель Багровой рощи. Нет ничего удивительного в том, что посторонний человек, к которому нельзя придраться — источник некоторого беспокойства. Спустя почти луну Инь Цзянь не выдерживает. C удовольствием подставляясь под лучи послеполуденного солнца, он сидит на плоском широком камне, выступающем из глади лесного озера. Ноги приятно омывает прохладная спокойная вода, а взор призвано услаждать зрелище чужого труда. На берегу, зажав край ткани между коленями, Юй Минъе пытается совладать со стиркой своего ханьфу, и он явно не в выигрыше. Помощи ему никто не предложит, однако мелькает излишне щедрая мысль, что среди даров от страждущих есть и человеческая одежда, которая Хранителю без надобности. — Как ты потерял руку? — спрашивает Инь Цзянь, вклиниваясь в размеренный плеск воды. Ему не то чтобы интересно узнать больше подробностей о жизни беглого принца — жалостливых историй про покойную мать и бессердечного отца хватило с головой, — но отвлеченные беседы порядком наскучили. — Тебе действительно хочется это знать? — кисло отзывается Юй Минъе, всем своим видом давая понять, что про безликих славных героев ему нравится рассказывать не в пример больше. Поймав неумолимый ответный кивок, он со вздохом оставляет в покое измученное ханьфу, и покорно отвечает: — Не смею отказывать в просьбе. Инь Цзянь слушает, старательно удерживая на лице полнейшее равнодушие, только изредка кивая, но вскоре уже сложно смолчать, чтобы не подивиться романтической наивности рассказчика. А еще наследник главы темного культа! Немудрено, что ему указали на дверь с такими замашками — ему бы баллады про несчастную любовь на дорогах распевать, а не уничтожать соседние кланы. Зря, что ли, флейта пролеживает… — Поправь меня, если я ошибся, — с брезгливой жалостью тянет Инь Цзянь, проводя кончиками пальцев вытянутой ноги по блестящей поверхности озера, вызывая рябь. — Ты прорву времени обхаживал какую-то девицу, которая мало того, что не ответила тебе взаимностью, да еще и обворовала? — Что-то вроде того, — невесело отвечает Юй Минъе, отводя взгляд в сторону. — Только это еще не конец. — Ну кто бы сомневался… Продолжай, — милостиво разрешает Инь Цзянь, уже совсем не скрывая своего любопытства. Что-то подсказывает, финал у сей истории будет еще безрадостней, — и он действительно не разочаровывает. Стоит принцу умолкнуть, как прибрежье оглашает звонкий искренний смех Хранителя — неслыханное событие! — и едва ли не стон: — Ты все равно кинулся ее спасать? Да еще и руку потерял… А она… Она предпочла другого? Какой же ты… — Дурак, я знаю. Точнее, не раз это слышал. — Но сам ты так не считаешь? — вздергивает бровь Инь Цзянь. — Не жалеешь о своем поступке? — Не жалею, — качает головой Юй Минъе и, гордо вздернув подбородок, добавляет: — Даже вернись я во времени назад, то все равно сделал бы то же самое. Точно — дурак. Кто же ему это сказал? Отец? Ну у него явно-то разума побольше, чем у сына. — И что же, вернув себе руку, будешь и дальше бороться за сердце этой… — Инь Цзянь запинается, пытаясь вспомнить имя коварной девицы. — Фэн У? — Нет. Я уважаю ее выбор, даже если он был сделан не в мою пользу. А голос-то дрожит — кажется, кое-кто уже не так уверен в своих словах! — Но ты явно будешь очень не прочь, если благородный и светлый душой Цзюнь Линьюань случайно свернет себе шею, чтобы ты смог утешить оставшуюся в одиночестве прелестную деву. Юй Минъе едва ли не выпускает ханьфу, которое снова опустил в воду, чтобы в последний раз прополоскать. Он с недоумением глядит на Инь Цзяня, словно поражаясь внезапной кровожадности своего спасителя. И кристально честно признается: — Меня никогда не посещали подобные мысли. Но теперь явно начнут. Это даст ему стимул лучше стараться услужить Хранителю, чтобы по возвращении домой иметь реальные шансы снова попытать счастья. Инь Цзяня не должны волновать чужие мирские дрязги, особенно такие глупые, но он понимает, что ему совершенно не хочется в этом участвовать. Он же не… как их называют… Он же не сваха! Однако уже данное обещание не забрать. — Всегда рад дать пищу для размышлений, дорогой друг, — фальшиво бросает Инь Цзянь и, посчитав на этом разговор законченным, соскальзывает с камня в воду, не подняв ни единого брызга. Когда он оказывается на берегу и неспешно проходит мимо, лозы с листьями, покрывающие нижнюю часть его тела, блестят от влаги и переливаются в солнечных лучах, приковывая взор. Так что нет ничего удивительного в том, что Юй Минъе долго глядит вслед, хоть и строит планы по завоеванию чужой супруги. Инь Цзянь порой не понимает, зачем смертные вообще существуют, без шуток. Задается он этим сакральным вопросом не в первый раз и до сих пор не знает ответа. Единственный вариант, который ему в данный момент приходит в голову — чтобы хорошенько его разозлить. Будто и без того мало проблем, так нет же… Из года в год находится какой-нибудь умник, — а то и несколько! — который считает, что ему будет дозволено хозяйничать в Багровой роще! И даже не на границе, как это обычно бывает, а чуть ли не в самое сердце забрался… Кто это и что там делает? Под кожей мерзко зудит, будто там готовится к вылуплению кладка каких-нибудь особо вредных букашек, и это значит, что Хранителю очень не понравится то, что он увидит. Есть только один проверенный способ избавиться от этого мерзкого ощущения: вместе с неизвестным самодовольным ублюдком. Или сукой, всякое бывает. И уж точно не благочестивой проповедью о том, что нехорошо лезть на чужую территорию. Безмолвные обитатели леса услужливо подсказывают путь, споро освобождая тропу — торчащие корни спешат убраться из-под ног, а ветки деревьев встревоженно шелестят, поторапливая. В этих звуках отчего-то слышна непривычная обида, словно здесь есть в чем-то вина Инь Цзяня, и это не может не настораживать. И, к сожалению, подозрения оказываются небеспочвенны — увиденное накрывает тошнотворным чувством разочарования и болезненного удовлетворения. — И что ты делаешь, позволь поинтересоваться? — пропитанным приторной желчью голосом спрашивает Инь Цзянь, склоняясь над плечом беззаботного сидящего на коленях посреди небольшой прогалины Юй Минъе. Тот вздрагивает от неожиданности — впервые осознал, что не один он тут умеет возникать из ниоткуда без предупреждения? — и резко оборачивается. Однако на его лице нет испуга, присущего людям, которых взяли с поличным, наоборот, он широко улыбается и охотно отвечает: — Меня не покидает чувство, что в последние дни ты на что-то зол, и я подумал, что это хотя бы немного тебя порадует. — Улыбка быстро меркнет, на смену ей приходит обескураженно опущенные уголки губ, когда Юй Минъе понимает, что собеседник очень далек от восхищения. Инь Цзянь в ужасе и отвращении глядит на зажатые в чужих пальцах длинные стебли, увенчанные тугими лиловыми бутонами в окружении похожих на перышки листьев. Уже совсем скоро, в преддверии лета, они бы раскрылись в пышные шапки с густой серебристой пыльцой, привлекающей своим терпким ароматом насекомых и мелких птиц. — Как тебе только в голову пришло, что это может меня порадовать? — шипит Инь Цзянь, с трудом преодолевая желание разразиться гнусной бранью. — Тебе же понравился кинжал, который я принес, вот я и решил, что настоящие цветы ничем не хуже… — простодушно признается Юй Минъе. Под гнетом тяжелого взгляда он продолжает оправдываться: — Это оскорбительно, да? Прости меня, я должен был догадаться, ведь ты же не девица, чтобы тебе были приятны подобные знаки внимания… — Дело не в этом, — обрывает жалкий лепет Инь Цзянь и, не сдерживаясь, ударяет его по руке, заставляя разжать ладонь. Смотреть на вянущие на глазах стебли попросту больно — чего тут может быть приятного? — А в чем же тогда? — вскидывает брови Юй Минъе и становится удивительно похожим на какого-нибудь детеныша с перебитой лапой — испуганным и ошеломленным, — когда догадывается: — Они что, ядовитые?! — Он быстро подносит к глазам испачканную в соке кисть, панически оглядывая ее в поисках каких-нибудь пятен. Это был бы на редкость паршивый и глупый способ лишиться единственной руки. — Они мертвые, — жестко выплевывает почти ему в лицо Инь Цзянь, перехватывая за трясущееся запястье. — Неужели нынешним девицам нравится гниющая плоть в качестве подарка, и они все готовы отдаться за голову младенца? Хотя погоди-ка, насколько мне известно, у тебя с девицами как раз все очень дурно складывается, и мне теперь ясно, почему! — с издевкой заканчивает он. — Что? — уязвленно восклицает Юй Минъе. Переведя дыхание, он рвется нанести ответный удар: — Да у тебя на голове целая клумба из этих мертвецов! Так что нечего кривиться — лучше бы освежил свои украшения! Инь Цзянь отшатывается, отпуская оппонента. Он тянется к своим волосам, ощупывая венец из тут же податливо прильнувшим к пальцам цветков, и возражает: — Они живые. Им положено увянуть лишь когда придет пора созревания. Можно поклясться, что принца еще ни один наставник не загонял в такой тупик, в котором он сейчас. Напряженно хмурясь в размышлениях, он открывает рот, потом снова его закрывает, словно передумал говорить, но все-таки с опаской предполагает: — Они растут… из тебя? И вот это все, — не скрывая ноток изумленного восторга в голосе, Юй Минъе указывает на увивающие тело Хранителя побеги, — тоже? Я думал, это просто что-то вроде одежды… Так ты что, получается, голый? Инь Цзянь резко выпрямляется и делает шаг назад, не давая себя коснуться. — Убирайся отсюда, — повелительно цедит он. — И побыстрее. — Я снова сказал что-то не то?.. — этот недоходчивый дурак вместо того, чтобы бежать со всех ног, зачем-то решил остаться на месте. Разве что на ноги поднялся, чтобы не говорить снизу вверх. — Я сказал — убирайся! — рявкает на него Инь Цзянь, ощущая, что скоро будет не в силах сдерживать желание, которое в нем пробудилось еще в самую первую встречу. Манящий гул крови в чужом теле непреодолим. — Не показывайся мне на глаза, если не хочешь узнать, что обычно происходит с теми, кто совершает преступления в моей роще! Он крепко зажмуривается и глубоко вдыхает. Жаждущие правосудия корни возятся под землей, листья шелестят в предвкушении, а выступившие шипы на лозах до крови впиваются в ладони, поторапливая хозяина. Один, два, три… десять… Все, больше терпеть не получится. Инь Цзянь открывает глаза и не без облегчения обнаруживает себя в полном одиночестве. Напоминанием о произошедшем является лишь чуть вздыбленная земля и безжизненно лежащие на ней сорванные цветы. Казалось бы — только и нужен был повод, чтобы не помогать жалкому человеку в его стремлениях во внешнем мире, но вопреки всему пришлось наступить на горло своим принципам и не чинить расправу. Проклятый смертный, зачем он только появился, и почему мотивы его отвратительного поступка оказались столь приятны?!