Багровая роща

— Прости меня, похоже, сегодня я не смогу тебя порадовать ни одним из своих талантов, — покаянно вздыхает Юй Минъе. — И почему же? — поворачивая голову в его сторону, спрашивает Инь Цзянь. — Не смог вспомнить, память отшибло? Стихов он так и не дождался. Волнующий полумрак подземного этажа и теплая бурлящая вода, омывающая приятно уставшее, но не изможденное тело как-то не располагали к высокой поэзии. Скорее к уютному и молчаливому омовению с весьма целомудренными прикосновениями. И вот сейчас, вернувшись в покои, Юй Минъе лежит рядом — в одних нательных штанах, как уже привык — и отчего-то не спешит выполнить обещание порадовать слух. Не то чтобы Инь Цзянь на самом деле сильно жаждет услышать стихи: вот уж чего он наслушался за всю жизнь, и едва ли его впечатлило хоть что-то, не принадлежащее кисти знаменитых поэтов. Но ему любопытно, по какой причине принц вдруг передумал делиться своим творчеством. — Напротив, все строки всплыли в памяти, — возражает тот. Он недолго молчит, а потом не менее виновато, чем раньше, сознается: — Однако дело в том, что все стихи, что я сочинял, были посвящены Фэн У. И пусть она никогда их не слышала, будет неподобающе им здесь звучать, ведь тебе будет неприятно, как я воспеваю чужую красоту и добродетель. Инь Цзянь давится воздухом от возмущения. Разумеется, доля правды в словах есть: он не большой любитель любовной лирики и точно не придет в восторг от бездарно сложенных «сияющих очей» с «дивными устами» или на что там еще горазды самоучки. Но так нахально и в лоб уличать его в ревности?! Что за беспредел! Юй Минъе решил, что один раз отдался, то уже такой особенный? Нет, конечно, он отличается от остальных в глазах Хранителя, но ему-то об этом известно быть не должно… — Какая чушь, — фыркает Инь Цзянь, с трудом возвращая себе надменный лик. — Мне все равно, кого там кто воспевает. Ты же всего лишь один из сотни смертных, с кем я разделил ложе, мне что, за каждого из вас прикажешь волноваться? Плевать я хотел. — И ты каждого пускаешь в свой дом и постель? — голос принца звучит холоднее, чем обычно. И вслед летит запоздалое изумленное: — Погоди, сотни?.. А сколько тебе лет в таком случае? Инь Цзянь чувствует, как в ярости кривится его лицо, когда он смотрит на эти обескураженно вскинутые брови напротив. Никогда еще собственный возраст и груз прожитого в Багровой роще не являлся чем-то, чего стоит стыдиться. Наоборот, это всегда являлось преимуществом перед жалкими людьми, которые неминуемо начинают дряхлеть после четвертого десятка. Но отчего-то вырывается только сухое: — Достаточно, чтобы не отвечать на глупые вопросы юнцов, — с этими словами он отворачивается, чтобы не поддаться непреодолимому желанию вышвырнуть принца на улицу. Ему не хочется выглядеть уязвленным без достойной на то причины. Уловка не срабатывает: между лопаток ложится обжигающе-горячая ладонь и успокаивающе гладит, словно извиняясь. Есть подозрения, даже неизвестно за что. Листья на плечах Хранителя предсказуемо ведутся на сей жест как дети малые, заинтересованно шевелясь в поисках ласки и, похоже, ее получают. — Я хочу сочинить стихи лично для тебя. Такие, чтобы ты не вспоминал больше все эти… сотни других смертных. Инь Цзяню стыдно признаться, но он тоже ведется на наивное, но проникновенное желание ему угодить. Губы сами собой расползаются в самодовольной улыбке, о которой никто не знает, кроме него самого. — Прекрасно. Займешься этим, когда завтра будешь вычищать мою постель от грязи, — подчеркнуто-безразлично бросает он. И выразительно сдвигается подальше от засохшего белесого пятна на мху. Как бы еще в разлитое масло не влезть, иначе зачем мылся? В следующий раз следует что-то придумать, чтобы решить эту деликатную проблему… — Обязательно. — Юй Минъе убирает руку и тоже отстраняется, справедливо полагая, что жаркие объятья не будут встречены с радостью. Повисает неуютная тишина, долгая и тревожная, не дающая погрузиться в долгожданный сон. Через некоторое время Инь Цзянь все же оборачивается через плечо, чтобы иметь неудовольствие созерцать тоже так и не уснувшего, хоть и хранящего молчание принца. Он прижимает к лицу ладонь, прикрывая глаза от яркого мерцания светлячков, густо усеивающих все вокруг. Сам виноват, что напросился спать в покоях Хранителя, знал, что его здесь ждет. Так что пусть пожинает плоды своих необдуманных желаний. С другой стороны… Инь Цзянь имел полное право ему отказать, однако не сделал этого. А он ведь должен заботиться о своих подопечных, и так уже голодом чуть не заморил — придется с хищниками договариваться еще долго, чтобы вернуть Юй Минъе здоровый вид… Беззвучный щелчок пальцев, и большая часть светлячков с ровным гудением маленьких крылышек покидает насиженные места, дабы отправиться исследовать другие части дома. В летние ночи рассветает рано — темнота продлится недолго, перетерпеть ее не так уж страшно. В таком большом лесу, как Багровая роща, нельзя пожаловаться на безделие и скуку. И как бы ни было велико искушение продлить блаженную негу, особенно после почти бессонной ночи, Инь Цзянь уходит из своей обители рано утром, оставив Юй Минъе беззаботно спящим. Тот даже глаз не разлепил, когда из его волос пришлось выпутывать прочно обосновавшиеся там лозы — похоже, они мечтают покинуть тело Хранителя и поселиться на смертной оболочке. День проходит в рутинных заботах, во время которых легко забыться и провалиться в дрему, пригревшись на солнце. Ради этого можно было бы вернуться, но дорога завела так далеко… Нет, это был не истинно людской побег из постели с целью обдумать произошедшее и решить, что делать дальше. С закатом Инь Цзянь возвращается в заметно приподнятом настроении, чувствуя себя довольным продуктивно проведенным днем. Немалую роль в этом играет ясное осознание того, что он получил то, что хотел, и можно больше себя не мучить — внимание принца теперь никуда не денется, пока ему позволено его проявлять. И делать с этим ничего не нужно. — Ну что, сможешь ублажить мой слух поэзией? — вместо приветствия говорит Инь Цзянь на ухо Юй Минъе, устроившемуся у камня на поляне. Однако тот не вздрагивает, будто заранее знал, что к нему подкрадутся со спины — ненужное дурачество, если честно — и только того и ждал. Лишь усмехается и важно отвечает: — Пока что нет, мне потребуется много времени, чтобы подобрать верные строки. К тому же я не могу записывать — до сих пор не наловчился левой рукой, пьяные демоны не разберутся, что там за иероглифы выходят… Так что все происходит здесь, — он постукивает пальцами по виску, имея в виду свой разум, и заправляет выпавшие из кривовато затянутого хвоста пряди за ухо. Что он еще сам не наловчился, так это толково заплетаться самостоятельно, может, ему на ночь волосы в косу собирать? Да, следует этим заняться… — Я не тороплю, — вполне благосклонно хмыкает Инь Цзянь, садясь рядом. — Ты все убрал, как я велел? — Это было сложновато, но вроде как… Да, я справился, — поспешно заканчивает Юй Минъе, не дожидаясь ни жалости, ни насмешек над своей увечностью. — Хорошо. А это что у тебя? Точнее, откуда? Инь Цзянь указывает на подозрительно знакомый предмет на коленях у принца: уже изрядно поблекшую золотистую подзорную трубу, которая в последний раз попадалась на глаза невесть когда. Обычно она лежала на полке среди прочих безделиц, а потом исчезла, и все недосуг было вернуть ее на место. — Нашел в одном из сундуков, пока искал, чем почистить грязь… И решил дождаться темноты, чтобы посмотреть на звезды — во время обучения меня достаточно увлекала астрономия. Погоди, мне нельзя было ее брать? Это чей-то памятный презент? — сыпет обеспокоенными вопросами Юй Минъе. Хотя тревожиться ему не о чем, дозволение копаться в вещах Хранителя ему было даровано уже давно щедрым «Развлекай себя чем хочешь, только не надоедай». Правда, он и не надоедал, а подходил исключительно по зову… Неважно! — Не знаю, — пожимает плечами Инь Цзянь. — Наверное, действительно кто-то подарил. Или, возможно, я принес ее с собой из внешнего мира, сложно сказать. Сколько себя помню, эта труба всегда здесь была. — С собой? Ах, точно, ты же был человеком… — задумчиво тянет Юй Минъе. — Отчасти я все еще человек. Просто лучше остальных. И кто посмеет спорить с этим утверждением? Точно не принц, воровато облизнувший губы и зардевшийся. — И ты не знаешь, кем был? Никогда не хотелось узнать? Попытаться вспомнить? Разве тебе неинтересно? — продолжает он. Инь Цзянь снова смотрит на поблескивающую в последних лучах заходящего солнца трубу. Эта вещица иногда заставляла подолгу задерживать на себе взор, словно с ней что-то связано, но никаких воспоминаний так и не всплыло. Впрочем, Хранитель и не сильно старался что-то выудить из запертого в голове больше двух сотен лет назад недолгого промежутка бытия человеком, ему это не нужно, о чем и сообщает: — Ни капли. Те, кто приходит сюда и отказывается от своей смертной жизни, делают это осознанно. И я в том числе, — последние слова произнесены таким тоном, что дальнейшие расспросы на эту тему пресекаются на корню. Еще опять вдруг всплывет вопрос возраста и связанных с ним провалами в памяти — только этого не хватало! — Говоришь, астрономией увлекался? Поделишься мудростью? — О, неужели я тоже могу тебя чему-то научить? — воодушевленно улыбается принц. И умилительно заливается румянцем от неожиданной близости притиснувшегося к его боку Инь Цзяня. — Всегда любовался звездами без лишних раздумий, — говорит тот, приподнимая уголок губ. Под вдохновленные рассказы о том, где какое созвездие проклюнулось на потемневшем небе — со льстивыми предложениями переименовать что-нибудь в «Соцветие», а можно и сразу в «Прекрасного Хранителя», чего уж мелочиться — очень удобно лежать головой на коленях рассказчика. И периодически поглядывать в предложенную подзорную трубу, попутно размышляя о том, что вскоре можно проверить знания и другого толка, которые принц получил совсем недавно. Не сегодня, пускай и настроение весьма подходящее, но нечего баловать… Разве что немного. Рука уже тянется отнять подзорную трубу и после потянуть к себе, но замирает на полпути. Ощущение присутствия кого-то постороннего в лесу уже не дают себя обмануть и отмахнуться — на самом деле оно появилось гораздо раньше, но обращать на него внимание не было ни малейшего желания. Пока ничего преступного: просто некто так торопится попасть к сердцу рощи, что бежит изо всех сил, порой пытаясь найти более быстрый путь, сворачивая в чащобу, но снова тут же возвращается на дорогу. Ох, ну кому там приспичило — ночь на дворе, неужели нельзя подождать утра? Но делать нечего, не в правилах Хранителя оставлять прихожан без малейшего шанса на спасение. И такая спешка… — Скоро кто-то придет, — вздыхает Инь Цзянь. — Мне лучше уйти в дом? — проницательно предполагает Юй Минъе, не особо скрывая свое недовольство поздним гостям, несмотря на то, что семейству Хань был в прошлый раз очень рад. Но слишком низкая вероятность, что и в этот раз прибудут достаточно приятные люди, не склонные к лишним вопросам. — Да, пожалуй. Хранитель легко поднимается с примятой травы и привычными жестами приводит себя в порядок, расправляя листья и приглаживая волосы. Даже в такое время и в темноте нужно выглядеть достойно. По возвращении Инь Цзяню лишь чувство собственного достоинства мешает яростным пинком распахнуть дверь в дом. Он зол. Подумать только, из-за такой ерунды он отвлекся от приятного времяпрепровождения! Честное слово, нужно было запереться в обители неприступной стеной из багрянников и вывесить табличку: никого нет, приходите позже. А лучше — вообще никогда, с такими-то просьбами… — Ты вернулся быстрее, чем я полагал. Что-то случилось? Выглядишь раздосадованным… Инь Цзянь бросает усталый взгляд Юй Минъе, про себя отмечая, что гость, кажется, сам себе разрешил с концами перебраться в спальню Хранителя, позабыв про узкую тахту в соседних покоях. Что ж, это удобно: не понадобится приглашать, а выставить вон всегда успеется… Но гнев это ни капли не остужает. — Безумная девка случилась… — морщится Инь Цзянь, отгоняя рукой окруживших его светлячков, безмолвно вопрошающих, куда им сегодня деваться. Он садится на действительно — по крайней мере, с виду — чистую постель, зарываясь пальцами в умиротворяюще мягкий мох. Юй Минъе пытливо смотрит, подпирая голову целой рукой, мол, я весь внимание и готов выслушать. Только поглядите на него, какой участливый… Чего тут рассказывать-то? Глупая девица, проводившая жениха на очередную местную войну, успела в его отсутствие загулять с каким-то заезжим торгашом, а ее суженый возьми и пришли письмо с радостной вестью, что вернется раньше и очень жаждет отбить поклоны. А тут еще ко всему прочему выяснилось, что даром ее забавы не прошли: живот полез. И Хранитель Багровой рощи — именно тот, кто решит ее проблему. — Я что, повитуха? — возмущенно трясет головой Инь Цзянь, и уже закрывшиеся после заката бутоны в его волосах встревоженно просыпаются. — Да любая бабка, сведущая в травах, могла бы избавиться от недоноска… Но нет, дурехе же мало — она еще хотела, чтобы я ей там все обратно заделал, ведь на порченой девке никто не женится, представляешь? — То есть, ты ей не стал помогать, — заключает Юй Минъе. — Я целитель. И беременность — это не болезнь, которую нужно лечить, а естественный ход глупости и распутства. Вот приди она ко мне, потому что плод внутри нее погиб — я бы помог без всяких вопросов. Но это же… Уму непостижимо! — Понимаю. И где она сейчас? Инь Цзянь прикрывает, прислушиваясь к внутренней связи с рощей. — Проваливает прочь из моих владений, как я и велел. А какая тебе разница? — мнительно щурится он, спохватываясь. — Ты выгнал безоружную девицу в одиночку бродить по ночному лесу, в котором водятся дикие звери? — озадаченно хмурится принц, а в глазах его появляются искорки осуждения. — Мне нужно было ее с почестями проводить? Нашла дорогу сюда, найдет и обратную… А если съедят, то не моя забота, — Инь Цзянь кривит губы, откидываясь на постель. Он не прочь прижаться к теплому человеческому телу и, быть может, разрешить заключить себя в объятия — насколько позволит одна рука, разумеется… Наружу рвется разочарованный стон, ведь Юй Минъе, наоборот, вскакивает на ноги и кидается к своему сброшенному верхнему ханьфу, лежащему подле снятых сапог. — Я найду ее и провожу до границы, — поясняет он, неловко затягивая пояс. — Я не усну, зная о том, что совсем рядом в опасности слабая женщина, расстроенная и наверняка напуганная, к тому же беременная. И совсем неважно, каким слабостям она поддалась. — Да ты с таким благородством любой темный культ вмиг развалишь! — шипит Инь Цзянь уже закрывшейся за принцем двери. Он перебирается в центр постели и печально кивает терпеливо ждущим его решения светлячкам: оставайтесь, составьте компанию хотя бы вы. Проклятье, как же, оказывается, сложно быть вместе с кем-то…