Багровая роща

В кои-то веки Инь Цзянь не может упрекнуть свои ростки в излишней любвеобильности и публичном ее проявлении. Они уязвлены ночным происшествием так же, как и их хозяин, потому демонстрируют свое полнейшее равнодушие к лежащему рядом спящему Юй Минъе, вернувшемуся под утро. А судя по свежей царапине на его плече, еще и пресекли попытки себя умаслить — надо же, Хранитель даже и не проснулся, будучи утомленным донельзя от переживаний. Что ж, принцу повезло: потревожь он чужой сон, отправился бы пинком на тахту. Инь Цзянь соскальзывает с постели, подавляя недостойное желание растолкать соседа, чтобы ему жизнь медом не казалась, но вместо этого идет исполнять ежеутренний ритуал к подземному источнику. Если уж на ком-то срываться, то нужно быть свежим и бодрым. По возвращении он сталкивается с сонным, но внимательным взором, провожающим каждый его шаг. — Понравилась прогулка? — желчно спрашивает Инь Цзянь. — Почему мне должно было понравиться? Я просто выполнял то, что мне велит мужская честь — защищать слабых женщин, и удовольствие тут не при чем, — с достоинством отвечает Юй Минъе чуть сиплым голосом, садясь. — Откуда мне знать? Быть может, тебя наградили за мужество как это принято у распутниц. — Не стоило этого говорить, но вырвалось само собой и прозвучало невероятно жалко. Брови принца озадаченно ползут вверх — он тоже обескуражен подобным заявлением. — Что? Даже если бы мне предложили, я бы не стал принимать подобных наград! Я проводил ее до границы леса и велел поискать помощи в другом месте, только и всего. За кого ты меня принимаешь? У Инь Цзяня ответа на это нет, потому он хмуро молчит. — Ты на меня обижен за то, что оставил тебя? — прозорливо догадывается Юй Минъе. Уголок его губ ползет вверх, словно его порядком забавляет возникшая ситуация. — Так ты тоже оставляешь меня ради своих прихожан — сам вчера побежал встречать эту девицу, все бросив! Это что он себе позволяет? Претензии Хранителю выставлять?! Как смеет! Негодование делит место в душе с непрошенным восторгом. Обычно это злит неимоверно, но сейчас отчего-то все не так… — Потому что это мой долг! — не сразу находится с ответом Инь Цзянь, оправившись от возмущения. — Твой же долг — мне всячески угождать. И ты с ним не слишком-то справляешься, как я погляжу. Будешь показывать себя столь скверным образом и дальше, о руке можешь забыть, как эта пузатая девка о счастливом браке. Он обещал себе не опускаться до угроз, однако тут дело другое, ведь речь идет о еще давнем заключенном договоре, засим можно себе позволить. Вот пускай теперь Юй Минъе делает с этим, что хочет, а не только хлопает глазами — следует признать, что весьма пленительно — и… смеется? Чего тут смешного? — Меня в жизни никто не ревновал, да еще так пугающе, — восстановив дыхание, признается он, прикладывая ладонь к вздымающейся груди. — Непередаваемые ощущения. — Расскажешь о них прохожим на тракте, когда полетишь отсюда, — кривится Инь Цзянь, с трудом унимая дергающееся веко и безуспешно сгоняя охвативший его лицо румянец. — Приведи себя в порядок, чтобы не оскорблять мой взор, а то совсем стыд потерял: ходишь как босяк какой-то… — бросает он на прощание и, гордо вздернув подбородок, спешно покидает дом. — Как я могу загладить свою вину? Инь Цзянь издает тяжелый усталый вздох, скрывая мелькнувшую довольную улыбку. Однако как же невовремя принц с извинениями приполз — когда дел невпроворот! В одной из низин после обильных дождей уже давненько собралась вода и никак не желает уходить сама собой, а теперь еще и зацвела дурнопахнущим цветом. От этого нужно избавляться вперед душевных тягот, еще одно болото в Багровой роще ни к чему. — В данный момент никак, — без утайки отвечает Хранитель стоящему у него за спиной Юй Минъе. А сам хмурится, прикидывая, корням каких деревьев придется потесниться, чтобы пробурить меж ними глубинный путь до ближайшего чистого озерца. — Сделай милость, не мешайся. — А потом ты уделишь мне свое драгоценное время? — И для чего же? — Инь Цзянь искоса смотрит через плечо, с удовлетворением отмечая, что его требования относительно внешнего вида были исполнены. По мере возможностей однорукого человека, разумеется. — Я готов преподнести тебе свои стихи. — Это тебя так гулянья с девицами вдохновили? Стихи точно будут посвящены мне, а не кому-то еще? — звучит больше насмешливо, чем мнительно, и это хорошо. — Не услышишь — не узнаешь. Интригует, нечего сказать! Инь Цзянь переглядывается с булькающим месивом из земли и воды, подернутой зеленовато-белесой пленкой, и еще раз вздыхает, искреннее, чем в прошлый. Заниматься благоустройством леса — тоже его долг, от которого ему нельзя отмахиваться в пользу личных мимолетных желаний. — На закате приходи к озеру, — говорит он, взмахивая рукой, чтобы разогнать вьющихся вокруг мошек, которые считают запах цветов в волосах Хранителя более привлекательным, чем дух от пруда. — Если мне не придутся по нраву твои вирши, которые ты так расхваливаешь, то я тебя в нем заодно и прополощу. А теперь вон отсюда! Стрекотание запоздалых цикад умиротворяет, мягкая трава у берега приятно щекочет кожу, а отблески уходящего за горизонт солнца на глади воды сегодня особенно хороши. Инь Цзянь устраивается поудобнее и милостиво кивает Юй Минъе, безмолвно веля: садись и можешь приступать, я весь внимание и сгораю от нетерпения. Принц, несмотря на свое недавнее рвение продемонстрировать поэтический дар, выглядит слегка смущенным. Он, чуть помедлив, занимает предложенное место, несколько раз расправляет складки на подоле одеяния и проводит рукой по волосам, за что зарабатывает строгий взгляд и тут же прекращает. Ну в самом деле, для чего, спрашивается, его ловили в середине дня, чтобы вычесать и заплести как следует? — Начинай, — поторапливает его Инь Цзянь. Это был очень опрометчивый приказ. Когда последние алые лучи на прощанье освещают лицо Хранителя, он даже не может себе представить, какое выражение на нем застыло. Разочарование? Ужас? Веселье? Все вместе, если это возможно?.. Не то чтобы Инь Цзянь сильно удивлен, что принцу далеко до настоящих творцов, но… Если строки, посвященные Фэн У, были хотя бы вполовину так бездарны и нелепы, как то, что он сейчас услышал, то Юй Минъе очень повезло, что дева осталась в неведении. Освистала бы она его как пить дать! Сплошные повторения, никакого ритма, а некоторые метафоры и вовсе могут загнать в тупик. Взять, к примеру проклятых уток, которые всплыли откуда-то к середине речи… Далеко разогнались вы, уважаемый принц, с символом брака и семьи! А если же речь шла о настоящих птицах, то очень большой вопрос, откуда им было взяться в какой-то беседке? Глупость какая-то. На вкус Инь Цзяня, бабочки в этом значении были бы гораздо уместней. Возможно, не в рифму, но ничего бы точно не испортили… Да и в целом понять, о чем решил поведать автор в лиричной форме, так и не удалось. Если стихи посвящены прекрасному Хранителю, то где его образ? В постоянно мелькающих без всякого повода хризантемах? Что ж, это даже льстит, и большая благодарность, что обошлось без магнолий. Случались на памяти Инь Цзяня умники, которые находили в его облике нечто исключительно женское и не стеснялись об этом заявить… Неподобающе! Но так или иначе, от сих строк больше вреда, чем пользы: от них, кажется, будто даже листья повяли… Может, пока Юй Минъе прибирался в доме, нашел среди прочих вещиц бутыль с многолетним вином и, приложившись, взялся сочинять?.. А чтобы понять замысел, нужно самому выпить. Эта идея начинает казаться почти привлекательной. И что же ответить незадачливому поэту? В душе еще теплится обида за прошлую ночь и потому озвучить очевидную правду будет праведной местью… А Юй Минъе меж тем смотрит на него в ожидании оценки. С блеском в глазах и затаенной надеждой, что зрение его обманывает, и благодарного слушателя так перекосило не иначе как от восхищения. — Я ценю твои старания, — наконец с невероятным усилием сдержанно произносит Инь Цзянь. Еще днем он бы с радостью окунул принца лицом в грязь, унизив и растоптав, но к вечеру он остыл и принял нелегкое решение быть помягче. — Тебе не понравилось, — горестно стонет Юй Минъе, осознав, что рукоплесканий не последует. Он понуро опускает голову и покаянно прикрывает глаза ладонью. — Это ужасно, да? Ах, ну если он сам это признает, то уже можно не щадить его чувства! — Просто кошмарно. Ничего отвратительней в жизни не слышал, — с большим удовольствием чеканит Хранитель. — Твои наставники, наверное, на себе волосы драли от отчаяния. Знаешь, тебе стоило во время спасения Фэн У свои стихи читать — глядишь, и молния мимо бы ударила от испуга… — Эй, ну хватит! — останавливает его Юй Минъе, умилительно сводя брови и выпячивая вперед губы. — Погоди, я еще хотел сказать: если ты так же играешь на флейте, то я безмерно рад, что у тебя нет руки и мне не грозит оглохнуть! — торопливо заканчивает Инь Цзянь, пока не успел забыть столь чудную мысль. — На этом пока все, что я хотел сказать. — Вот уж спасибо. На флейте, между прочим, я играю гораздо лучше... Никто не жаловался еще... — бормочет принц, отводя взгляд, и невесело предполагает: — Значит, принести извинения у меня не получилось? — Отнюдь. После такого я точно могу быть уверен, что ни одной женщине ты не понадобишься, а если и понадобишься, то мигом отвратишь от себя, как раскроешь рот. Юй Минъе резко выдыхает, а затем шумно втягивает в себя воздух. — Ох, так значит, ты признаешь, что ревновал? — тянет он, и его лицо, до того искаженное от огорчения, озаряется радостью с каждым мигом все сильнее. Еще немного и засияет ярче месяца, что вот-вот покажется на небе! — Самую малость, — честно, по его мнению, отзывается Инь Цзянь, ведя плечами. — Я все же дорожу своим временем и вложенными силами, чтобы этим пользовался кто-то другой. И, раз уж мы об этом завели речь… Если тебе не удалось ублажить мой разум, дам тебе шанс исправиться и попытать счастья с телом. А дабы у принца не возникло больше желания уличать во всяких глупостях, отталкивается от земли и тянется вперед за поцелуем. И намерен он получить не только его — нужно наверстывать потраченную впустую на страдания минувшую ночь.