Багровая роща

— Мне в последнее время начинает казаться, будто я здесь нахожусь всю жизнь. — И в чем же это проявляется? — стараясь не выказывать слишком уж живой интерес к внезапному откровению Юй Минъе, спрашивает Инь Цзянь. Сказанные принцем слова — очередной приступ романтичности или же что-то более значимое? Прошло уже семь дней с тех пор, как он получил настой для избавления от лишних воспоминаний, и до сих пор никаких признаков его действия не наблюдалось. Будто водички попил, честное слово… Однако рисковать и увеличивать дозу из-за малейших сомнений Инь Цзянь отчаянно не хочет. В голове звучат предостережения пышной Хранительницы: «Если перестараться, то это уже будет не Страж, а сплошная стыдоба: может даже забыть, как говорить и двигаться! Хуже младенца, те хоть ползать могут, а тут уже хоть ты тресни — бревно с глазами как оно есть… Зато хранится долго». Мерзко и вместе с тем потрясающе расчетливо. — Сложно описать. Все чаще меня охватывает странное чувство: словно все, что со мной происходило там, — Юй Минъе неопределенно качает головой, явно имея в виду внешний мир, — просто дурной сон или произошло с кем-то другим. А потом я вижу свою руку… Точнее то, что от нее осталось, и понимаю, что все по-настоящему. Инь Цзяню невероятными усилиями удается сдержать торжествующую улыбку — память принца все-таки начала размываться! Как чудесная новость, лучше и придумать нельзя… Так что незачем тут жалостливые гримасы строить, если есть повод для радости. — Уже совсем скоро все будет так, как ты и мечтать не смел. — А вот Хранитель очень даже смел, раз уж кое-кто сам отказался мечтать, когда ему было предложено. Ожидаемо, лицо Юй Минъе светлеет, вмиг теряя налет мрачного уныния. Его воодушевление столь велико, что он не отказывает себе в удовольствии податься вперед вперед и коснуться губами чужой щеки. Одновременно знак благодарности и вопрос: можно ли продолжить, не отвлечет ли он своими притязаниями от важных дел? И отвечает на него отнюдь не Инь Цзянь. Болезненный стон вынуждает отпрянуть и повернуться в сторону его источника. На траве, истекая кровью из распоротого до кости бедра, лежит совсем еще юнец, даже принц по сравнению с ним — взрослый муж. Помочь бедолаге совсем несложно, но Хранитель и пальцем не пошевелит ради ублюдка, вздумавшего посягнуть на его владения, посчитав их прекрасным местом для охоты. Уж неведомо, что его сюда потянуло — жажда показать свою удаль перед друзьями или девицей, а может, какая другая придурь, но никакого значения это не имеет. И несмотря на то, что незадачливый охотник сам пал жертвой кабаньих клыков, сие его ни капли не оправдывает. Хотя бы потому, что вытаскивать стрелу из щетинистого загривка пришлось Инь Цзяню, а его точно нельзя назвать любителем пронзительных визгов и отвратительного запаха. — Что ты собираешься с ним делать? — Я бы мог исцелить его в два счета, — кривится Хранитель, — но… — Тебе не нужно оправдываться передо мной. Этот человек мог охотиться в абсолютно любом лесу и, тем не менее, выбрал Багровую рощу, — самым серьезным тоном заверяет его Юй Минъе. — Это твое право хозяина — защищать свои земли так, как считаешь нужным. Он порой непомерно благороден для наследника темного культа, но принципы Хранителя для него понятны и вполне отвечают его личным понятиям о чести. Жалости в таких случаях не место, а то так и с голым задом остаться недолго, если всех подряд прощать. — Ну тогда ты знаешь, что я с ним сделаю, — невесело усмехается Инь Цзянь, выразительно облизываясь. В более спокойное время чувство голода его бы настигло позднее, чем спустя пять неполных лун с последней трапезы, однако душевные терзания изматывают ничуть не меньше телесных. Остается надеяться, что в грядущем году они минуют Хранителя, ведь человеческая плоть для пропитания будет нужна уже не только ему, но и Стражу. — После мне тебя отнести в обитель? — услужливо предлагает Юй Минъе. Лозы на руках в предвкушении долгих объятий движутся, щекоча кожу Инь Цзяня. Об отказе не может идти и речи, потому он приподнимает уголок губ и снисходительно кивает. И чувствует себя просто потрясающе, когда погружается в сон не на сырой от крови земле, а прильнув к горячему даже сквозь одежду телу. Осень безо всякой жалости выдворяет лето, сразу же обрушивая на Багровую рощу ливни, смывающие остатки зелени. Рассчитывать на внезапное возвращение тепла не приходится, но искренне хочется верить, что зима по этому поводу не придет раньше срока — у Хранителя еще не закончены все дела. — Ты наконец созрел? Инь Цзянь закатывает глаза и предпочитает оставить Юй Минъе без глупого ответа на глупый вопрос. Ягоды в венце Хранителя налились и заалели, став по цвету близкими со сменившими окрас листьями на его теле. На его нескромное мнение, лучше он выглядит только в начале весны, в период раннего цветения. Принц был обречен стать очарованным, когда пришел именно в эту пору. Настой уже полновластно окутал человеческий разум, затенив самые нежелательные закоулки: про Дворец Темной Ночи Юй Минъе уже никаких речей не заводит, планы на жизнь среди отвергнувших его людей не строит. Просто ждет исцеления, как чего-то самого собой разумеющегося, и к своему увечью стал относиться гораздо терпимее, наконец поверив, что это лишь легкое временное неудобство, в котором нет ничего отвратительного. Юй Минъе помнит все, с чем приходится сталкиваться каждый день или о чем ему любезно не дают забыть. На днях Инь Цзянь застал его бездумно таращащимся на лежащую среди прочих вещиц собственную флейту, словно впервые ее видит. Однако спустя некоторое время принц задумчиво провел пальцами по искусно вырезанным отверстиям и чему-то улыбнулся. Неизвестно, что ему удалось выудить из памяти: какую-то мелодию или же покойную мать — в тот момент стало понятно, что в скором времени следует остановиться кромсать его изнутри. Не то чтобы Инь Цзянь сильно жаждет когда-нибудь услышать музыку в исполнении своего будущего Стража — любовь к этому виду искусства у него так и не проснулось, — но это все же та частичка Юй Минъе, которую ему бы хотелось сохранить. — Тебе не понравились мои стихи, что я пытался тебе прочитать, верно? — вдруг спрашивает принц, разрезая уютно повисшую тишину внутри дома, за стенами которого бушует непогода. — Считаешь, что я тебе наврал и на самом деле остался в восторге? — сурово вопрошает Инь Цзянь, внутренне напрягаясь. Неужели тень в разуме Юй Минъе расползлась так далеко? Это не очень хороший знак… — Нет. Просто я думаю, что готов исправить свой промах. — Оу, — не без облегчения выдыхает Хранитель, откладывая в сторону пестик, испачканный в обрывках лепестков поздних цветов — с бурной жизнью в компании смертного, охочего дарить свою пылкость, запасы масла просто испаряются! — Ну что ж, я внимательно слушаю. Обещаю ничем в тебя не швырнуть, если ты облажаешься. Строки, как это ни странно, звучат довольно приятно и совсем бездарными их назвать никак нельзя. Красивые слова, на своих местах, но при этом какие-то… безликие, что ли? Инь Цзянь не чувствует в них искренности, которой, несмотря на полное отсутствие ритма и чувства меры, он был удостоен в летнюю ночь. И, судя по всему, недоумение написано на его лице, что принц прерывается на полуслове и обескураженно произносит: — Эти стихи сами всплыли у меня в голове, будто кто-то нашептал, и я решил, что меня посетило вдохновение. А теперь я и сам понимаю, что это не так… Может, я их просто где-то слышал? Инь Цзянь знает, где. Голову можно ставить на отсечение, что это та самая проклятая любовная лирика для не менее проклятой Фэн У! Когда-то Юй Минъе отказался делиться виршами, посвященными посторонней девке, чтобы не оскорбить, теперь, счастливо об этом позабыв, таки раскрыл рот и… Если честно, нет причин быть недовольным: принц совершенно точно больше не помнит эту подлую проходимку. Но что-то все равно царапает внутри, как себя ни убеждай. — Может быть, — наконец говорит Инь Цзянь с тяжелым вздохом. — Давай впредь обойдемся вовсе без поэзии, это не твоя сильная сторона. — А какая сильная? — мигом хватается за слова Юй Минъе. В его глазах поблескивают хитрые искорки: напрашивается на похвалу, до которой он так падок. Так и чешется язык опустить его с небес на землю! — Ты потрясающим образом умеешь меня отрывать от работы. Утром нужно будет дать ему последнюю положенную каплю настоя, а пока — вернуться к прерванному занятию. Может, зима и не за горами, но ночей впереди еще достаточно. Хранитель не чувствует холода в полной мере, его реакция на мороз — лишь порозовевшие щеки и кончик носа в качестве единственных ярких пятен. Его лозы утратили большинство листьев, а оставшиеся плотно прилипли к коже, застыв темно-серым узором с едва заметными багряными проблесками. В волосах — почерневшие ягоды в окружении тонких сухих стебельков. Не самое впечатляющее зрелище. Такого мнения придерживается он один. Или же Юй Минъе беззастенчиво врет, когда находит великолепной сию безрадостную картину. Но с любом случае, Инь Цзяня беспокоит отнюдь не собственный внешний вид — его взгляд прикован к танцующим в воздухе белым точкам. Большинство снежинок тает, не долетая до земли, но упорно продолжают сыпаться с неба. — Уже пора? — словно читает его мысли принц. Как давно он стоит рядом? Достаточно, ведь на его волосах уже собрались капли стремящейся вновь замерзнуть воды. — Да. Пора с этим покончить. Что бы это ни значило.