Георгины не пахнут

      Кожа горит огнем — хоть на стенку лезь. Фингал и синяки мерзко пульсируют. Все это не позволяет провалиться в столь желанное забытье, являющееся единственным спасением и верным лекарством. Антон тихо шипит и ругается себе под нос. Приподнимается, потянувшись к бутылке. Адски хочется хотя бы мнимой мимолетной прохлады, и парень поочередно поливает пораженные каленым металлом участки. Ткань одежды намокает и липнет к ранам, остужая и успокаивая пылающие нервы. Излишне расслабившись, Шастун закатывает глаза от удовольствия, за что тут же расплачивается: больное око колет от резкого движения. С беззвучным стоном слегает обратно. Воды осталось на глоток-два максимум. Но Шаст думает, что продержится. Помнит: и в более худших состояниях кидали. А жажду он сумеет переждать — умереть все равно разрешения никто не давал. Да и ему не привыкать.       — Ничего. Перетерпим, — утешает себя Антон. — Самое страшное в полученных ожогах уже позади.       Он зажмуривается здоровым глазом, сворачивается в обнимку с пледом, стремясь изловить ускользающие грезы за хвост. Но тело мешается. Грязное, тяжелое, оно хранит в памяти отголоски того, что недавно с ним сотворили. Антон чувствует чужой вес на себе, жесткую столешницу и доски пола, упирающиеся меж лопаток и в поясницу. Чувствует железную хватку на своих запястьях и бедрах, отвратительную заполненность, что еще немного и разорвет, передавленную шею. «Ничего. Главное уснуть сейчас, а там будет легче…»

***

      Сон тревожный, гадкий, обрывистый. Его суть утекает подобно песку сквозь пальцы. Но в сознании все же оседают жуткие образы. Собственная гниющая плоть, кружащие над ней мухи, острые когти длинных паучьих лап чудовища, синие дьявольские очи, замкнутые помещения, темнота, невозможность бежать. — Нет… — шепчут иссохшие губы, — не надо… — Нет!       Шастун дергается, окончательно выпутываясь из вязкого кошмара и одеяла заодно. «Все равно принадлежишь мне!» — до сих пор стоит шипение монстра в ушах. А все раны и ссадины разом вспоминают, что ныть им положено статусом. И пленник с жалобным писком опускается на подушку. Зато, кажется, ему все-таки несут воду.              Морена приходит мрачная. Помедлив у двери, плетется к узнику. Подготовив пищу и таз для умывания, волочет стул поближе, усаживается напротив, но диалог не заводит. Хмурится, отрешенно витая в очевидно невеселых мыслях. Иногда буравит взором Антона, все так же молча. Отчего обстановка становится пугающе непривычной и неудобной. Как неловкая пауза в лифте. Падающем лифте… И когда за прошедшие полчаса Морен не роняет ни слова, Шастун не выдерживает: — Я тебя обидел вчера. Прости.       Вопреки тому как заходятся ощущение справедливости и гордость внутри. Вопреки приступам ненависти. Плевать. Шасту нужны хорошие отношения с Морен, чтобы выжить. Шасту необходимо быть послушным, чтобы не били. Ему же выгоднее общаться с Мореной и Арсом в дружеском тоне или хотя бы с уважением. Это тот редкий способ заработать здесь плюшки. Да может и Антон не прав?       Брови девушки взмывают вверх, и она насмешливо хмыкает: — На обиженных воду возят. Приняла ли Морена извинения — неясно, но из раздумий они ее вытаскивают. Она спохватывается, рассеянно похлопав по карманам, выуживает тюбик с мазью: — Лови! — Решила избавить тебя от этой красоты на лице, — вращает указательным пальцем около своей щеки. — Спасибо. — Шастун стесненно прикусывает язык. — Морен… — М? — У тебя же было что-то от ожогов?       Вколоченные дрессировкой маньяка правила оглушающе вопят в голове, перекрывая даже внутренний голос и здравый смысл. «Нельзя просить! Нельзя!» «Будешь получать только то, что заслуживаешь!» «Паскудная попрошайка, опять забыл, что ты из себя представляешь?» — Она ведь сама предложила, — бормочет узник, стараясь унять гудящий рой. — Я всего лишь уточнил. Это не считается.       — Намек понят. Никуда не уходи! — хихикнув, Мориша направляется за костылями, которые определенно видела где-то наверху. Заключенный невольно двигает закованной ногой, дзынькая цепью. — Ты опоздала с этой шуткой в тыщу лет. — Ну, соревноваться с «остроумием» Попова я не собиралась, — доносится из-за стенки.

***

      Антон заметно замыкается, особенно в сравнении со вчерашней ядовитой разговорчивостью. Не подает лишних звуков. Пялит куда-то за плечо Морен, пока та цокает с легким раздражением, проходясь по ссадинам на лице воздушными порханиями, не жалея пластырей, тонального крема и пудры. Девушка кропотливо лепит человеческие черты на расквашенном нечто.       — Ну-у?! — тянет она. Однако Шастун качает головой. Морена беспомощно раскидывает руками: — Это кому надо вообще? Шаст отчаянно вцепляется в ткань худи, позже сжимает под собой стул, на котором его разместили. Пленник знает, что сам же молил о смягчении своей горькой участи, сам же выклянчил медикаменты; и Морен видала его в разных вариациях подавленности. А от неприкосновенности тела не осталось и следа. Антон представал нагишом не только перед Арсением. И лапали его без лишних вопросов. И увечья все скрыть невозможно. Но узник боится. Иррационально, без зримых причин. Потому что раздевания не сулят ничего доброго. Стыдится каждого сантиметра себя, усвоив, что никакой симпатии к его существу быть не может. И весь он испещрен тому доказательствами. Наверное, без смущения Шастун мог бы быть гол лишь наедине с Поповым, ибо тот рассмотрел и изучил любую труднодоступную точку не только тела, но и души. А вот Морена, хоть она и хочет помочь… Нет, Антон просто не может решиться.       — Я что, как у ребенка должна искать, где болит? Вроде бы нужно что-то ответить, покуда девчонке не надокучило цацкаться с ним, но заключенный продолжает безмолвно глядеть щенячьими глазами, в коих читалась почти слезная просьба не бросать. Мориша издает досадный рык, потирая лоб: — Ну мне же стоит оценить хотя бы масштаб трагедии? Уже без глупых формальностей убийца поддевает кофту, а затем майку. — Куда ты так укутался? Двадцать пять градусов на дворе. Упрек остается риторическим.       — Ага, вот оно! Яркие пунцовые волдыри и блестящие надутые пузыри с желтоватым содержимым сразу выделяются среди давних подживших рубцов и кровоподтеков. Ткань ползет выше. Присохшая местами, намертво вросшая в мокроватую бурую корочку, она отходить не желает категорически. И Антон скулит побитой собакой. Из пары лопнувших пузырьков сочится мутноватая жидкость с аленькими прожилками. И Морена чует чуть явное отталкивающее амбре гноя и крови. Кривится, заставляя заложника испытывать вину за выставленное на обозрение уродство и сопутствующее тому отвращение.       Там же притронуться страшно. А как позволить Морен спуститься ниже? В штаны? Где свежие шрамы рисуются поверх старых целыми поколениями. И она мигом сообразит что к чему. И у Шаста доверия ни в жизнь не хватит. — Ладно, не критично. Важно, чтобы ты и после никакую дрянь себе не занес. А с этим мы справимся. Зальем все антисептиком. И таблеток тебе дам — закинешься. «Мы?» «Какое лицемерие».

***

      Шастун вздрагивает под холодными руками на травмированном боку с выступающими ребрами. — Можно, я сам дальше? Морена подозрительно косится на парня. Шуршат повязки. Тучи наблюдает, высунув язык. — Да… впрочем. Последовательность действий помнишь? Короткий кивок. И Мориша с накатившей внезапно свободой идет в бодром темпе разбираться с дневной рутиной, чтобы Марфа не застала ее по горло в делах. Только пес остается дежурить на деревенской кухне.       Антон оживляется. На цыпочках, насколько дозволяет его мобильность, облокачивается на деревянный стол, укрытый скатертью, клыпает до белой русской печи. Тучи заинтересованно приподнимает морду, ведя ушами, и даже неохотно подбирается на оккупированном им пороге, ложась куда скромнее. Заключенный воровато зыркает в дверной проем: Морена, кажется, достаточно занята. А безумная идея, червем поселившаяся в мозге, изворачивается, рыщет, проедая ходы в скудном сером веществе. Шоркает кругами. Пилит логические доводы на куски. Твердит, что пес — не помеха и Морен не просечет. И Шастун, ведомый, поддается. Реальность постепенно тлеет. И все становится похожим на видеоигру. Древнюю, с пиксельными мушками на экране. И странным термоядерным цветокором. Боль в теле меркнет, а шероховатая поверхность печи обретает идеальную гладкость, словно стекло. Шагов будто бы требуется намного больше в неожиданно длинной комнатке. Но цель — горсть кислотно-малиновых зерен, аккуратно выложенных на картонке в укромной щели за печкой, — единственное, что волнует парня. Он сгребает их прямо в ладони, наголо. С какой-то незнакомой доселе жадностью, леденящим ужасом. С откровенным коварством. «Нет. Арсений не останется безнаказанным». «И Морена, возможно, тоже». «Нужно отсыпать лишь часть, иначе запалят».       О, Антон приметил эту маленькую горку цветных гранул еще во время возни с прожженной шкурой. Как они его манили! «Это ведь Его же заповеди: за любую ошибку приходит расплата». «Это ведь в Его правилах!» «И противоречит всему, чему учила меня мама. Это не по-человечески. С людьми так не поступают». «Разве Арсений человек? Зверь, не более». «Люди с другими так не поступают». А Антон ведь хотел быть человеком. Был им когда-то. «Зуб за зуб. За тех, кого он замучал». «Или он, или тебя». «Нет! Я больше не хочу быть жертвой!» Корявые кисти роняют половину, и тремор путает карты. «Надо спрятать все это». «А после подгадать момент». «И тогда…» «Чтоб ты сдох, Арс!» Тучи лает. «Черт!!!»              — Тучи! Кого ты услыхал? Там никого нет, — расплывшись в улыбке, мурлычет Мориша. — Ну ты чего? Однако пес реагирует слабо. Встав на все четыре лапы, весьма сердито тявкает, почти подвывает на высоких нотах, когда мельком поворачивается к хозяйке. Скалится на мирно сидящего на лавке парня. Даже нарочито мирно и флегматично. — Антон, да. Что тебе не нравится? А Тучи едва ли не прыгать готов вокруг Морены, как только та пересекает порожек кухни. — Да что?! — она все еще недоуменно улыбается, изгибая брови. Замирает. Пристально взирает на пленника. Уголки губ съезжают вниз: — Выворачивай карманы. — У меня их нет, Мор… — Значит, снимай и вытряхивай шмотки! Будем как в тюрьме проверять, что ты там спиздил!       Секунда — и Морен уже сжимает пистолет. Тучи не перестает громогласно насиловать ушные перепонки. И у Шаста нет и шанса не поддаться панике. Он пойман с поличным. И определенно точно заслуживает самого жестокого исхода ситуации.       — Не надо, пожалуйста. Я сам все верну… Я буду сотрудничать. Буду сотрудничать… — повторяет, всхлипывая, и выкладывает на скатерть пригоршню крысиного яда. — Я просто хотел почувствовать себя в безопасности… Извини… — Ну не на стол же! Шастун отшатывается как ошпаренный от подлетевшей к нему Морены, отгораживается руками, крепко сомкнув веки. Но девушку, кажется, беспокоят только скатерти. — Придурок.       Она дергает ворот худи калеки на себя, встречаясь вплотную с раскрасневшимся под слоем пудры, перекошенным лицом в соплях, с крупными горошинами слез. С разбитых уст то и дело слетают предистеричные вздохи. — Слушай меня внимательно. Сейчас отправишься на веранду, на диванчик. Проревешься. Вытрешь слезы. И нацепишь наиболее милую и обворожительную ухмылочку для Марфы. И упаси тебя леший куда-нибудь деться с дивана — Тучи твою жопу отгрызет. Посыл ясен? Морене судорожно и часто кивают. — Тогда поторапливайся! У нас времени не вагон.

***

      — Мориша, а ты каталась на метро? — с любопытством спрашивает Марфа, выныривая из-за кухонной тумбы. — Случалось сколько-то раз, — кромсая овощи в корм животным, отзывается старшая. — Чаще, чем Антон? — М-м-м… Кажись, мне с ним не тягаться, да? — Не-а! — Все с вами ясно, — фыркает подруга. — И пол там сам двигается? — Огромные железные ступени, ага. Эскалатор называется, — усмехнувшись тому, как тяжело девочке дается новое сочетание букв, добавляет: — Между прочим, это чудо техники и в крупных магазинах есть. Так что ты тоже на таком каталась, просто не помнишь. — А если я не помню, надо проехать опять. Можно мне с тобой в следующий раз? Ну когда ты будешь работать. Пожалуйста-пожалуйста! Морен лихорадочно стискивает губы в тонкую линию на краткое мгновение, но сразу же тепло обещает: — Когда-нибудь обязательно.       Антон исправно поддакивает на чириканья Марфы, забывая понимать слова. Нервно расчесывает предплечья до неровных продольных царапин, на которых тут же скапливаются капельки рубина. «Что же я делаю?!» Шаст не способен сберечь себя от насильника. Не способен принять роль безропотной подстилки для маньяка. Не в состоянии отомстить за близких. И не в состоянии смириться с расправой над ними. Шаст не может навредить Марфе, а соответственно — хотя вероятно все же не одна дружба той со старшей служит движущим фактором — и Морене. А навредить Арсу — нужны силы и смелость. Возвратить прошлую жизнь невозможно. Изменить нынешнюю — тоже. Часть переломанного восприятия внушает быть тише воды, ниже травы и не давать палачу поводов. Но это не спасает. Шастун уже пробовал. Иная же часть убеждает бороться. И поебанная во всех смыслах психика буксует и топнет, как в болоте, в хаотичных метаниях разума, ищущего выход. Выдает подобные дохлые номера, чтобы не развалиться окончательно.       Отчего-то гложет стыд. Да так, что хочется на атомы расщепиться. «О каком снисходительном отношении ко мне может идти речь?» Антон повинен перед собой, перед Марфой и даже перед Мореной. На совесть также накладываются картинки с подборкой наиболее извращенных казней в истории, потому что последний урок Шастун не усвоил. Ведь Попов ненавидит повторять дважды. Ведь без рукоприкладства до Шаста действительно не доходит.       Царапины жгутся, но прекратить ковырять свою же кожу заключенный и не пытается. В стекло беспрестанно бьется застрявшая на веранде мушка. Она бесполезно водит лапками по невидимой преграде в надежде нашарить лазейку. А в углублении под окном покоятся усушенные мумии таких же, попавших в западню, насекомых. Среди скрюченных трупиков колыхаются и оторванные крылья бабочки. «Крапивница», — Антон устраивается подбородком на подоконнике. И мысль плавно переплывает в последующую: «Зачем эти усилия?»       По столешнице ляпает кружка с травяным чаем, дзинькая серебряной ложкой. Шастун отрывается от чересчур увлекательного зрелища. — Вот скотина! — Морен морщится и беспощадно хлопает непоседливую муху вафельным полотенцем. Оглушенная, та падает в зазор между подоконником и спинкой дивана. И ее навсегда поглощают тени.       — С ромашкой? — С ромашкой, — подтверждает Морена, словно бы удивившись, что заложник в принципе подал голос. Однако с беседой у них совершенно сегодня не клеится. А теперь молчание окрашивается в еще более сполошные оттенки. — Скажешь? Оба знают, подробности излишни. — По-хорошему, надо бы. Но у меня нет желания дискредитировать свою же работу. И никогда не было, честно говоря. — Я не знаю, что на меня нашло… — Нет, для оправдания в стиле «бес попутал» это нихера себе, Антоша! — заливисто смеется вдруг. — Чего ты собственно хотел добиться? Диареи у Графа? — Его смерти, — растерянно пожимает плечами Антон. Тушуется: — У меня с головой проблемы… Мне жаль. — Да уж, я заметила. И мне отныне кристально ясно, отчего ты весь синий ходишь. Шастун снова жмет плечами. — Так как ты планировал это провернуть? Притащить в качестве семок? Думаешь, Сеня бы клюнул? Хотя вряд ли, он же не голубь… Нужно что-то серьезнее. Подмешал бы в вино? Типа гвоздика плавает? Как? — Не знаю! Я не планировал. — Халтурно, Антош. Так дела не делаются. — А как бы… — Шаст непроизвольно спотыкается, но продолжает, прочистив горло: — Как бы ты его убила? В обличье Морен будто бы загорается нездоровый огонек, не предвещающий чего-то благого. Она легонько постукивает по оружию на бедре. — Быть может в лоб… Но эта штука надежнее, чем отрава для мышей. — Сомневаюсь, что у меня есть альтернативы… Наверное, ты говорила правду тогда: я не убийца как ты. У меня б не получилось. И прогибаться и обменивать это на подачки я не буду в отличии от… — пленник многозначительно прерывается. — Ты-то не здешняя их традиции перенимать. Но Морену выпад лишь забавляет: — Будешь, коли жить захочешь. А теперь кабанчиком на улицу.

***

      Собачье гавканье нарастает гулом. Тучи беснуется, рванув к воротам. Мориша чуть изумленно вскидывает брови, супится, не спеша прогуливается за псом. За забором, размеренно поскрипывая деревянными высокими колесами, притормаживает телега с гнедой лошадью. Та переминается, щиплет клевер у тропинки. — Моришка! — с задором восклицает, взмахнув рукой, мужчина с щетиной. Он вскакивает в телеге, вздымаясь над ограждением. Парень с продолговатым колоском в зубах подле тоже поднимает ладонь в приветственном жесте, придерживая вожжи. — Надо ж кого принесло. Привет, Артем. «Что ж, чего и следовало ожидать…»       Марфа разрывает стебель отцветшего одуванчика на несколько повисших хвостов. Окунает получившуюся «медузу» в ведро с водой у колодца — и все концы вмиг скручиваются в зеленые кудри. — Смотри, это магия. — Впечатляет. — Морена научила. Это тебе, — младшая протягивает второй стебель Шасту. А сама отлучается в поисках пары тоненьких палочек. Шастун делает все с точностью по инструкции, кривовато из-за своих рук, но вполне сносно — девочка одобряет его работу кивком. — Теперь нужно проткнуть сердцевинку палочкой. Вот так. Это голова, — и Марфа демонстрирует действительно симпатичную куклу на выходе. Нежно-салатовые завитушки и правда похожи на густые вьющиеся локоны в пышной прическе. — Как мы ее назовем? — А как тебе нравится? — Гхм. Принцесса Мария? — Красиво. — И обязательно надо сшить ей наряд, — указывает на грушевые листочки. — Конечно. — А у тебя будет Лесная Колдунья!       Антон согласно мастерит платье из листвы для ведьмы, не очень удачно, но старательно пробуя присобачить пояс из травинки, чтобы конструкция не развалилась. От усердия парень даже высовывает кончик языка, едва ли не потеряв бдительность. Однако баритон и смешки отвлекают от медитативного занятия. В мире Шаста людей, кроме Арса, Морен и Марфы, собственно и не существовало со времен неудавшегося побега. Того же доктора Антон больше не видел. И парню как минимум любопытно. Но на расстоянии разговор не разобрать. Однако тембры, силуэты… Спирает дыхание. И по телу шмыгают мурашки. Сырость. Тьма. Тошнотворный запах земли, картофеля, крови и испражнений. Вечно пустой желудок, свернутый в трубочку от страха. Пыль. Кажется, она и мешает в легких. Шастун кашляет, не соображая, отчего сердце вдруг так скоро стучит. И смутная тревога проскальзывает противной жабой. Наверное, Антон просто боится чужих людей. Наверное, жутко пересекаться с местными, когда известна вся подноготная. Наверное, без содрогания Шаст и не сможет уже приблизиться к физически развитому мужчине. Да и к любому мужчине. Слишком глубокий отпечаток на личность наложили пережитые события. «А Попов с Морен на пару теперь роднее некуда?» — ехидно звучит в ушах. «Нет же… Нет!»       Морена обменивается колкостями с Николаем, перебрасывается краткими новостями с Артемом. Они обсуждают что-то побочное. А ее воображаемый таймер отсчитывает секунды до того, как тема неминуемо свернет не туда, к причине их появления. К тому, что приманило их как стаю голодного воронья на падаль. Хотя отсчет, пожалуй, начался еще с утра. — Так он так у Графа и живет? — А тебе он че покоя не дает? Влюбился? Или завидно? — Было б чему завидовать. — Ну, дом у Арса просторный. — Был. Морен оборачивается на заключенного, что неотрывно таращится на их компанию. И Шастун ощущает на себе три пары глаз за раз. Моментально потупившись, всецело возвращается к Марфе и куклам.              Прибыв к заскучавшим подопечным, Мориша выглядит озадаченной, метает косые взоры с прищуром от ворот к Антону и обратно. — Друзья твои новоиспеченные. О тебе озаботиться решили, — поясняет Морен на немой вопрос заложника. И вроде бы звучит весело и безобидно, но она понижает тон, становясь даже серьезнее, чем утром: — От меня ни на шаг. — Я и не… — Вот и славно. Закрыли тему. Шасту остается разве что оторопело пожать плечами.

***

      Впрочем, за исключением не поддающегося расшифровке поведению Морен, день протекает по уже классическому сценарию. Черно-белая кошка бесшумной тенью крадется по зарослям в огороде. О чем наперебой верещат порхающие по округе пташки. Тучи галопом гонит кошку восвояси, как только унюхал бродяжку, за что и его пристыжают девчонки. Золотые лучи еще греют почву. И можно малость насладиться жизнью без наказаний и тирана.       — Тебе совсем плевать, кого убивать? Были б деньги? — грустно изрекает Антон, с пустым выражением уставившись вдаль. — А что, у тебя есть выгодное предложение? — Морена воодушевленно подсаживается рядом, брызгая соком спелой желтой груши, которую жует. — Нет. Всего-навсего хочу знать каково это. — Порой ненасытно. Иногда напряжно. Но хорошо выполненная работа всегда приносит удовлетворение, не так ли? А если есть личные причины, вдвойне приятно. — И кто угодно может заказать человека? — Ну практически. Но ты ведь «не такой», — Мориша подпирает подбородок костяшками, склонившись на бок, лукаво растягивает губы. — Как мне иначе это отпустить? Будто ты бы простила того, кто тебя фактически уничтожил. Девичьи пальцы на свободной кисти самовластно дергаются пройтись по основанию шеи, поскрести по застарелым шрамам, однако наемница подавляет порыв: — Разумеется нет. — Тогда пусть мне останутся хотя бы мечты… Будь у меня несколько пачек купюр, чисто гипотетически, ты… — и тут же боязливо поправляется. — Я понимаю, что мне не уйти никогда… — О, я бы грохнула Арсения и за даром. Он не мой любимый сосед. Только в этом и кроется загвоздка: своих убивать запрещено. У нас тут не анархия. — Мда. Если б вы еще и друг друга ели… — Мы бы закончились, верно. И не хочу развенчивать твои мечты, но что потом? — Потом? Существовать чуть спокойнее в вашем чудном обществе, в котором отныне на одного серийного маньяка меньше. — Схема безусловно супер. Однако позволь спросить, а тебе не приходило в голову, что Попов — единственное, что отделяет тебя от злых и кровожадных каннибалов? Очи заключенного расширяются, и челюсть выкатывается вперед с внезапно большим и шумным вздохом. Наемница хмыкает: аж видно, как у бедолаги закипел котелок. — Солнце садится, — констатирует она. — Поздравляю, нередко хотениям свойственно сбываться. — О чем ты? — с опаской переспрашивает Шастун, съедаемый дурным предчувствием. — А ты не заметил? Арсений не вернулся. И это только полпроблемы. По-настоящему плохо то, что по деревне разлетелись слухи, что он мертв. Зрачки калеки снуют из стороны в сторону, не задерживаясь ни на секунду, покуда мозг обрабатывает полученную информацию. — Погоди… Те двое, с лошадью, зачем они приезжали? — За тобой. Антон с трудом сглатывает нежданно вязкую слюну: — И что ты им сказала? — Сказала приходить через пару дней. Я рассчитывала, что Сеня объявится до заката, но как видишь… Что ж, кажется Марфе пора домой, — Мориша вышвыривает огрызок в траву, на окраину участка, вспрыгивает с крыльца, отряхивая ладоши. — Нет… Морена! Стой! Подожди!

***

      Рыжий свет трех из пяти лампочек в люстре контрастирует со стелющейся по столовой мгле. Ее острые угловатые линии ползут от мебели, словно зубья ощерившейся зверюги, всей своей сущностью показывающей, как она не рада гостям в сей поздний час. И Шаст уверен: этот дом не рад ему. Особенно теперь, без Попова. Да и Антон здесь только от безысходности. Все честно.       В комнате до сих пор стоит душок сильно пахнущих моющих средств. И заключенный прикрывает веки, лишь бы не зреть на злополучный стол. Не ощущать себя животным снова. А ведь оно отвратительно даже своему создателю. Ничтожество, для которого под себя не сходить — уже подвиг. Шастун и сам жаждет расплавиться лужей, чтобы забыть, каково это. Самокопания некстати пробивают на слезы.       «Это просто естественный процесс. И просто запах. Ничего такого. Видимо, Арсений не успел проветрить перед отъездом… Это не может быть целиком моя вина».       — Что происходит? — Я перестраховываюсь, вот что, — Морен переступает верхнюю ступеньку подвальной лестницы, крутя на пальце браслет наручников. — Арс заплатил за два дополнительных дня на случай, если не вернется в срок. Поэтому пока это в наших с тобой интересах. И да, можешь захватить любимую пижаму для спальных вечеринок. Мы уходим.       За окном давно сгустился беспроглядный мрак, и Мориша задергивает штору от черного ничто. Антон никогда не был у нее настолько поздно. И тело, и разум почти кричат, насколько это неправильно. Он обязан быть в своей камере. — Не думаю, что Арсений положительно отнесется к… — Думать — не твоя задача, Антоша. А про конкретно дружеские ночевки Сеня не говорил ни слова. Морен суетится, готовя постель. — Мы с тобой в Вениной спальне ляжем. Чтобы тебе кровать досталась. А я — на диван. — Это так необходимо? Кто в здравом уме станет грабить бандита до мозга костей, да еще и поехавшего? Арс сам заявлял, что я в его собственности. Вы же как-то это регулируете?! — Формально Граф заплатил разве что за твое тело. Без функционирования. И должен был тебя разделать, нравится тебе это или нет. Но хер его знает, какая муха Попова укусила, и ты остался жив! А у нас нет законов, регулирующих рабство, — это слишком бесчеловечно. Получается, царь и бог в наших краях Петр Иванович — ты принадлежишь ему. Но пока от тебя нет угрозы, ты его мало колышешь. А значит, ты достояние общественности. И кто угодно может сделать с тобой что угодно. «Кто угодно — что угодно…» «Господи, как же омерзительно это звучит!» И от одной этой фразы кружится голова. — После Вас, — Морена подталкивает пленника к койке.       Шастун ложится, запрокидывая руки к железному изголовью. И на запястьях тут же защелкиваются наручники. А Антон оказывается в полном распоряжении хладнокровной убийцы и людоедки. Гадко, еще гаже от воспоминаний. Арсений фиксировал конечности, когда было очевидно, что жертва банально не вытерпит грядущей экзекуции. И вроде ничего подобного не предстоит, но подсознанию того не докажешь. Желудок скручивается тугим узлом, а по кишкам пробирается мороз. В то время как узник пытается сконцентрироваться на любой мелочи, кроме намертво сковывающего кисти металла, Мориша выуживает плотный темный платок из шкафа, складывает вдвое и набрасывает на глаза заложнику. — Нет, стой! Мы так не договаривались! Я хочу видеть! — панически мотает тот головой. Шаста будто бы вновь оставляют один на один с беспомощностью. — А я хочу немножко приватности, — парирует девушка.       Калека безуспешно вьется, бряцая короткой цепочкой, отчего панцирная кровать глухо отрывисто воет, стуча ножками по дощатому полу. На борьбу тратится занадто кислорода. Шастун дышит чаще, но того все равно словно бы не хватает. Пульс шумит в ушах, подавляя все вокруг. И заключенному чудится, что по ребрам грудной клетки нечто бьет тараном, не меньше, и те вот-вот захрустят. А проклятая повязка точно приросла, не пропуская и крупицу света. Моргай не моргай — все одно. Может, Антон это и вовсе выдумал? Может, нет никакой Морены, ее избушки, Вениаминовой кровати? Может, Шастун все так же в подземельях, где ему положено быть? Может, Попов исполнил свои дикие обещания и ослепил непослушную тварь? Может, это все нереально? Страшно настолько сойти с ума в бетонных застенках.       «Нет. Ты справишься! — стремится угомонить полившиеся наружу фобии пленник. — Просто делай вдох, а затем выдох».       Это реальность. Вот Тучи притрагивается влажным носом у плеча и, скребнув когтями по доскам, протискивается к хозяйке, грузно заскакивает на диван, отчего пружины в обивке негодующе ворчат под лапами пса. И мрак под маской не такой уж и кромешный. А вот, если задрать шею, можно усмотреть и кусочек Морены в прощелину, где ткань не до конца прилегает к щекам. Девушка стоит спиной, стянув шорты, сворачивает в аккуратную стопку; взгромоздив колено на диван, скидывает с себя рубаху, майку, оставаясь только в хлопковых трусах, разглаживает складки на одежде. И Антон фокусируется на ней. От лопаток и шеи до самой поясницы молодая, чуть загорелая кожа пестрит уродливыми отметинами. Чем ниже, тем хуже. Местами шрамы наносились многократно с некой необузданной звериной яростью, так, что кожа сморщилась, образуя кривые стыки. Нож специально плясал не слишком глубоко по телу долгие часы, а то и сутки — это без сомнений. И вполне возможно, не один лишь нож. Есть ли взаимосвязь между лояльностью Морены каннибалам и безобразными ранами?       «А с ее все-таки великодушием в некой степени ко мне?»       И Шаст чувствует нарастающую неловкость, как если б он подслушивал чужие секреты у замочной скважины. Наверняка залившись краской, отводит взор.              — Мне здесь не комфортно. — Ну извини! У меня нет подвала. Понадобится в туалет или еще что — кричи, — Мориша клацает выключателем и забирается под одеяло, где ей в лицо тут же тыкается собачья морда, которую девчонка чмокает в нос. — Спокойной ночи. — А. И еще. Ремарка для паникеров. Если кто ночью будет шаркаться, это Тучи — не переживай. Он и запрыгнуть может… Ну, либо домовой. Что тебе больше по душе. — Очень обнадеживает, — буркает Антон.       Но мысли петляют около одного и того же. В своем крошечном, уютном, как показывала практика, мирке — по крайней мере, оный был пригоден к существованию — Шастун упустил весьма важную деталь. Нюансы собственного плачевного положения. Нет, забыть, что Шаст не ценнее бестолковой вещи, было б нелегко. Как и то, что у его жизни другой хозяин. Но вот о том, что эту самую вещь можно купить, продать, одолжить, разменять… А мнение вещи — у нее его нет. И никого не волнует, что ее сломают в конечном счете. В подвале было проще. Там имелось лишь черное и белое. Попов, постоянные попытки протянуть лишние сутки, дверь, за которой таилась надежда на освобождение. Арсений никогда не грозился поделить узника с кем-то еще. Наверху у Антона нет буквально ничего. «От Попова хотя бы известно, чего ожидать. С ним хотя бы есть правила, гарантирующие хоть что-то. Он бывает в хороших настроениях и тогда может быть добр… Он не всегда дарит сплошную боль…» — пленник уговаривает себя. И себе же не верит. Но по рукам пойти жутко. И точно хуже, чем есть. «Что со мной вытворят те мрази?» И каковы шансы?       — Ты отдашь меня им? — Да. Тому, кто быстрее припрется. — Меня убьют. — В конце концов скорее всего, — Морен отвечает, хоть это и не было вопросом. — Я не хочу умирать. — Ничем не могу помочь. — Оставь меня себе, — чуть не плача, просится Антон. — Я могу работать. Буду делать все, что прикажешь. Абсолютно все что угодно. Пожалуйста! — Антош, с тебя же нехер взять. Ты помыться самостоятельно не способен, о чем ты? А мне лишний рот кормить да содержать. — Я могу не есть. Мне раз в день или два дня будет достаточно. И я могу спать на полу или на улице, в сарае где-нибудь… Морена шелестит одеялом, явно приподнимаясь. — Если… Если все дело в выходке с ядом… Накажи меня. Я осознаю, что это заслуженно. — А давай ты проспишься и перестанешь нести чушь? — «Чушь»? Думаешь, с ним я жил как-то иначе?! Мориша, прошу! Мне много не надо. И если я должен умолять, то я умоляю! Морена вздыхает: — Я не хочу попасть из-за тебя под раздачу. Нет. И наверное, Антон даже готов ее понять.

***

      Руки затекают. Кровать, несмотря на удобство, чересчур мягкая, что впору утонуть, поскрипывает на каждое ерзанье парня. Непривычно. И все еще душно. Пронзительно громко тикают часы. Непрерывно гудит в соседней комнате холодильник. За окном гуляет ветер. Ветви слив периодами ударяют по крыше. Не то ночные птицы, не то кто хлопают крыльями, а то и вовсе некто топает по потолку. Похрапывая, сопит носом Тучи. Для обычно изолированного в бункере уха это кажется нервирующей набатной мелодией. То усиливающейся, то стихающей. Без ритма и складности. В ней все мерещатся шаги, заставляя внимательно ловить всякий шорох. Какие грезы? Да и при всем желании Антон бы не задремал не на «своем месте». Слишком небезопасно. Попов разрешал расслабиться и передохнуть, только чтобы нагрянуть с новой изощренной пыткой.       Меж стен что-то копошится, бегает. А после откровенно наглеет и словно по дереву стругает. — Морена… Морена! — зовет Шаст шепотом. — М-м? — Что это?! — Это осень… Мыши в дом лезут. А ты им карт-бланш… сегодня предоставил, — чуть несвязно бормочет она сквозь зевок. — Спи!

***

      Морена, как губка, напитывается смятенностью, которую даже на расстоянии вселяет уже тронутый нещадными годами человек. Тот, чьего пристального внимания она добилась, намеренно или не очень. Однако с последствиями столкнуться придется. Хотя, чтобы воистину спаганить судьбу девчонки, потребуется изрядно попыхтеть, в том числе и кому-то вроде Петра. «Вениамин его не боится, почему я должна? Не боится ведь?.. За себя точно нет. И за меня ему переживать не стоит». Да и Петр Иванович стал поласковее. На удивление, ни разу не посетовал за минувшую неделю, что место Морен где-то на столе среди закусок. «Ага, да. Те четверо в машине тоже были вполне щедры на теплое словцо…» А потом Морен села в тачку. И жизнь поломалась. Но то совсем другая история…       Для них всех Морена скорее развлечение. Эдакий хомяк в лабиринте, что за верные ходы получит медальку с кормом. Но кто сказал, что у Морен нет собственного азарта? Когда еще и выгоды неожиданно совпадают! Мориша выигрывает пропуск за пределы деревни и личное оружие, а Петр видит, как этим воспользоваться. И вот у девчонки сорванный поводок, отличная память и длиннющий список имен на убийство.       Либо… Либо доверять старику затея гиблая. А подопытные зверушки не живут долго. Но решение давно приняли за Морен. И назад пути нет.       — Я могу узнать, кто это будет? И почему? — одними губами спрашивает Морена вполоборота. — Для меня это тоже сюрприз. — Понятно. Пальцы с синеющими наколками ободряюще поглаживают предплечье все же совершенно маленькой девочки. Что перехватывает чужую кисть своей, стискивая покрепче, как будто банальный жест способен защитить от всего на свете. — Несправедливо, что это выпало тебе. Морен только отмахивается: «Выпало и выпало, че бубнить-то?» — Четко выполнить указания. Не самая тяжкая задачка. Чего уж? — Не просто выполнить. Тебе нужно думать так, как тебе говорят. И тогда ты будешь правдоподобна, — мужчина умолкает на время, стрельнув очами по сторонам. Склоняется к девочке, едва ли не к самому уху: — Своей головой тоже соображать не забывай. Если почуешь неладное, уходи как обсуждали. — А ты? — А я прикрою. В заварушке у тебя будет фора. Это Морена уже слышала в сотне споров о том, как поступить. — Меня нигде не ждут, Вень. Навешать аргументов и вразумить девчонку не успевают. Петр Иванович снисходит порадовать заговорщиков своим присутствием. И какого труда стоит не отшатнуться назад, вопреки резкой слабости в коленях, да сохранить непринужденную улыбочку. Которая мигом перерастает в нечто вызывающее. Мориша даже осмеливается вскинуть и растопырить в приветствии пальчики в расчете всколыхнуть душевное равновесие кому-нибудь еще.       — Готов? — беседу Петр Иванович заводит, конечно же, с близким другом, игнорируя наглый довесок. — Как пионер. — Что ж, тогда пробил час узнать, не зря ли было наше маленькое «исключение». Морен суют под нос пыльный мешок. — Всего лишь проформа, — лениво растолковывает Петр на косой взгляд и, словно нарочно задевая чувствительные корочки ран на спине, подталкивает Морен в направлении автомобиля.       Уже до надевшей на себя мешок Морены долетает старческий совет: — Хорошенько разозлись, девочка, у тебя эдак лучше получается. «Девочка» и никогда по имени. Ни по одному из них…       Мориша нетвердой ногой ступает к раскрытой дверце машины, но вместо неровного с многочисленными некрупными кочками дерна под стопой идеально гладкий паркет. Девочка сдергивает мешок, уставившись на два бездыханных тела. Мужчина и женщина. Морена наклоняется к ним, изучая поближе. Темно-вишневая лужица, набегающая из-под новоиспеченных покойников, расширяет ареал, так и норовит лизнуть белую подошву кед. А из недр скромно обставленной квартирки доносятся шлепки ударов да сдавленные рыдания с тихими призывами не то почившей матери, не то помощи, не то и вовсе скатываясь в недомолитву. Морен помнит, что творится за запертой на ключ дверью в коридоре напротив. К горлу подбирается колючий комок тошноты. Становится паршиво. Девочка пятится.       — Ты не могла вмешаться. Никак. Вмешаться — считай, пойти на самоубийство, — повторяет самой себе вполголоса. — Ты ничего не могла предотвратить.       И единственное, что имеет значение, — покинуть окутанную чужим горем квартиру как можно скорее. Пока то не поглотило всех присутствующих. Хотя вина неподъемным грузом волочется следом. Мориша дает деру через кухню, на выход. Но там же и замирает как вкопанная. Интерьер определенно не соответствует городскому жилищу. Как минимум выбивается русская печь. А обстановку Мориша узнает из тысячи. И родной дом почти моментально вызывает облегчение. Вот только тихо непомерно. Разве что выкипевший до основания чайник жалобно кряхтит с присвистом. Морен машинально выключает конфорку. Однако писк продолжает сверлом врезаться в мозг, выколупывая из того осознание: «Опоздала!»       Девушка в ужасе затыкает уши: — Нет! Я не буду переживать это опять!       Продвинуться вперед — окунуться в одно из кошмарнейших событий минувшего, испепеляющее изнутри не менее двух лет. Назад — вновь стать безвольным и немым свидетелем насилия, бессмысленность которого заставляла сжимать зубы, валяясь у порога наедине с безрассудной яростью.       Пол расходится рябью, превращается в жидкий кисель. И ноги топнут в нем, словно в болоте. Сперва по щиколотку, а после Морена погружается в него с головой, напрасно барахтаясь.       Она ворочается на диване. Льнет теснее к Тучи.       — Как тебе радио? Не утомило? — Старперское, — Морен с готовностью подползает выше к изголовью, насколько пускают бинты на всех четырех конечностях, примотанные к раме кровати. — И кроме одного канала, нихрена не ловит. Но в целом неплохо. Даже не так тухло… Подстрелил кого? — Полдюжины перепелов. — А они ведь тоже чьи-то дети, при-и-кинь! — глубокомысленно изрекает Мориша. — Ладно. Что ты еще видел? — Лосиные следы, волчьи. Бобры плотину снова соорудили, — Вениамин послушно начинает перечислять все, что встречалось за день в лесу. Морена жадно подается к рассказчику. — А еще? А то я всего-то минут пятнадцать за сегодня гуляла… — «Гуляла»? — мужчина заметно напрягается. — Да. Глазами по окну. Мне же больше нечем себя занять. Ха! Испугался? — Морен, ты бы, ровно как и я, могла принимать участие в охоте, было б стремление. — Мою охоту ты сорвал… — Ты намылилась подорвать школу! Не согласовав свою импульсивную гениальность ни с кем! — Минус разлад в коллективе. В чем сыр-бор? — Возомнила себя террористкой?! И все, чтобы пришить шайку ребятишек, на коих затаила злобу? — Я тоже ребенок! — Морена, зачем? — Потому что могу. — Нет, ты неуправляемая от слова совсем… — сокрушается старший, — и когда это станет очевидно другим, а это вопрос времени… — Перестанешь занимать мою сторону? — Я всегда на твоей стороне. Даже если ты почему-то не на ней. Мориша еле-еле разводит руками, всей натурой выказывая: «Да неужели?» — Да. В особенности сейчас… Давай так. Хоть одно адекватное умозаключение на вопрос «Чего ради?», и я тебя поддержу. Однако подопечная не торопится с ответом. — Зачем, Морен? Тебе бы стало легче? — Да не знаю я! Меня бесит брешь, что образовалась! Бесит, что ее не заполнить! А для кого-то все осталось, как прежде… И я не знаю, чем это поправить. — Есть вещи, которые нельзя исправить, стрекоза. Они уже произошли. Их можно только принять, чтобы они тебя же не изводили. Ни больше, ни меньше. — И что? Предоставить тем, кто опрокинул тебя на дно, просто жить — не тужить? Справлять праздники? Закатывать вечеринки?.. — Ты делаешь это не для них. Для себя. — Я подумаю, верить ли. — А откуда взрывчатка, сознаешься? — Не-а. Я взорву эту штуку, чисто из принципа, вот увидишь. — Как угодно. Только не веди себя будто бешеный пес. Напомнить, как они заканчивают? — Их усыпляют? — Именно. — Тогда посиди со мной еще. Я шутку придумала, заказывали? — Ну? — Что общего у моркови и лучших друзей? — И что же? — Когда их ешь, они умирают. — Детский психолог по нашей семейке плачет… — Но Вень, — личико девушки охватывает сосредоточенность. — Я вряд ли способна зажать паузу на пульте убийств вот здесь, — Морен имитирует пальцами пушку, целясь в висок.       — Я совершила нечто непоправимое. И мне нужно замести следы… — потерянно шепчет Мориша сквозь слезы, вцепившись в стан мужчины, ловя каждую нотку в родном аромате хвои, дыма и табака. — Я разберусь.       Наволочка мокнет, приставая к щеке. Нос закладывает будто при насморке. И веки вынужденно распахиваются. — Да вы издеваетесь, — шипит в темноту Морена, отчетливо ощущая, что врата владений Морфея для нее на сегодня захлопнулись. — Пс-с! Дрыхнешь? — Нет, — в тон ей откликаются с кровати рядом. — Пойдем проветримся.

***

      Ночь теплотой отличается не шибко. И Шастун потрясывается, растирая костлявые плечи ладонями, почти пританцовывает на костылях. Издает частое недовольное фырканье себе под нос. Наблюдает за сунувшейся в заначку Морен. — Чей это дом? Недостроенный, без стекол тот взирает пустыми глазницами на прибывшую разделить с ним печали двоицу. — Должен был стать нашим. С Вениамином. Но то не сбылось. А мне приятнее жить там, где его присутствие еще сохранилось. Вот стройка и стоит колом.       Убийца приглашающе протягивает руку, мол, подходи, не бойся. Сама же плюхается на перекладину лестницы, ведущей к чердаку. Жестом предлагает самокрутку. — Мне нельзя, — Шаст качает головой. — Арс будет против. — Его здесь нет. — Правила есть правила. Не надо… — Тогда просто сигарету? Ты ж курил вроде. — О, Попов меня избавил от вредной привычки. Хотя не раз потягивал их в моем присутствии… — Че это он в добродетеля заделался? — Потому что это его прерогатива: решать, что и как принесет урон моему здоровью, — тоскливо подмечает парень. — Значит, на любые способы разрядки у тебя табу? — Проще перечислить, на что для меня табу нет. Например, на «быть покорным»… …"Но то уже совершенно не для моего успокоения нервов и удовольствия…» — Выходит, последняя милость не состоялась. Ну, как знаешь… — А ты считаешь, Попов и правда пропал с концами.? В плане, он же одержимый киллер… Как? То, что Смерть по-настоящему способна прибрать ее же ушлого приспешника в свои когтистые объятия, кажется непостижимым. Арсений Попов — палач и истязатель, демон во плоти — мертв? Да нет, бред какой-то! — Он? — Мориша хихикает. — Он пенсионер и алкоголик! А бонусом сверху — бывший наркоман! Возможно, перед тобой он выстебывается и пускает пыль в глаза, но связи и авторитет подрастерял давно. — Такой же как ты? Если Морен и смутила догадка, то лишь на секунду, не более. — Да, — с усмешкой признает она. — У нас это — повсеместная проблема. Работенка-то нервная и не всегда чистая. — Но легче, наверное, чем честная жизнь… — Естественно. Сколько веселья! — И отчего ж мы торчим в поле под утро? Лица тех, кого ты замучила, снятся? Неужели мешают? — тупое отчаяние и пробирающая стылость придают злостной горечи фразам. — Разве что тем, что нельзя их еще и катком размазать. Предпочтительно заживо. Предпочтительно некоторых. — И что с тобой не так? — А тебе-то с того что? — Интересно, кто тебя так обидел. — Гм. Нашлись глупцы и смельчаки однажды… И тебе не надо стараться тронуть меня за душу. — Как будто мне что-то остается. Морена понимающе кивает. — Марфа будет скучать, если это тебя утешит. Сообщишь, что покидаешь сию прекрасную деревушку, что тебя отпустили к семье. В твою Москву. — Как с кроликами? Не на мясницкий стол, а в счастливое будущее? — Так точно. Только убедительно. Чтобы сам поверил в то, что несешь. — Конечно…       Взгляд мальчишки как-то грустно блестит, блуждает в направлении еле различимого в сумраке леса. — Не пойми неправильно, мне не жалко тебя на все четыре стороны отправить. Но ты ведь, если выберешься, в ментовку стуканешь. И что тогда прикажешь делать мне? Марфе? Ольге? Бабуле Нюре? А если не выберешься, то это — как будто голодная смерть. Шило на мыло! — Или, возможно, «удачный» прошлый раз научил меня никому не жаловаться. Арсений позаботился, чтобы до меня дошло, можешь быть уверена. — Ой, — цыкает убийца. — Как ни коснись, все вы так говорите… Гляди! Мориша резко подрывается, едва не перекулившись назад с лестницы, тычет пальцем: — Звезда упала! — Где? — Антон тоже обращается к иссиня-черному небосводу, безрезультатно шаря очами. — Да вон, там! Левее Большой медведицы. Желание что ли придумать? О-о! Еще одна! — Да! Короткая мимолетная вспышка, как мелкая царапина на полотне ночи. Тут же затянувшаяся, как только ее полоснули. Мда, не то что раны нанесенные маньяком, что останутся с Шастом навечно.       Желания — то, что стоит в списке запретов. Однако сегодня случай особый. Старый наивный Антон, верующий во всякую чепуху по типу справедливости и мира во всем мире, наверняка бы загадал попасть домой. И свято бы ждал, пока чудо исполнится. Хотя просить о чем-то камень, сгорающий в атмосфере, равносильно тому, что умолять Арсения, — ни у того, ни у другого нет чувств. И оба они равнодушны и глухи. Поэтому нынешний Антон действует практичнее: «Ну же, Арс, сделай хоть что-нибудь хорошее раз в жизни! Не будь совсем уебком, пожалуйста, вернись!»

***

      Размытая серость с точкой света. Ее неровные белесые лучи, как у кривой звезды. Мерцают, раздваиваются, тянутся трепеща. И… пропадают. Все пропадает.       Опять серость. Опять проблеск. Где-то там наверху. Куда не добраться со дна колодца. А на дне что-то тяжелое, обволакивающее убаюкивает, прибивает веки к центру земли гравитацией. Ну как тут не поддаться?       Абсолютное ничто. Без вкуса, цвета, текстуры и запаха. Без понятия верх, низ, право и лево. Нет ни холода, ни тепла. Ничего нет. Даже тебя самого. А дальше обещают только покой. Чересчур заманчиво, чтобы не согласиться.       Но ощущения прокрадываются сквозь мыльный пузырь пустоты. Лопают его словно иголкой. Для начала в конечностях отдает легким покалыванием, а в ушах поднимается звон. Белый шум, а далеко-далеко на фоне капает вода. В глазах проясняется. Выемки и кратеры бетонных стен обретают точность очертаний. Кое-где зеленеет мох. Под телом нечто упругое, влажное. В кости тянет холодом. Однако чем-либо ниже шеи не пошевелить. Голова как-то неправильно вывернута. Туловище будто свернуто совершенно отдельно и автономно. Напрячь шею нечеловечески страшно. Одно неловкое движение, и продолговатый мозг потеряет связь со спинным, отключая сердцебиение и дыхание.       «Что произошло?»       Арсений осторожно, по миллиметру сменяет угол обзора — чудится, позвонки с невесомой щекоткой смещаются на свои законные позиции.       «Ах, да… Тряхнули стариной…»       «Тряхну-ули-и. Что, утопил навыки в спирте, Сюша-а?», — подхватывает смеясь заливистый голосок в потемках сознания. Шарк-шарк — плетутся ботинки. Их носок поддевает острый камешек, заставляя тот пропрыгать в яму, куда угодил Попов.       — Доброе утро, дорогой! — необычайно празднично объявляет Лора, возвышаясь над пострадавшим. — Ну что ты за человек, а? — еле ворочая языком, хрипит Граф. — Дай хоть умереть спокойно. — Кажется, это называется и в горе, и в радости, любимый. — Нет. Проваливай.       Некогда ухоженные волосы девушки сбились в нечесанные лохмы, слипшиеся в жирной жиже, частично выпавшие. Они пристают к одежде, от которой шманит горючим так, что вкус топлива скапливается во рту. Кожаная куртка и брюки по фигуре — то, что Она избрала на самое беспощадное свое преступление. Чтобы всадить не нож в спину, а целый двуручный клинок. Ее обугленная до черноты кожа. Запекшийся, словно яблоко с медом и корицей в печи, глаз.       Лора чувствует отвращение. — Неприятно лицезреть, чего ты добился? Понимаю. Она закатывает глаза, дернув плечами. Мгновенно преображается, представляясь в излюбленном алом платье и замшевых туфлях. Что так неуместно в бардаке кругом. — Ты ведь слукавишь, если заявишь, что не одиноко. И Арс взаправду очень и очень не против, чтобы она посидела рядом. Пусть скрасит конец. А тот маячит вплотную, дышит в затылок, вздымая волоски дыбом. По логике вещей Графу, пожалуй, положенно испытывать разочарование или наоборот больное облегчение, что бой длиною в жизнь подошел к завершению. Но на сердце нет ни того, ни другого. Даже свирепое вечно жаждущее крови чудище в нем смиренно притихло, не требуя себе новых подношений из обреченных. Воспоминания, питавшие тушку убийцы столь много лет, испаряются во что-то смазанное, вопреки тому, что пора подводить итоги. И умиротворением не пахнет. Вот так, почти полтинник отжил, а вспомнить будто бы нечего. Где-то глубоко, годы и годы назад, Арс был счастлив. Была семья: любящая жена, дочь, друзья, верный напарник; в период жизнь без криминала. Да что толку, если сохранить того не удалось? Говорят, время лечит. Но Попову дозировку никто не назначил. Рана, может, и стянулась по краям, стала меньше, но не зажила совсем. Напротив: загноилась, отравляя рассудок и душу. И Арсений не знает, куда двигаться. Вперед? Обратно? В никуда? Вроде свезло: не разбился, котелок варит. А мир все такой же графитово-серый, как своды завода над киллером. И ныне жертвам можно позавидовать: они цеплялись за каждый лишний вдох. А Арс что? Арс остро чувствует отсутствие смысла. Было там что-то зеленоглазое с пшеничными кучеряшками, занимательное… Но что это? Всего-то мираж.       На приближающийся визг мотора Лора реагирует первая. Вздымается с крупного обломка блока, на котором сидела. Ее зрачки мечутся, покуда их обладательница прислушивается к происходящему на этаже. Граф же, напротив — до глубины души безразличен. — Арсюш, нужно вставать. Вряд ли это друзья. Но Попов молчит. — Арс! Это более, чем срочно! Пожалуйста… — Зачем? Мне вряд ли есть куда спешить. — А как же дом? — И что он? Там пусто. — Нет-нет. Мы столько всего сделали… — И это конец. Я устал, Лора. — Ты не можешь сдаться. Мы не можем вот так проиграть! Мы что зря боролись?! Где наш пистолет?       Кто знал, что призрака можно поставить в недоумение? И что-то в этом приятно греет. — Ты совсем как живая… — Что? Нет. Не надо. Сюш, я подожду. У меня же времени… Где пистолет? — Наверху, полагаю. — Ладно, мы уйдем вниз. Опасно и со стилем — все по классике. Давай, ради меня, если себя не жаль… Нельзя же лежать здесь на трупе, пока вы оба не сгниете, ну! Девушка кивает на два распластаных тела. — Там, дома тебя же не будет. Так какой в нем смысл. — Граф, Вы просто отвратительно капризный ребенок! — Лора топает каблуком со всей досадой. — Подари мне причину. Хотя бы одну. В лике девушки проступают морщинки, и брови сводятся к переносице. Веки сощуриваются. И видение наконец роняет: — А как же Антон? Ответственность за тех, кого мы приручили? Это все-таки навсегда. Антон… Ушастое, подкупающее непосредственностью создание с забавной родинкой на кончике носа, негромкими стонами в войлок матраса, ангельскими вскриками и самыми чистыми, как лед в горах, слезами с непередаваемой сластью, если их слизать. Ну разве Арсений может уступить свое приобретение кому-то другому? Тоша ведь такой нежный и чувствительный. — Лисья уловка. — И тем не менее, каковы у щенка шансы на существование, подохни ты здесь? Арсений вздыхает, собирается с силами и, облокачиваясь на окоченевшего здорового мужчину, приподнимается.       — Да чтоб вас всех!..