Георгины не пахнут

      На сетчатке глаз покалывает от острых несуществующих песчинок. Которая ночь без полноценного сна? Антон сбился со счета. Что ж, вероятно, сегодня она станет последней. Как и этот день.       «Мой последний день на Земле?» А ведь Шаст столько всего не успел и никогда не успеет. Непростительно часто откладывал на потом мечты, планы. Кто ж знал, что мечтать будет не о чем? Как много «более подходящих» моментов так и не наступило? Сколько прекрасных удивительных городов Шастун так и не увидел? Сколько потрясающих сознание людских строений и творений природы не посетил? И Антону бесконечно жаль прошлого себя, умершего так внезапно и рано; отжившего всего четверть века, что это в сравнении с положенным? Не имевшего и возможности попрощаться с теми, кто был близок. Не сумевшего примириться с родной матерью до ее ухода. И почему Шасту казалось, что времени немерено? Такое роковое заблуждение.       А ныне мужества не хватает даже на то, чтобы помнить, как произошло то, что произошло. Хотя пленник уверен: Арс не раз глумливо расписывал все до малейших подробностей, приводя неопровержимые доказательства. И мучителю было, что смаковать. Однако память упорно отказывалась хранить детали, оставив лишь лысую заметку: «Ее больше нет. Ты виноват».       И Антон корит себя за это кощунство. Как будто и здесь он опустился до предательства в силу своей безответственности и слабохарактерности. И больно теперь смотреть правде в лицо.        А как только судьба-чертовка распахнула непрозревшему парнишке веки на постижение принципа «живи и радуйся мелочам, чтобы не свихнуться», все вновь пытается пойти по пизде. «Это проклятие? Быть может, зря я не позолотил ручку той цыганке с районного рынка лет пять назад?» — Обидчивая женщина, — бормочет под нос Антон. — Неспроста волос выдрала…       Дверь тихонько стукается о косяк, брякнув железным засовом. И Шастун слышит несмелые шаги. На веранде, в кухне. Ближе и ближе. Кто-то крадется. Антон перестает дышать. Весь замирает, стремясь притвориться мертвым. Сквозь повязку не разглядеть ничего. А оно надвигается.       «Где же Морена, когда она так нужна?!» Чудится, что у узника даже мысли громкие. А его никак не должны найти. «Ага! Двухметровое тело, прикованное к кровати, так сложно обнаружить! Браво, Антоша!» — Да тише! Тише ты!.. — одними губами ругается на собственную же дырявую голову заключенный.       Он знает, что обязан выжить. Что это возможно. И если блага и высоты мира более не доступны, то Шаст согласен хотя бы на их объедки и низины. Он не хочет исчезать. Даже при всем своем существовании канальной крысы. Слишком рано. Антон хочет узреть еще хотя бы те крохи в ограниченной вселенной, что ему позволены.       Некто склоняется у изголовья — воздух прокатывается шевелением по коже. Морена хитро прищуривается, подавляя улыбку. Опускается в аккурат на уровень, где предположительно располагается замотанное ухо заложника. И-и…       — ВСТАВАЙ, СТРАНА ОГРОМНАЯ!!! Сдергивает повязку.       Девчонке предстает ошалевшая физиономия пленника со вставшим сердцем и нервным тиком. — Видел бы ты, как тебя скукурузило! — смеется девушка. — Психованная, — удостаивает ее диагнозом Антон спустя десяток секунд, как отмирает, на каком-то змеином языке, почти сквозь зубы, которым повезло. — Ну-ну. Я сама с собой не болтаю. И Шаст лишь бессильно сверлит наемницу сквозь щели век, пока глаза привыкают к тусклой серости спальни. А Мориша уже тянется к наручникам, и в уголках ее губ пляшут все те же бесенята.       — У меня дурные новости, — делится Морен, отстегивая тощие запястья. «Ну да, как будто касательно меня хоть раз бывало по-другому». — Я была в поместье. Замок выкорчевали. Шастун приподнимает брови, словно говоря: «И что?», растирая затекшие кисти. — Кто-то явно точит на тебя зуб, раз ты понадобился ему среди ночи в глухом особняке, запертом на все обороты. И Мориша тотчас добавляет, когда инвалид выражает тревогу: — Но есть и положительный момент: мы не зря поосторожничали. — Это буквально одна и та же отвратительная новость. — Как посмотреть. А ты пессимист, да? Калека неутешительно вздыхает.       Подъем естественно произошел ни свет ни заря, и любое частичное недовольство сопровождалось Морениным: «А что ты думал, в сказку попал? Маня ждать не будет. И кроли тоже».       Неловкая попытка сесть, и первым на смену одеревеневшим мышцам приходит тупое, липкое натяжение на ляжках. Пленник невольно ахает сквозь зубы. Штанины за ночь присохли к ожогам, и теперь при малейшем движении ткань отдирала едва затянувшуюся кожу. Знакомые до тошноты этапы: мокрые раны, потом корки, потом эти адские мучения, когда кусок тряпки и плоть срастаются в единое целое. Под бинтами дела обстояли лучше, но тоже лишь до первой перевязки. «Хорошо, если все не закончится сепсисом… — хмуро размышляет Антон. — Хотя по сути еще легко отделался…»       Ведь за реальную попытку побега он заслуживал наказания куда серьезнее. И гнев Попова был весьма обоснован. Авось Арсений даже пожалел свою никудышную игрушку. А это — уже сущие пустяки, кои Шаст миллион раз претерпевал. Все равно на нем все заживет, как на собаке. Проходили. И пленник ощущает укол сомнительной благодарности.       — Нет-нет, этого не может быть. Он сделал мне больно еще до этого, — осаживает сумятицу в черепной коробчонке Шастун. «Но ты же сам сказал ему «Нет!», понимая, чем это чревато». «Да-да. Наиболее глупое, что можно кричать в борьбе с ветряными мельницами». «Насилие и побои — это мельницы?» С каких пор неправильное кажется абсолютно правильным? Или наоборот? Впрочем, пока Антон отчаянно нуждается в защите, то совершенно не важно. Он решит позже.

***

      — А мы будем приезжать в гости к Антону? А он к нам? А почему ему нельзя задержаться? Хотя бы на чуть-чуть? Мы пазл недособирали. И я столько всего придумала… Арсений Сергеевич что, хочет выгнать Тошу? Они поэтому поссорились? — эти и еще воз и маленькая тележка вопросов неумолимо сыпятся на Морену с самого утра, и разум постепенно начинает трещать. — Конечно, если нас пригласят, поедем в гости. Мориша косится на заключенного, призывая что-то родить на слова девочки, но Шастун выбирает безучастие. Более того, Морен на миг мерещится, как тот выгибает бровь: «Не-е-ет, не помогаешь — справляйся без меня». — А мой день рождения?.. Антон же не пропустит? — Минутку в такой день он точно найдет, не волнуйся. Мы ему маякнем. И Мориша действительно почти справляется, периодами сжимая кулаки успокоения ради. Откровенно врать младшей паршиво. Все же друзей-одногодок под боком той не хватало, и она тянулась к фигурам старше со всей детской искренностью. Да и что истину таить? У Марфы имелись отличия, столь ненавистные людям от млада до велика. Мелюзга способна на жестокость, Морен знавала не понаслышке.

***

      В брусчатую мостовую упираются косые лучи, щедро крася золотом все вокруг в предзакатный час. Людей на улице толпы, что немудрено: выходной, весна, долгожданное тепло. Затеряться легко. Арсений поправляет настырно заслоняющую обзор прядь, выбившуюся из роскошной копны на голове. И ту вмиг подхватывает, приглаживая, мягкий ветерок, сквозь расстегнутую куртку забирается под рубашку. Ненавидя опоздания, Попов явился заблаговременно. Но по этому поводу нет и капли жалости. Через накладывающийся поверх гул машин отчетливо различается щебет птиц в сквере по соседству. Переливаются полутонами ноты, слетающие с терзаемых уличными музыкантами струн. Облака кучкуются на северо-западе, обещая позже дать нежно-розовый цвет. С наклонов крыш и окон вычурных зданий культурной столицы стекает жидкая медь. И не атрофированное еще чувство прекрасного копошится в юной груди, заставляя душу ликовать, а ребра вздыматься чаще, глотая сладкое поветрие.       Попов сверяется с часами на запястье: информатор прибудет через пару минут. Отводя взор, наемник пересекается с мазнувшими из-под ресниц очами особы в пальто нараспашку. Его подол струится шлейфом по-французски непринужденно. А может быть на эту мысль обманчиво наталкивает бордовый берет, примявший короткие завитые локоны, сдвинутый к уху. Незнакомка стоит в гуще плавно проплывающего потока отдыхающих. Однако несмотря на многолюдность держится она ото всех порознь. Будто бы и нет никого, а пешеходка и вовсе пуста. Настолько отстраненная под грузом тяжких дум, что кажется, женщина очень далеко отсюда. И это побуждает скучающий разум задаваться вопросом: что за тайна ее гложет? И пристальное, едва ли умещающееся в рамки приличия внимание не остается без отклика. Губы в кирпичной помаде трогает улыбка. Зрачки перестают расфокусировано цепляться за горизонт. Незнакомка словно бы встряхивается, воспряв ото сна. И как не бывало того наваждения.       Заговорить она решается первая: — Красиво, не правда ли? Арсений оглядывается на художника с мольбертом, наверняка притащившегося в живописное место за вдохновением. Но увы и ах, на личный вкус киллера, оно его не настигло. — Здорово, если человеку нравится… — А Вам нет? — По мне похоже на ничто не отражающую мазню. И сдается, один мой далекий от рисования друг мог бы наваять подобное минут за пять, если выражаться честно. — Тогда подведу умозаключение, что минимализм и отсутствие деталей не для Вас. — А Вы? Подмечаете какие-то хитроумные смыслы? — Вовсе нет. Кое в чем Вы совершенно правы: полотно не нашептывает нам избыток метафор. Оно равно самому себе и значит то, что значит. — И что же? Незнакомка сужает веки, чуть склонив голову набок, позволяя поглотить всю свою сосредоточенность (и, кажется, душу) бежевым, молочным, оттенка залитой кофе салфеткой мазкам с размашистыми черными недофигурами и полосами, что непрестанным процессом складываются в слова и образы, говорят: — Чистоту, стерильность, пустоту, возможно, покой. Но последний я не испытываю. Смотришь и остаешься наедине с собой… Впрочем, кто сказал, что искусство должно отражать реальность? В конце концов, оно дано нам, чтобы не умереть от истины. — Вот это красиво. — Ох, это не я. Это Ницше, — скромно открещивается девушка. — Я всего-то солидарна. Ветер колышет волосы — и Попов улавливает цветочные примеси ее духов с чем-то древесным.       В нос бьет затхлая сырость. Ноги промокли насквозь. Арс волочется, хватаясь за склизкую стену бункера, отчего на руках остается липкая жижа. Сомнительная, но все же удача — ту не лицезреть. Фонарь безвозвратно просран. И полагаться приходится лишь на осязание. Глаза неимоверно сложно держать открытыми. Но Арсений боится провалиться в забытье, перепутать явь и бессвязный плод фантазий, что подсовывает мозг. Потому что, свались наемник в вонючую воду без сил — второго дыхания навряд ли хватит, чтобы встать. Надо идти до конца. А где тот, если не видно ни зги? Наверху звучат шаги. А Попов перебирает конечностями слишком медленно. И у Арса есть только шаткая надежда, что спутиться сюда додумаются не сразу. Ухо распухло до невероятных объемов. Боль стягивается со всей черепной коробки в левую часть. Клонит на бок, перевешивает к земле. Что не придает балансировки. Правая рука скрюченная, прижата к телу. Ноет, отзываясь на каждый камень, кирпич или железяку под подошвами. И тревожить ее себе дороже. Арсений как неупокоенный зомби. И рычит почти так же от злобы и ран. Но уперто бредет вперед, движимый одной зеленоокой целью.

***

      — Так-так-так!.. Уж кого я сегодня не рассчитывала увидеть! Всякое напряжение, скопившееся электричеством в промежутке от хлопка калитки до появления гостя на пороге, покидает тело девушки. Пальцы на металлическом корпусе пистолета расслабляются. Стычки не наклевывается. До поры до времени… — Куда ты его отправила? — грозно стартует с главного Позов. — Кого? — Морен обводит помещение взором. — У меня все дома. — Попова! Дурой не прикидывайся! — Он вроде сам себе хозяин… Ума не приложу, чем я могу быть полезна? Морена чуть пятится под недобрым напором доктора глубже в сени, впуская внутрь, но не дальше прохода на кухню, где за спиной девчушки притаились, пригрев уши, двое. Кто с ужасом, кто с любопытством. — Довольно. Игры кончились, Мориша. И беседы «по-хорошему» тоже. Люди судачат: Арс погиб. — М-да-а, не шутки, соболезную, — наемница выдерживает трагическую паузу. — Но вопрос прежний. — Ты… — отвлекшись, Позов сердито зыркает за плечо Мориши на забившегося в угол у печи душевного инвалида.        Хотя с момента их последней встречи Антон на первый взгляд осознает события и ориентируется в пространстве. Да и в целом имеет меньше общего с мертвецом. Зеленоватые зенки, выпученные в панике со слегка нездоровым блеском — как стекляшки у куклы, но их уже не заволакивает мутной пленкой психоза. Цвет лица также выровнялся до человеческого, а не землисто-серого. Острые черты смягчились. Что удивительно, Шастун стоит. Да, на костылях, трясется, кое-как, но стоит. Не капает слюной до пупа от галоперидола. Одетый, и не в какую-то старую рвань, а по писку моды. А ведь у Позова не было сомнений, что юный узник увянет и иссохнет задолго до наступления сентября, будь тому причиной голод или доводившие до края сумасшествия экзекуции. В прошлый раз, вон, Шаст ложку самостоятельно держать не мог, не то что с матраса подняться. Однако вот она осень, и вот Шастун, что ускользнул от смерти тараканом в ядерную зиму. И даже подобие щек наел. По крайней мере, те больше не вваливались как у выжатой мумии. В синяках, напуганный, все еще костлявый, но заложник здесь. А наиближайший друг Димы по слухам червей кормит. Из-за Антона. Из-за придатка, прочухавшего, как просто паразитировать на зыбком рассудке одинокого киллера.       Позов пошатывается в сторону затаившейся жертвы, поддавшись забурлившим эмоциям. Однако Морена небрежным жестом ноги преграждает путь, занимая собой весь проем, оперевшись на него. — Ты пожаловал рановато. — А мне сдается, я припозднился. Паразит должен был молчком сгнить под полом и не доставлять проблем. Давно стоило дать ему умереть, — сквозь зубы процедил доктор. — Не то ли ты лепетал у Арса? Шастун стыдливо тупится, склоняет шею, словно нашел у носков кроссовок нечто невероятно занятное. Притворяется, что не расслышал.       Дистанция меж людоедами критически сокращается. Будь Позов ростом значительно выше — во всю бы уже нависал над девушкой. И незамеченным то не остается. Лохматая шерстяная махина материализуется как из ниоткуда, обнажая длинные клыки. Отлично чувствуя настроения местных обитателей, Тучи протискивается к хозяйке, готовый отвести любой удар. И видно, как ему не терпится подорваться, как он вздымает передние лапы словно перед прыжком.        — И че ж ты не уследил за другом-то? Резкое движение со стороны «гостя». Пес щелкает пастью. — Сидеть! — гаркает Морена. Антон и Тучи, оба плюхаются на пятые точки согласно команде. Последний, разве что, так и кривит предупреждающе верхнюю губу. Утробно рычит. Нешумно, вполголоса, но от этих звуковых вибраций, кажется, вот-вот и стены дрогнут. Марфа замирает.        Позов, протянувший было руку к предплечью девушки, зависает. — Я бы не советовала. — Как и я бы не советовал тебе портить отношения с врачом. — И что ты, сопли мне не станешь во время простуды подтирать? Хотя Морена и сама прекрасно осознает, что кривит душой. Собачится с шоблой придурков — это одно, поцапаться с единственным хирургом на селе — совсем другое. Да и откровенно, Морен не собиралась всерьез вставать поперек горла никому из. «А это что? Старый товарищ и новый враг? Получите, распишитесь. Господа! Среди вас пополнение! Так что ли?..» Очередь Морены клацать челюстью. — Не знаю, какой вклад внести. Могу на поминки скинуться. Не? Не катит? Существеннее помочь удастся вряд ли. Или… Хочешь, забирай его? — безразлично махнув на пленника, идет на уступки наемница. — Я, вообще, за хер собачий вписываюсь?! — Антон в больницу поедет? — удивленно переспрашивает Марфа. — С дядей Димой? — Гхм, — полусмешок полунервный выдох, и Морена манит ребенка пальчиком: — Могу я тебя попросить о бесценной для нас миссии? — чмокает в макушку. — Проверь, пожалуйста, ничего ли там Маня не утворила за баней? Не свалила в чужой огород? Из окна не углядеть.

      — Детей мне шугаете… Так. На чем мы остановились? — На том, что я не за ним пришел. — Я не знаю, где Попов, ладно?! Он не шлет мне открытки! А может, он и вообще уже не с нами! — Ты чушь мне не мели! Я чувствую, что ему нужна помощь. И мне известно, что вы двое неплохо спутались. У Арса не так много связей. С тебя очевидно была наводка. — Жаль, что не «наПиво». Проставиться было бы все еще проще. — Морена, это последний шанс остаться на хорошей ноте. Вениамин был человеком славным. И ты не настолько дрянь, как треплются. Я не горю желанием поступать относительно тебя недостойно. — Да-да, почти трогательно. Спасибо за анализ, — бубнит Мориша, но уже без прежнего категоричного сопротивления в словах. — Глупо ведь было бы умереть на операционном столе от потери крови? Всяко ж бывает… Мало ли что. Я не потеряю друга еще раз. И в жизни не поверю, что у тебя нет догадок, где его искать. Твоя задача находить людей. Блестни! Вот тебе повод. — Тоже скажешь сразу… Видишь ли, ситуация непростая. Твоему шизоватому дружочку-пирожочку взбрело в башку, что кокнуть в одиночку того, кто скрывался во всеоружии, в обмен на это, — кивает на Антона, — грандиозная идея. Каких сведений ты от меня ожидаешь? Адрес захоронения? Мне обрубили сообщение снаружи. Я «не выездная» уже как пару месяцев. И все, что я могу предоставить, — это предположение с чего начать. — Значит, тебе лучше начать сейчас. — Что? Мне? — Именно. Раньше приступишь — раньше закончишь. — Он же твой брат по оружию? Не мой. — Да. Но я не могу бегать за ним всю жизнь задницу прикрывать и по первому зову бросать все личные дела. Мальчик-то взрослый. А мне роженицу в Чисти надо караулить. Срок подходит… Да и из нас двоих следопыт — ты, а не я. Морена хмыкает, но производит нечто похожее на кивание. — Я не работаю задаром. — Сочтемся, значит. — С полной предоплатой — раз. Два — я ничего не обещаю: ты же понимаешь, он не на прогулку уехал… Три — помоги мне выбраться. — Ладно. Организуем тебе трансфер, до цивилизации придумаем, как подбросить. Встречаемся через сорок минут. До границы вместе поедем, там разделимся, чтобы проскочить. — А с этим что? Присмотришь? С дерьмом сожрут ведь. Позов вскидывает взор на пленника. — А вот это уже не моя головная боль. Морена цокает, но не настаивает. — И Поз, ты же осознаешь, что будешь должен мне услугу? — мрачно бросает она в след. — Этот геморрой никому не упал. Хоть за деньги, хоть без. Позов оборачивается: — Разберемся.

***

      — Быстрее-быстрее! Прохлаждаться некогда! — подгоняет калеку наемница с ребенком на руках. Запыхавшись, она подсаживает сползающую девочку выше. — Вроде в сумме три ноги, а плетешься как улитка! — Это не эквивалентно… — бурчит Антон, но скорости к отчаянным стараниям прибавляет. Хотя покорябанное бедро уже противно пульсирует. — Я и говорю. Не четыре. — А мама выставила за дверь улитку, которую мы поселили в банке. Сказала ей не место на тумбочке, — встревает Марфа. — А я даже имя ей дала. И огурцов покрошила. Выходит, Лиля теперь бездомная. — Думаю Лиля кайфует в саду, несомненно. — А как же птицы? — Она взрослая улитка — знает, что делать… Слышал, Антоша? Молись, чтобы тебя приняли! Ибо, если нет, я поставлю на успехи Лили, а не твои. И поторапливайся! Однако Шасту кажется, что слизняк с ракушкой абсолютно точно полезнее, чем он. Как минимум доставляет меньше хлопот. «Вот бы и мне подобие конуры за плечами, куда можно было б беспрепятственно спрятаться…»

***

      — Рене Магритт, например, в серии «Вероломство образов» явил миру трубку и подписал на французском, что это не трубка. И ведь не солгал. Надпись фактически верна. Сам же он предлагал усомнившимся набить ее табаком, что по сути своей невозможно. — И зачем же? — Задать вопрос: что это? Изображение, форма, идея, набор букв. «Трубка»! И мы все представляем что-то не идентичное. Что-то свое. Получается, живем в иллюзиях. Это нам и жаждут подчеркнуть. — Необычно, — делает вывод Арсений. А еще в уме выводится, что все это глупости. Трубка, не трубка. Ему приказали: «Подай! Отними! Стереги! Выбрось!» — он исполнил. К чему эта куча ненужных уточнений и нематериальных подробностей? Попова не учили по сто раз обгладывать смыслы да философствовать. Так можно и пулю схлопотать. Однако любознательную натуру странные речи женщины, которой призвано было бы уродиться какой графиней из прошлого века, тешат. И Арсений даже допускает возвращение на досуге к этой малопривычной пище для размышлений. — Выходит, шедевры — это про наполнение? — А не про ручной труд. — А Вы, похоже, искусствовед? — На жалость нет. Просто чуть сведущий ценитель. — Незнакомка протягивает руку: — Вам, кажется, пора.       Ноги заплетаются, напарываются на какую-то проволоку, кисть проезжается по поверхности, не найдя за что уцепиться, и Арс с плеском скатывается вниз. Удар о пол приходится на левый локоть. Наемник только и успевает голову задрать, чтобы ухо и плечо не накрыло черной, как нефть, волной. Голоса в сознании сотрясаются. А уставшее тело начинает знобить. «Телефон умер. Замечательно…» — рождается, как только белая раскаленная лава от боли стекает за пределы зрения, воздавая слабую способность замечать и думать.        Арсений аккуратненько подтягивается к стеночке, притулившись, облокачивается затылком, выжидая, когда боль разорвет свои обжигающие объятия. Сколько он здесь? Плутает по бескрайней тьме? Световой день снаружи должно быть истек. Под футболкой сочится не то вода, не то кровь, что с трудом удалось остановить. Клонит в сон. Еще бы, тоннель за тоннелем, поворот за поворотом — и все наощупь. Необходимо передохнуть хоть немного. А во мраке моргают чужие глаза, цокают каблуки, да смеется девочка в белом платьице. «Интересно, испытывал ли Антон тоже самое, когда в наказание сутками обитал в подвале без света?»       Арс никому кроме себя и не признается, как иногда, в первые месяцы приобретения, сбросив тапочки, крадучись, спускался по ледяным бетонным ступеням, чтобы прильнуть ухом к стальной двери. Так дети обычно делают, когда поймают шмеля в спичечный коробок. Изучают, слушают, как тот скребется в картонной тюрьме. Вот и Попов внимал невнятному бормотанию, кашлю, тихим рыданиям. Карауля под дверью, пока холод не станет отдавать в ступни совсем нестерпимо. Где-то в закоулках разума Арсу бы очень хотелось в те моменты дать знать, что он там. Выйти на контакт, подать сигнал. Но Шастун бы его естественно не принял и проигнорировал.        Веки слипаются. А в нейронных связях мозга все вспыхивают и вспыхивают потоком, как на проекторе, воображаемые фотокарточки Антона. Его руки, шея, осанка и бесстыжие, бесстыжие глаза… «Если последнее воспоминание, то такое…»

***

       Антон не смеет поднять своих развратных гадких глаз, покуда Морен посвящает шокированную Ольгу в складывающиеся обстоятельства, всеми правдами и неправдами ручаясь за инвалида. И Шастун старается вести себя под стать безопасно, демонстрируя покорность, не вызывать раздражения. А лучше вовсе не выдавать присутствия, пока его передают из рук в руки как диковинную вещицу.        Прямое обращение. Вот теперь зрительная связь обязательна, как и во время соитий. Шаст надеется, что Ольга не будет строга к тонкостям, зыркает куда-то на лоб женщины; очень быстро. Короткие «да», «нет», «спасибо». Мысленное: «Пожалуйста, не выкидывайте меня как отработанный мусор!» И вроде бы все обходится. Разве что шарахания от собственного отражения, замеченного за плечом Ольги, неизбежны.       — …Да, к слову, ему не нравятся зеркала. На крупы аллергия. Периодами впадает в истерики по любому поводу, я не шибко разбиралась, — перечисляет Мориша, параллельно обмозговывая, когда карьера привела ее к должности консультанта по Антоноведению. И что изумительно, даже не она эту кашу заварила. — Но вообще он вменяемый. Да, Антоша? Мы же сегодня без глупостей? — Да, без… «И ничего не по любому поводу… Сама попробуй поживи с постоянной угрозой!»        — Допустим. Но он должен быть в наручниках. Шастун не рад ультиматуму, предвкушая, какие неудобства грядут для всех, но если смягчившейся к его судьбе женщине, что приютила, эдак будет спокойнее, то пускай. Шаст честно попытается сжаться до размеров точки в пространстве и не причинять более никому дискомфорта. Никто и не проймет, что он тоже в помещении. Ну, возможно, кроме Марфы…       — И там Маня-тварюга… Морен и не приходится продолжать с тут же полученным утвердительным ответом. — Люблю тебя, Оль!

***

       Арсений машинально собирается взглянуть на наручные часы еще раз, но тех и след простыл, как и чарующей незнакомки. Только берет мелькнул опознавательным флажком, исчезая, в толпе. — Вот же ж стерва! — усмехается Арс трюку казалось бы интеллигентно праведной дамочки.        Попов тщетно ищет широкое, ничем не примечательное графитовое пальто в скопище таких же серых и черных курток. Те сливаются в сплошное темное пятно, затмевающее солнце и небо, окружающее со всех сторон. Разве что звезды дребезжат светлячками да фонари города роняют длинные лучи. Стоп, звезды?..       Попов все-таки нашаривает заветный край воротника пальто. Тянет. И тело в нем поддается. Оно безжизненно парит будто бы в невесомости, постепенно оседая на дно. В мистическом преломлении бледная кожа словно излучает сияние, а в покачивающиеся в такт реке волосы жемчужными бусами заплетены пузырьки. На мгновение Арсу чудится, что перед ним сирена из древних мифов прочитанных в книгах в детстве. Отрастит клыки, да вопьется в шею. Однако лишь редкий воздух булькает изо рта утопленницы. В легких жжет от недостатка кислорода. Толща воды давит на ребра. И та какая-то бесконечная. Как если б водная гладь сомкнулась навечно, не желая выпускать нырнувшего в реку наемника. Тот барахтается энергичнее. — Папочка! Па-ап! — девчачий визг с надрывом, от которого закладывает уши.       Попов дергается всем существом, неспособный помочь, резко выбираясь из вязкой полудремы с жадной отдышкой. Тело коченеет. А в зрачках до сих пор не рассеялась туманная дымка. На висках проступает холодный пот. В горле жжение. «Зажигалка!»        Арс судорожно хлопает себя по карманам, наплевавши на несчастный сустав. Выуживает подмокшую зажигалку. Крутит мелкое колесико непослушными пальцами, тщательно подавляя растущую панику, дабы не наглотаться стухшей сырости больше чем есть. Щелчок. Еще один. Искра. Щелчок. Безрезультатно. «Быть может всему виной влага?» Но был бы Арсений столь наивен. Резво, как только травмы позволяют, подрывается, ковыляет в спешке по сужающемуся туннелю.

***

       Ольга регулярно с опаской косится на подброшенного ей в дом сирого уродца. Бывшее пропитание. Заложника, искавшего убежища. Мальчишку, коего ее односельчане лишили свободы, здоровья и молодости, превратив в самого что ни на есть раба. Они враги по определению и никак иначе. Морена отчего-то уверена в его кротком нраве, без задней мысли разрешая взаимодействовать с Марфой. Или же наемница беспечно полагается на быстроту своей реакции, что ей весьма свойственно. И пусть мышцы и мозг на краю осознанного помнят, как лежит в руках ружье, на такие риски женщина не готова. Она и Морен не прочь была бы вразумить.        Антон не просит о помощи, не предпринимает стремлений разговорить или разжалобить Ольгу, как раньше. И это настораживает еще больше. На какую крайность пойдет человек в полном отчаянии?        Он смирно сидит за столом, куда Марфа уволокла его рисовать акварелью, настроенный вроде как дружелюбно, хотя волнение электризуется в ограниченном пространстве кухни. Марфа, лучась от счастья, советует, какие цвета смешать, какие детали добавить слегка растерянному перед чистым листом и необъятной волей выбора инвалиду. Его скованные, постоянно гуляющие кисти жутковато подергиваются, дзынькая звеньями стали. Широковато распахнутые веки странно мигают, часто сужаясь и вновь разъезжаясь по орбитам, словно узнику непрерывно некто втихаря повествует удивляющие того в высшей степени небылицы. Глаза бегают нервозно, с трудом фиксируясь на одной точке дольше нескольких мгновений. В дополнение голова покачивается из стороны в сторону мелкими, едва ли плавными жестами, будто Антон вовсе не контролирует собственное тело. Он очевидно болен. Ольге доподлинно не известно, с чем тому пришлось столкнуться, чтобы обрести сей внушительный набор шрамов на психике. Но если мальчишка до сих пор в своем уме, то соображает, что когти надо рвать, пока его не разрушили окончательно. Женщина не упускает из виду и свежие фингал и ссадины, разбросанные на лице. Раз Арсений применял кулаки — значит, было за что. И значит, Антон куда более ушлый, чем представлялось. И зря она на все это подписалась. Нужно было не только связать, но и запереть заключенного. А лучше вообще выдворить вон. И не важно, что женщине то твердит распаляющаяся, как пожар, паранойя.        Кто бы мог предположить, что нервные клетки у пленника сгорели не все без остатка, и он еще имеет невероятную возможность испытывать, как желудок лезет по пищеводу вверх на совершенно новых для себя уровнях. В голову нагло и без спроса просачиваются тяжелые воспоминания воспитательных сессий с Арсом в тот период, когда Шастун не разобрался в правилах и в том, как крепко влип, косяча на каждом шагу. Неужели все случится повторно?        Что ж, хотя бы Морена на его стороне. Морена и тиран-истязатель с манией макать Антона в разные сорта дерьма и потешаться с того, как он в нем захлебывается… Хороши союзнички! Или тюремщики, к которым вышло прибиться. Как было предугадать, что с отсутствием надзирателей гармонии для Шаста уже не будет? И пальцы сами собой ковыряют обожженную кожу чуть выше запястья. Пока под ногтями не скатываются комочки ее ошметков, а по предплечью не извиваются припухшие пунцовые червячки. Впрочем, останавливаться Антон не намерен, без капли милосердия раздирая руки и дальше, срывая подсохшие струпья. Он бы и грыз их совсем как обезумевший пес, но Марфу пугать — последнее дело. Хватает скользкого презрения ее матери. Однако она в нем не виновата. Антон и себе до невозможного мерзок. И как ни прячь, во сколько слоев ткани ни укутывайся, его испорченность все равно льется наружу. Шаст понимает степень своей отвратительности для нормальных людей — его обществу рады не будут нигде. Факт печальный, но закономерный и логичный. Даже справедливый. Шастун на себя лишний раз не глянет, так почему другие должны?        И, положа руку на сердце, Антон предпочел бы вернуться в подвал, а не путаться под ногами. Выделенное ему личное пространство казалось родным и безопасным вопреки здравым доводам. И спустя сутки вне «дома» Шаст почти скучает по уединенности, в которой можно было бесконечно собирать фигуры из крошек после завтрака или крутить и катать кольца по полу, которые надевать Антону больше незачем.        Мрачный ступор отгоняет Марфа. Подпихивает лист альбомного формата. — Почему ты не рисуешь? Не любишь? Шастун спохватывается, берется за кисточку, окунает ту в стаканчик с водой, заносит над идеально белым листом и почему-то стопорится. Повторяет жест еще раз. Беспомощно смотрит на белоснежную пустоту. В черепной коробке что-то смутно вертится из вариантов, что Антон мог бы перенести на бумагу, но уцепиться за них не удается. Вроде бы парню нравилось нехитрое расслабляющее занятие в прошлом, и он вполне мог им увлечься — когда-то закорючки плотничком заполняли поля конспектов и записных. Но не сейчас…        Пленник скашивает зрение на пестрые наброски Марфы. Алая краска — Арсений так же, водя пальцами, рисовал на оголенных груди и животе жертвы солнышки, крестики и устрашающие смайлики, давя на раны, чтобы получить свои чудовищные чернила. Коричневая — та же самая кровь, но уже присохшая к матрасу, где Антон отходил между пытками, валяясь в полуотключке часами, или же бурые корки на белье и штанах после частых и грубых «свиданий». «Интересно, Попов дозволит однажды и питомцу содержаться в чистоте и выдаст наволочки и простыни, не только на моменты, пока им пользуется?» Синий — как темнеющая от ярости радужка мучителя. Ржаво-желтый Шастун лицезрел всякий поход к туалетному ведру на подземной жилплощади. Водянисто-молочный похож на сперму. И Шасту блевать охота от выродившихся ассоциаций.       — Я не могу… Я его испачкаю. — И что? — Марфа недоуменно вскидывает уголки губ. — Лист для этого и нужен. Выбирает кисть пошире, набирает ядреной малиновой акварели и мажет по ладошке, легонько щурясь от щекотки. С озорством придвигается ближе и вдруг ставит отпечаток на безжизненно белой бумаге: — Смотри! Теперь можно доделать стебли, бутоны — будут цветы. Или можно обратить это в птицу. На курицу очень даже потянет. — Где это ты встречала таких кур? — Малиновых? Да они везде! В каждом дворе есть! — Не верю. — А ты проверь! — высовывает язык младшая.       Марфа одной своей легкостью дарует надежду, снимая с плечей узника ощутимую часть груза, под которым тот день за днем загибался. Антон мнется еще немного. А после отпускает то, что так долго стучалось и просилось на выход. То, чем никогда бы не набрался храбрости поделиться с кем-либо. Рука, будто чужая, творит автономно от тела. Цвета подворачиваются темные. Линии размашистые, широкие, резкие. Как удары ремня по щекам до выбивающего опору черного вакуума, до ярких искр под веками; наслаиваются друг на друга. Размываются в бесформенное нечто. Распространяются по светлому фону со скоростью эпидемии, как грязь под кожей пленника. Шастун все еще порой чувствует, как она шевелится и бурлит по сосудам, вскипая от любого прикосновения. Бедная кисточка скрипит — с таким напором парень сжимает ее. А под носом подозрительно собирается влага. Но Антон выводит все до последнего штриха. — И что это? Шаст молчит, не зная, как объяснить. Его страх? Боль, к которой он адаптировался? Хаос, пропускающий через мясорубку его разум, постепенно стирающий его личность? Видоизмененное Арсением нутро? Он сам? Выплеснутый на бумагу кусок души. Отравленный, как и весь организм. Приподнимает чуть плечи. — Хм-м… Это же Тучи ночью в лесу! Гляди! Уши, мордочка, лапа, хвост, а туловище просто плохо видно. — Да, — соглашается Антон, пока и не ведая, как непроизвольно дернулся контур рта в подобие искаженной, но улыбки. Первой за длинные месяцы плена. «У меня есть еще шанс!» Не на исцеление, нет. На то, что сквозь всю эту пушистую плесень, которой покрылся парень, кто-то при желании, может распознать в нем не пораженный ею участок.       Арт-терапия дает эффект, как ни странно, и после пары-тройки загубленных порывом эмоций листов занимает двоицу на несколько часов. Отвлекает от предстоящей расправы, ее гнетущего ожидания, усталой сонливости. Шастун как будто выговорился, не используя ни письма, ни звуков. И тем не менее его унылая история рассказана. Прознай Арс о такой дерзости — точно прихорошил бы и правую половину лица. Потому что: «Кому нужно сучье нытье?» И кроме запинающегося от легкой порции адреналина пульса Антон ловит извращенное мазохистское наслаждение, просочившись в лазейку среди правил. «Не жаловаться». «Не брать в руки все, что пишет, не оставлять посланий». «Не говорить». И ему достанется маленькая победа!

***

       Говорят, если долго идти, можно прийти куда угодно. Например, в Африку. Однако в курсе ли устоявшегося правила советских мультиков идиотская ливневая канализация, или же Арс выбирает не те маршруты, вопрос открытый. Попов концентрируется на поочередной смене правой и левой ноги. И на том, чтобы не разгибать спины и шеи под преступно низкими сводами, да не подметать головой паутину и пыль на потолке. А заодно и не убиться. Но бессовестное подземелье и не думает кончаться.       Поэтому, когда впереди маячит бледный свет, Арсений воспринимает его как новую галлюцинацию и насмешку. Но тот не изменяет причудливо формы, не растворяется в угольной черни. Наоборот. Становится четче. Кроме того рядом очевидно гудит трасса. Где-то в той стороне.       Арс ускоряется, желая лишь доползти и упасть. Со страстью путника, блуждающего в знойной пустыне, пьет осеннюю свежесть ночной атмосферы, долетающей в этот склеп. Но сталкивается с толстой решеткой на выходе. Такая шутка, Арсений Сергеевич.       — НЕ-ЕТ!!! Нет! Блять! — Арс бьет по бесчувственному железу, ругая петли, тратя весь запас сил. Там, в потемках журчит ручей, поют сверчки, пролетают машины. Но наемнику доступно только прижаться к решетке теснее и наблюдать. Дышать и смотреть. Мучиться от жажды, видеть в чаше воду и не мочь к той дотянуться.

***

       Марфа старательно выкрашивает крылья крайне зубастым монстрикам. Ольга гремит посудой, вытягивая из ящика кастрюлю поосновательнее. Сливает в нее полведра воды. Поджигает газовую конфорку. Бухает тяжелым чаном о плиту, где по соседству под крышкой уже глухо булькает мясной бульон. Оставляет воду подогреваться. Приносит стиральный порошок, собирает по дому наволочки, простыни, белые пододеяльники, сбрасывая в плетеную высокую корзину. В бесконечном танце по кухне мечется, звякая стеклянными баночками с пряными травами, солью и перцем, настругав лук и покрошив тот в бульон, отлучившись раз, потом второй к колодцу промыть надерганной из земли моркови, да почистить сырой картофель.        — Тук-тук! Покажись из своей хижины, поросенок! — высокий, прекрасно сложенный молодой человек входит без формальностей вроде приглашения. А меж его отдающих рыжиной бородой и усов расцветает ядовитая ухмылка. — Пришел страшный-страшный серый волк! Тело парня шарахается от одного звука голоса, помня всех, кто над ним издевался. А вот самому Шасту требуется еще пара мгновений, чтобы выкопать в усеянном после пыток проплешинами сознании фрагменты того, как отстают от мяса ногти под общее улюлюканье и его сиплые крики. Как ему полнедели не дают спать, избивая каждые тридцать минут или же выворачивая ковш ледяной воды. Как принудительно пробуют влить в глотку его же мочу на банальную просьбу утолить жажду. И в ехидных комментариях о «заплаканной городской принцессе» интонации именно этого мужчины, его басистый гогот, выделяющийся в хоре остальных. Его берцы, оставляющие следы на торсе при новом пинке опять и опять. Антон не знает всех имен в их ублюдской шайке, но «Николай» отложилось когда-то для дачи показаний. Когда свобода не казалась нелепой сказкой. Это его компания бронировала у Морены «развлечение» на вечер. Это их беспредельная жестокость подпитывалась в своре, где всем хотелось отличиться, позабыв о человеческом обличье, как гончие псы, задравшие зайца, норовят оттяпать кусок пожирнее, да притащить хозяину. Их кулаки зудели, когда пленник просто дышал, не хрипя от ударов. Они его ненавидят, хотя Шастун не уверен, что он им сделал.        Второй вламывается следом; веселый донельзя. Кудрявый, с задорно снующими очами. Они определенно пересекались, однако точных эпизодов с увечьями Шаст не назовет. Впрочем, после череды сотрясений вполне может быть. «Конечно, у шоу должны быть зрители. Иначе перед кем выпендриваться?» Вряд ли ж они засомневались хоть на секунду, что не справятся с неходячим полутрупом поодиночке? Их превосходство в силе слишком явное.        — Ты глянь, а уродец-то хорошо устроился: прячется то за одной юбкой, то за другой, то за Попова письку придержит! Сгрудившиеся морщины выше переносицы узника на миг изламываются некой болезненной судорогой. Он вперивается в столешницу, прямо перед собой, но это не мешает почти физически осязать, как его придирчиво оценивают. Как товар, который к сожалению им доступен. Потому что дешевый, а сегодня вообще по особой акции. И так оно и есть. Даже не животное на скотобойне, коим Антон привык себя чувствовать. Они способны вызвать толику эмпатии, о них заботятся, а бракованный расходник без лишних угрызений совести отправится в утиль.       «Знаешь, в чем разница между тобой и стулом? — сказал однажды Арсений. — Нет? Стул служит для определенных функций. Ты же существо абсолютно никчемное. И этот грех придется искупить».       — Пора выкурить трусливую крысу из норки, как считаешь Жор? — Да-да, хоть посмотрю, из-за чего столько болтовни! — Давай, топай сюда, падаль! Ты ж ручная тварь теперь? Или без хозяина дрессуре не поддаешься?       Пронзительный свист. Щелканье языком, как на подзыв животного. Тот второй, стащив с разделочной доски кусочки моркови, нарезанные Ольгой, присаживается на корточки с выставленной к верху горсткой, словно собираясь приманить зверька. Шастун не двигается, старается даже не моргать. Только сердце колотится. Тудух-тудух. Да кровь гудит в ушах. Полностью уподобляется маленькому олененку в траве, инстинкты которого вопят не подниматься вопреки тому, что хищники давно его обнаружили. Как будто, если не реагировать, эти люди исчезнут.        — Не удался трюк, — с фальшивым сожалением констатирует Жора. — Граф был бы разочарован, царство ему небесное… Или может, этот только гниль жрать привык? Все же обычно крысы на помойках трутся. Морковь отправляется в рот, пара же кусочков прилетает Антону в волосы. «Игнорируй. Молчи. Терпи. Будет хуже».        — А он и не возражает, ха! Язык в жопу надо было засунуть ра-аньше! — Николай тянет акцент на последнем слове. — А не сопли в заявлении размазывать. Короткий вдох вырывается так некстати. Почему Антон только поверил тогда, что кто-то действительно хочет ему помочь? — Что? Думаешь, мы не знаем? Марфуш, трепло твой дружок! С такими нельзя водиться. Хотя шутка была забавная. Всем коллективом посмеялись. Одно «но» только… Избаловал тебя Попов. После такого, — он цыкает, — мокрого места не должно остаться. — Да, за такое наказывают. — Ну ничего, мы возьмем на себя бремя поправить эту оплошность. «Я ведь уже?.. Разве недостаточно?» — И до сих пор нечего ответить? «Видимо недостаточно».        — Сейчас разговорим! Визжать будет как хрюшка! Антон успевает протестующе покачать головой, но поздно. Его уже хватают за подбородок. Впиваются намертво. Так, что челюсть сводит. Заставляют вскинуть стремительно белеющее лицо. Вертят из стороны в сторону. — И сколько бы ты отдал за подобное? — Хм-м… «Может им надоест? Может, они насытятся и прекратят? Может…» «Нет, таким, как они, никогда не надоедает».        Палец сам собой проваливается в пустующую лунку. Остальные проталкиваются за ним. Царапают десны. — Да он порченый! — восклицает Николай, оттягивая до мелких трещинок на заедах губы. — Попов тебя уж слишком дорого ценил для того, кто сгодится разве что на удобрение. Бандит приближается к своей добыче, так что Шастун ощущает его горячее дыхание на щеке. Солоноватость его кожи во рту. Видит подпрыгивающую в насмешке грудь. Но все его сопротивление — вжаться плотнее в стул. — Скажи нам, в чем секрет? Что ты предложил Попову? М? Ладони мокнут от пота. Слюна стекает по подбородку. Шаст зажмуривается от отвращения и стыда. — А может лучше продемонстрируешь? — подхватывает Жора. — Нам очень любопытно!        Прежде чем смысл доходит до мозга и хулиганы приступают к решительным действиям, их пресекает Ольга, вошедшая с алюминиевым тазом наперевес. — Какого черта? — не стесняясь выражений, старшая людоедка холодно прищуривается. Ее речь расползается монотонно, и тем не менее свободная рука упирается в бок, а женщина приосанивается, ожидая объяснений. — О-о, вот и хозяйка! Пальцы грубо выдергиваются, проезжаясь по небу, обтираются о плечо Антона. — Что ж ты за ребенком не смотришь? С кем он у тебя якшается? А главное — чего наберется? Знаешь хоть, что с ним делали-то?       Ольга мимолетно скользит взглядом по трясущемуся, как липка на ветру, инвалиду, задерживается дольше необходимого. Однако ни капли интереса в зрачках женщины не отражается. — Так вы явились из побуждений стать подспорьем для Марфы? Тогда наверняка для вас не тайна, что нам нужна другого рода помощь? Сумма семизначная, но я готова принять и меньше. Или можно не деньгами… Нет? Значит, проваливайте. — Да брось! И ты туда же, — Николай возводит зенки к потолку. — Мы ж правда хотим как лучше. — Ну, Оль… По-хо-ро-ше-му!..       Антон вздрагивает, визуализируя скалящегося Арса на пороге подвала с электрошоковой дубинкой: «Ну что Тоша, выбирай: по-хорошему или по-плохому? Сам ляжешь и ножки расставишь, или я подсоблю — откроем еще одно применение нашей подружке на сегодня?» «Отдаст. Отдаст. Точно отдаст!» Ольга равнодушно промакивает руки о длинную юбку, невозмутимо перенося испепеляющие взоры, с безмолвным: «Я все сказала».       — Оля, даже Петр Иваныч дал добро… — Ах, Петр… Ну если он так решил… — женщина фланирует вглубь кухни, к плите. — Ему всегда рады в моем доме. Пусть приходит. И я препятствовать не стану, — говорит, отлично осознавая, что искалеченная чужая кукла по факту мелочь — пыль под ногами для Петра — и много чести нагрянуть ему лично. — А до тех пор этот человек… — женщина сразу же спотыкается о формулировку, — мой гость.       «Это за меня?.. «Человек»?.. — какая-то глупая жилка колышется внутри. — Нет, она не может так думать. Никто здесь так не думает… Конечно, не думает. Она просто не хочет шума на кухне, не хочет беспорядка и потасовки; переживает за Марфу. Марфа… Несправедливо, что ей приходится быть наблюдателем. Нельзя было так портить последнее совместное воспоминание… Но я и тут облажался». Взглянуть, что происходит, не периферическим зрением — у Антона нет смелости. Писк в голове смешивает все в кашу, но Ольга звучит твердо. Они спорят? Марфа что-то тревожно спрашивает.       — Неужели оно тебе нужно? Полуживой показательный пример. Поэтому ты в него вцепилась? Полагаешь, Марфе будет легче себя с ним ассоциировать? Как будто вряд ли? Скажи, вряд ли. Это она сейчас не догоняет. — Вряд ли, вряд ли, — поддакивает Жора. — Что? — А что? Она — ребенок болезненный, а мы все знаем, что бывает с теми, кто слабоват… Ну так, навскидку…        В воздухе скапливается нечто зловещее. Оно незримо, но в легких это что-то покалывает. Ольга замирает, плавно помотав головой.        — Колян, не… — намеревается одернуть товарища Жора. Однако тот, преисполненный уверенности в том, что нащупал верный рычаг давления, шагает вперед на правах хозяина положения… Все развивается слишком быстро. Ольга, отступив всего на полметра, когда мужчина равняется с ней, наотмашь бьет по ободку огромной кастрюли, утягивая ту с плиты следом. Кипяток бурлящей лавой вываливается наружу, шипя и испуская горячее облако пара, наводнившее тесную кухню туманом так, что стекла запотевают. Чан издает звонкое «БА-АМ!» Брызги, летящие во все стороны, ошпаривают. Взвыв от неожиданности и боли, Николай отскакивает. И рев его режет пространство, как раскаленный нож масло. — МАМ!       Антон перехватывает крохотную ладошку под столом, не пуская, и та опутывает его в ответ, по горькой иронии судьбы ища защиты. Хотя Шастун себя-то защитить не может. «Закрой глаза! Не слушай! Отвернись», — набатом стучит по черепу, звеня эхом. Однако онемевший язык не дает этого шепнуть девочке — получается только тихое мычание. «Прости, я слабый».       — Дура, ты меня ошпарила! — верещит с рокотом, скалясь, как настоящее бешеное животное, обожженный бандит. — А ты повтори эту угрозу в адрес моей дочери еще раз. Ольга, раскрасневшаяся от пара, с прилипшими к взмокшему лбу завитками волос, разъяренная до дрожи, дышит тяжело и часто. Взвинчена до предела — кажется, понадобится — возьмется за нож. А в тоне сквозит убийственная решимость. — Повтори. — Ты заплатишь за это!.. — Оль-Оль-Оль… — пред ними влезает Жорик, обогнув чан, легонько отпихивая женщину от доски для резки, сворачивая товарища и направляя в сторону выхода. — Ну погорячились, с кем не бывает?       Возмутители порядка уходят. Ольга тотчас прижимает опаленную кисть к груди. Спешно сориентировавшись, окунает пясть в ведро с колодезной водой. Ловит в объятия припархнувшую Марфу непострадавшей рукой, в некоем жесте помутнения перебирает пальцами по ее щекам, косичкам, шее, словно не имея возможности убедиться на сотню процентов, что девочку не задело. Рассеянно окидывает беспокойными очами учиненный беспредел. Мыльные разводы на полу, белые саваны мокрых простыней, радостные ручейки, утекающие промеж половиц. Видимо, стирка плавно переквалифицируется в уборку. — Ну, беги, поиграй, ладно…       — Я-я… Я могу п-помочь ч-чем-то? — глядя, как женщина пытается перевязать обмакнутым в то же ведро полотенцем конечность, молниеносно окрасившуюся в цвет вареного рака, Шастун робко встает. Без костылей, со скованными запястьями, на ватных от шока ногах — тяжело, но он же обязан сделать хоть что-то?       — Тебя здесь вовсе быть не должно, — зло цедит женщина. — Простите… — повторяет свою «любимую» мантру Шаст, а горло сдавливается сухим спазмом. Хозяйка дома все-таки оборачивается. И узник съеживается под исследующей неприязнью. Стискивает угол стола, на который опирается, до остро выделившихся костяшек. Немая сцена затягивается. «Чего она ищет? Хочет что-то получить? Услышать?» «А может просто подбирает слова, чтобы выгнать?» Антон проверяет настроение женщины еще раз.       «Нет! Не смотри на меня так! Я не помню как выглядеть человеком! Я не знаю, как расположить к чему-то вроде себя… Разве что с Поповым иногда возможно было выиграть лотерею на мнимое милосердие самыми грязными и гнусными методами. А здесь мое тело никому не нужно. Мне нечего предложить. Нечем с тобой торговаться». В конце концов, Ольга благосклонно вздыхает. Швыряет Антону сверкнувший серебром ключик от наручников.        — Они еще вернутся, — ставит в известность.