С другой стороны

Стены Дома умеют петь. Она узнала об этом еще там, в той жизни, где были ночные коридоры, и мокрые от крови, кеды. Там существовали теплые когда-то пальцы, и зеркала, дарящие ужас, и много чего еще, бывшего ее жизнью. В одну из таких ночей Ведьма и услышала Песню. Глухую и тоскливую, оборванную по краям мелодию, толкнувшую в грудь обрывками нот и пауз. Серый Дом пел ей, жалуясь на старость и скрипучесть, рассказывал, как ему одиноко, и просил о чем-то, не позволяя перестать Его слушать. Он много чего умел, этот старик в проржавевшей насквозь шляпе-крыше, утыканной антеннами, и опутанной проводами. Повинуясь его Зову, выходили из стен призраки, танцуя в лунных лужицах. Мчались по коридорам ошалелые, грязные коты, силясь догнать нечто, понятное лишь их чуткому сознанию. И шумел, подкрадываясь к дверям спален, незримый, пахучий Лес, оплетая мхом пороги и касаясь ветвями бетонных полов. Тогда она не знала, что придет к нему. Придет, и останется навсегда… Это был Ее Дом, честный и настоящий. Разбудивший ее той самой ночью, когда времени на сомнения не оставалось. Отдавший в слабые руки лезвие бритвы, небрежно, — а может и специально, — оставленной кем-то на бортике раковины. И забравший ее с собой, когда все было кончено. Дом, в котором не было шансов ни на что, кроме выхода на заброшенную дорогу, исчерченную сотнями шин невидимых авто. Дом, в котором не было для нее ничего другого. Ведьма идет по знакомому коридору, мягко касаясь ладонью покрытых мхом стен. Надписей на них почти не видно, все спрятано под влажным, зеленоватым ковром. Стены дышат и вибрируют под холодными пальцами. И Дом вновь поет, только Песня его совсем не похожа ни на одну из тех, что звучали ранее. Глубокий, пульсирующий, нарастающий хор. Поминальный плач по тем, кто так и не сумел остановиться. Распахнутые глаза Хромого глядят в увитый плющом потолок, и свет ламп танцует в стальных зрачках. Алое и серебряное — знамена ушедшего боя. Рубиновые блики на серебристо-прозрачной коже. Пустые, обескровленные вены под пергаментом лица. — Череп, стой! Сзади! — И бросок сгорбленной фигуры наперерез страшному удару, — Не смей, тварь! Хрипит на полу, извиваясь, тело. Отпускает собственную жизнь по капле, в океан уже пролитых судеб. И в громадном нутре Дома гулко бьет невидимый колокол, принимая очередную жертву. Удивление на застывшем лице сидящего у стены Гвоздя. Осколок стекла, покрытый красными узорами, вылетел из ослабевших пальцев раньше, чем ноги перестали держать крепкое когда-то тело. Это не человек. Это зеркало, разбитое вдребезги чужой рукой. Последнее, из опасных зеркал Дома. — Мавр заявляет право Выбора! Сильная рука отталкивает коляску Вожака за спины состайников. Бросок вперед, будто на месте человека вдруг оказался зверь. И мощный удар, серебряным росчерком. Мелькает в вихре событий знакомая рука, обтянутая черной перчаткой. Взмах — и веер алых капель украшает стену новым, незнакомым рисунком. У ног Ведьмы — опустивший голову на лапы, зверь. Ходят ходуном впалые бока, мокрые дорожки расчертили серую морду тонкими линиями-стрелами. И глаза — внимательные и усталые, — не отрываясь, смотрят вперед, где в кровавом океане медленно дрейфует белый кораблик носового платка. Почти касаясь бортами тех, кто замер в самом центре, меж набегающих на стены, алых волн. «Я не успел», — говорят эти глаза, — «Я не смог. Не защитил. Опоздал…» — Ничего, Слепой, — отзывается Ночная Гостья, едва ощутимо ероша жесткую шерсть на загривке оборотня, — Ничего. Это только начало. Запомни — только начало. Они лежат рядом, воспитанник и воспитатель. Голова Черепа, со слипшимися от крови волосами — на груди Лося. Рука мужчины застыла на плече Вожака, в последней попытке заслонить от удара. И все еще дрожит рукоятка ножа в беспомощно открытом горле. В двух шагах от них — перевернутая коляска. И тот, кто должен был победить, сброшен с нее в кровавое озеро, почти захлебнувшись в нем. Беспомощный, оставшийся без армии, полководец. Зверь вскакивает, прижимая уши. Протяжный вой, рваный и страшный, раскатывается по коридору. Отталкивается от лежащих и сидящих людей, беззвучно вибрирует над головами, и стихает, когда на пол бессильно падает, содрогаясь от рыданий, щуплое мальчишечье тело. Длинные пальцы судорожно сжимают обезьяний черепок, и тянут его на себя. В наступившей тишине со звоном рвется, поддаваясь, тонкая серебряная цепочка. — Это только начало, Слепой, — вновь говорит Ведьма, но он больше не слышит ее, вернувшись туда, куда Ушедшей больше нет пути. И она отступает. Возвращается под сень Леса, привычно протянувшего навстречу гибкие ветви. Уходит, не оглядываясь, и не вспоминая об увиденном. Скоро они встретятся, и ее память не должна изуродовать лица и тела тех, кого Дом тоже позвал к себе… *** Они стоят на дороге, удивленно глядя по сторонам. Мужчина в темной куртке осторожно отводит с лица неожиданно длинные волосы и шепчет, оглядываясь на своего спутника: — Что это за место, Череп? Где мы? — Изнанка, — серьезно отвечает ему парень в серой майке, открывающей здоровые, более не изуродованные шрамами, руки, — Это Изнанка Дома, Лось. Амулет сработал. Седой спас нас. — Я думал — это выдумки. Детские фантазии, не более, — мужчина хватается за голову обеими руками, пропускает сквозь пальцы гладкие черные пряди, — Ну надо же. Совсем как в молодости, смотри-ка. И седины нет! — А вам идет, — смеется бывший Вожак, и кладет на плечо воспитателю лишенную перчатки ладонь. С крыльца закусочной, за ними внимательно наблюдает девушка. Волосы, заплетенные в толстую косу, оттягивают плечо, через другое переброшена потрепанная кожаная куртка. Она улыбается, смаргивая слезы, и торопливо сбегает по крошащимся ступеням. А из леса, со всех лап, несется, вздыбив на загривке серую шерсть, счастливый донельзя, худой и длиннолапый волчонок.