О древнегреческом красавце, Шекспире и недосказанности

      Когда Дазай представлял себе год назад студенческую жизнь, то точно не думал, что всё окажется так. Он не строил больших надежд на веселые, полные живых впечатлений и лучших воспоминаний дни, знал, что вечеринки несколько раз в неделю – это миф и те, кто немного заботится об учёбе и вкладывает хотя бы часть своих сил неё, чтобы не быть впоследствии отчисленным, предпочтут поспать на несколько часов больше или поучиться, а не выпивать в шумной компании и отрываться на танцполе. Всё это было понятно, но бесконечные дедлайны, жалобы преподавателей на то, что лишь единицы из них стараются и «зачем вы вообще поступили, если продолжаете лоботрясничать» (это была любимая фраза профессора истории и теории фольклора, проводившего дисциплину у их потока, мужчины с виду статного, но ужасно нудного; кажется, не только Осаму его недолюбливал), а также практически полное отсутствие свободного времени и вместе с этим и личной жизни – всё это скапливалось месяцами в огромный комок раздражения, и Дазай держался изо всех сил. Собственное недовольство происходящим можно было выражать различными способами: кричать, бить посуду, ругаться с тем, кто виноват, или с незнакомцами, случайно попавшими под горячую руку, которые как-то ему не угодили – улыбка ли показалась язвительной или тон нелюбезным. Но Осаму выбрал кое-что другое, возможно, не слишком действенное, но подходящее к его нраву на все сто процентов. Возвращаясь после учёбы домой, он швырял рюкзак в угол, надевал удобную одежду и уходил в кухню, где, включив музыку на всю громкость, готовил. Зачатков непревзойденного повара у него никогда не было, но не самые лучшие периоды в его жизни вынудили научиться делать многое самостоятельно, что включало и готовку. И сегодня, как обычно, он вернулся в общежитие и принялся готовить спагетти-болоньезе. Японская кухня ему безусловно нравилась, но вот итальянская... Только мысли о горячей пицце или спагетти заставляли рот вмиг наполниться слюной. Вкусная еда – одна из его слабостей. Дазай и не стремился это скрывать. Плейлист задал отличное настроение, и Осаму подпевал знакомым словам, нарезая свежие помидоры, из которых собирался сделать пасту. Обычно, увлекаясь готовкой, он не отвлекался ни на что вокруг, но всё же приход соседа не оставил незамеченным. Он вспомнил. Что, если быть точнее кто, самая главной причина его раздражения? Конечно, сосед. Он видел в нём сплошные минусы, которые очень часто могли вывести его из себя. Его сосед до жути правильный, такой правильный, что Дазаю порой казалось, что он олицетворение слова «порядок». То, как он вставал каждое утро по будильнику ровно в шесть утра, а ложился в полдвенадцатого, одежда, которую он носил, всегда чистая и просто безупречная, и успеваемость – здесь лучше промолчать или снова пробормотать задумчиво о том, что на самом деле он робот, потому что других объяснений Осаму найти не мог. Второй минус, не менее важный, состоял в том, что его сосед оказался ужасно грубым, и если сначала он думал, что это такой стиль общения, как у Чуи, то теперь понимал, что это его ужасная, отвратительная черта характера, жертвой которой Дазай становился каждый день. Он упрекал Осаму за всё, что только можно. По его словам, Дазай был громким надоедливым придуроком, с чем сам Осаму был не согласен, но ему не возражал, потому что спорить с парнем было бесполезно, ведь у того уже успел выработаться рефлекс – бить его по голове, сопровождая это на повышенных тонах возгласами. Иногда Дазаю казалось, что он живёт в аду. Но, возможно, в его соседе и было что-то хорошее. Например, имя. Дазай не знал почему повторяющаяся в имени целых два раза буква «к» заставляла произносить его каждый раз певуче, чётко выделяя слога и добавляя в конце с довольной ухмылкой «кун». И теперь «к» становилось на одну больше. Куникида морщился абсолютно всегда, стоило только Осаму сказать его имя, и добавлял в ответ раздражённое «Дазай», звучащее так, словно он сделал что-то из вон рук плохое, напакостил ему, хотя Осаму даже ничего и не сделал, просто поздоровался, стараясь быть вежливым, без тени злого умысла. И ещё одна вещь, которая нравилась ему в Куникиде, – это очки с аккуратной чёрной оправой, стёкла которых всегда блестели из-за того, что их хозяин так пёкся о них, что протирал по несколько раз на дню. Он часто поправлял их одним пальцем, когда они чуть съезжали, ведь голова Доппо почти всё время была опущена, а взгляд устремлён в тетрадь, которую он быстро заполнял всё новыми и новыми задачами, которые лично Дазай бы никогда не решил (поэтому он отчасти и был гуманитарием). Куникида хранил их в матовом чехле, где золотыми буквами было аккуратно выведено его имя. И с недавних пор он прятал этот чехол в какое-то секретное место, потому что неделю назад Осаму захотел их померить, за что ему, конечно, досталось – несильный, но всё равно неприятный удар по шее и бойкот на пару дней. Не то, чтобы последнее чувствовалось особо ощутимо, потому что Куникида и так всегда старался говорить с ним и контактировать по минимуму. И это, кстати, ещё один из минусов. Невозможность реализации собственной разговорчивости действовала ему на нервы. Таким образом, Доппо уж точно нельзя было присвоить звание самого лучшего соседа. Дазай сейчас слышал его раздражённые вздохи у порога, и желание, проснувшееся глубоко внутри, подталкивало его увеличить громкость играющей и так уже на всю кухню музыки. Скорее всего это желание связано с тем, что он хотел посмотреть на реакцию Куникиды, которая хоть и являлась до жути предсказуемой, оставалась от этого не менее интересной. Если признаться, Осаму нравилось раздражать соседа, потому что это его веселило. Его брови всегда мило хмурились в виде домика, а губы сжимались так сильно, что создавалось ощущение, что он собирается плюнуть в него. Может быть, в этом было что-то чуточку привлекательное... Дазай рассеяно ойкнул, когда бурлящая в кастрюле вода брызнула на плиту. Он уменьшил огонь, но тут его спина напряглась, явно ощутившая рядом чужое присутствие. Осаму ловко развернулся на ступнях, одарил Куникиду, вошедшего на кухню и скрестившего руки на груди, заинтересованным взглядом и встряхнул упаковку с солью несколько раз в такт оглушающей своей громкостью музыки. Но Доппо продолжал стоять, не двигаясь, словно изящное античное изваяние, напоминающее о чистой красоте, которой, по рассказу их лектора античной филологии, были наделены древние греки. Осаму невольно зацепился взглядом за эти волосы, собранные в аккуратный хвост и чуть блестящие под приглушённым светом лампы, в которой из трёх лампочек, не перегорела только одна. Дыхание спёрло от непреодолимого желания дотронуться, провести пальцами сквозь мягкие пряди и вдохнуть чудесный запах... Дазай понял, что его мысли завели его куда-то не туда, и скорее всего вся вина в этом лежала на душном воздухе кухни, но он видел, как движутся губы Куникиды, бессмысленно пытаясь донести ему что-то, потому что басы заглушали всё происходящее вокруг, в том числе и бьющееся быстрее обычного сердце Осаму. Он нажал на паузу, не попал на нужную точку на экране с первого раза, из-за чего ругнулся себе под нос. Ну нужно же было сделать ситуацию ещё более неловкой, да? Ему, конечно, свойственно позориться перед людьми, но рядом с Куникидой он старался держаться уверенно, что вообще-то не всегда работало (видимо, собственную сущность не заглушить). — Что ты сказал? — спросил Дазай, щурясь, а на лице появилась ехидная улыбка. Но Доппо продолжал смотреть на него стеклянными глазами и абсолютно никак не реагировал. Он должен был быть зол: тяжёлое дыхание, вздутые вены, нахмуренные брови и прочее. Но Куникида тихо опустил рюкзак на плечо, который упал потом с грохотом на пол, и парень совсем как-то отрешённо реагировал на происходящее. Он снова посмотрел на Осаму, и того дрожь взяла из-за того, как Доппо отличался от привычного себя в тусклом свете ламп. Наверняка, случилось что-то чудовищное, раз это смогло выбить его из колеи недовольных ворчаний и заумных причитаний. — Эй, Куникида-кун, — парень напротив чуть вздрогнул, услышав своё имя, — у тебя что-то случилось? Я могу чем-то тебе помочь? Уж никогда бы Дазай не подумал, что скажет соседу такое. Но хмурый вид Куникиды, похоже, разбудил долго скрывавшееся внутри чувство сострадания. Сейчас ему следовало его послать, сказать какую-нибудь до смешного грубую фразу, заставив с губ Осаму сорваться пару задушенных смешков. Чтобы вернуть всё на круги своя и успокоить наконец его. — Ничего. Проблемы в университете, — получил он краткий ответ, почему-то совсем не удовлетворивший его. — Выключи музыку – у меня голова раскалывается. И Дазай не перечил ему как обычно, не увеличил громкость и не сунул динамик в ухо. И, наверное, эти вялые движения, когда Куникида пытался поднять рюкзак, но тот снова с грохотом упал на пол, и серое лицо, без намёка на румянец, заставили его не действовать на и так измученные каким-то инцидентом нервы Доппо. Осаму, не проронив ни слова, наблюдал за тем, как Куникида всё-таки поднял рюкзак, посмотрел на часы и шаркнул по направлению к комнате. — Если что в холодильнике половина бутылки вина, — бросил Осаму, и Доппо резко остановился и смерил его взглядом, говорящим за себя: «Нет такой проблемы, которая могла бы его заставить прибегнуть к помощи спиртного». Вдруг Куникида ослабил галстук, медленным движением потянув за тёмно-синюю шёлковую ткань вниз. Дазай поймал себя на том, что за те пару секунд успел насладиться видом прекрасных рук, крепких и сильных, с соблазнительно выпирающими костяшками пальцев. В голове почему-то возник образ Гермеса (и тут она с ним, пошла нахуй, древнегреческая мифология), парящий перед ним на своих крылатых сандалиях и скалящийся в довольной улыбке. Но тут его лицо сменилось на лицо Куникиды, с приспущенными на нос очками и вздёрнутым носом. Осаму мысленно засмеялся совпадению, родившемуся в его голове, – Доппо только что наглым образом своровал его сердце. Он не заметил, как Куникида оказался так близко, что чуть ли не коснулся его плечом. Он украл с доски один помидор черри и ушёл. А Дазай ничего не сказал ему вслед. Потому что понимание того, что он придурок, лишило его дара речи. — Чёрт. Этот возглас посвящался и слипшимся в кастрюле макаронам, и его позднему осознанию своей глупой влюблённости.

***

Дазаю казалось, что сейчас он походил на потрёпанную в чёрном мягком переплёте книжку с частично стёртыми со временем буквами, составленных в слово «Илиада», не кажущееся уже таким величественным из-за перенесённых бумажным изданием невзгод: несколько раз помялось в рюкзаке, промокло в пролитом на него чае, претерпело издевательство тупого сокурсника, закинувшего его на верх шкафа, просто потому что Осаму втихаря украл его булочку с маком. Но, Дазай уверен, книга его всё равно любила, не смотря на то, что он такой вот растяпа, читать ему нравилось, и если в детстве неадаптированная мифология навевала на него тоску, то сейчас Осаму получал удовольствие, следя за развивающимся сюжетом, созревшим много лет назад в мыслях Гомера. Однако сегодня утром все заученные строчки вылетали из головы, строчки сливались в одно неразличимое месиво символов – он сейчас не то, что древнегреческий не поймёт, а родной японский. Однако всунь ему перевод, Дазай будет воротить нос и фыркнет отстранённо. Всё-таки правду говорили, что недостаток сна оказывает чудовищное воздействие на организм. Мешки под глазами с каждым днём становились всё заметнее, а Осаму всё более раздражённым. Похоже, он попал, и попал по самое горло, потому что бледная оболочка его тела начинала ему настойчиво мерещиться и умолять выпустить из бренного тела, боясь, что Дазай медленно, но верно ведёт его к саморазрушению. Он задумчиво зевнул, пытаясь вспомнить затушил ли он сигарету, пятую из выкуренных за ночь. Скорее всего затушил рефлекторно, и даже если и нет, то за него это сделал Куникида. Мистер Опрятность, Чистота и Порядок. Мистер «Держу весь мир под своим контролем и ответственно справляюсь со своей ролью». Мистер Подтянутая спина и Изящные запястья. Чёртов мистер Дарси, пленяющий своей строгой красотой и изяществом, к которому у Дазая, как у героини романа, чувства появились не сразу, но поразили прямо в сердце. Все сопротивления бесполезны. Признаться честно, Осаму не спал не только из-за предстоящей диссертации (которая, кстати, была готова меньше, чем наполовину), но и по причине тайной, настолько, пожалуй, тайной, что хранить её долго при себе он был не в силах, и поэтому выносил мозг Чуе, которому выслушивать все эти трепания взволнованной души приходилось, ведь друг как никак. Но правда комментарии едкие вставлять не забывал – не мог по-другому. И, может, это и являлось причиной того, что не загнулся ещё до конца и продолжал каждый день приходить на пары, встречая всех вокруг такой вялой улыбкой. И он не сиял ослепительными блеском, что обычно характерно для влюблённых, потому что хоть он и относился к их числу, но к слову стоило бы приписать большими, заметными такими буквами «БЕЗНАДЁЖНО». Потому что где искать надежду, когда из всех возможных кандидатов выбрал самого худшего: Куникида точно не хотел его обнять, а поцеловать – тем более. Доппо кричал на всё общежитие о том, что разобьёт его лохматую голову об стенку, когда находил в их холодильнике сыр с плесенью, которая, как оказалось, не была признаком высшего сорта, а являлась показателем того, как давно истёк его срок годности. Сосед также мечтал выселиться из их с Дазаем комнаты, потому что тот просто действовал ему на нервы одним своим существованием. А ещё Куникиде не нравился никто из реальных людей, в то время как он окружал заботой стоящие на подоконнике кактусы и огромный замиокулькас, что серьёзно пугало и настораживало Осаму. Таким образом, каких-либо шансов на взаимность у него не было, так что перспектива некоторое время помучаться из-за бушующих гормонов, которые со временем обязательно угомонятся, казалась самой верной. Отвлечься на что-нибудь, погрузиться с головой в учёбу, и всё будет хорошо. «Хуёвый план», — думал вчерашний Осаму, когда прошедший мимо него в пижаме Куникида, заставил выпасть его из конспекта по языкознанию да и вообще из реальности на минут так двадцать, потому что в голове возник сюжет дурацкой мелодрамы, где герои смотрят фильм, лёжа в обнимку, а затем целуются всю ночь. Дазай раздражённо застонал, когда почувствал, как низ живота скрутило в тугой комок. За что ему эти адские муки? — Бля, Дазай, может, поешь уже? — раздражённый, как всегда, голос Накахары заставил его вздрогнуть. — У тебя на кацудон сейчас мухи налетят. — «Пища есть – нет сил поесть, силы есть – еда убога», — процитировал Дазай, откинувшись спиной на стул и мечтательно заправляя отросшие пряди за уши. — Слышь ты, выпендрёжник, жду пять секунд и забираю твою тарелку. На предупреждение Чуи Осаму среагировал коротким взмахом руки и пододвинул успевшее немного остыть блюдо к другу, так что тот даже не успел начать отсчёт. Накахара на этот благородный жест нахмурился, снова вытер испачканные зелёной масляной краской руки, что не меняло абсолютно ничего и, намеренно громко вздыхая, сделал глоток лимонада. Он жадно впился зубами в кусок курицы, и Дазай сделал краткий вывод о том, что, видимо, занятия живописью порядком выматывают. Из хвостика Чуи выпадали пряди, закрывающие его лоб и щёки, и, если бы не сердитый взгляд, Осаму мог бы назвать его очаровательным. У Накахары и правда была привлекательная внешность, этакий мужской лик Афродиты или Артемиды – уверенный, смелый взгляд и умение преподнести себя с самой лучшей стороны, тогда как его характер, по скромному мнению Дазая, прескверный. Но почему-то Осаму не влюбился в него, что сделало бы положение дел более удобным и простым. Он бы признался Накахаре, который бы тут же его послал, и продолжил спокойно жить дальше с лёгким огорчением, вскоре покинувшем его мысли. С Куникидой же всё казалось не таким простым. Он сам непростой. Сколько бы ни пытался Осаму, ему не удавалось его разгадать. Доппо как длинный замудрённый пример, который решить гуманитарию до мозга костей, в данном случае Дазаю, было не под силу. — Фрик. Выглядишь дерьмово, — подал снова голос Чуя, расправишься с кацудоном. — На себя посмотри. — Ты опять страдаешь по очкарику? — проигнорировал его слова Накахара, уставившись на него с таким вниманием, словно захотел найти все ответы на интересующие вопросы в мелких складочках кожи лица. — До сих пор ничего ему не сказал? Осаму, прекратив бессмысленно пялиться в стол и подняв голову, изогнул бровь: — И не собираюсь. — Дазай, если ты, начитавшись своих романов, думаешь, что в несчастливой любви есть что-то прекрасное, загадочное и будоражащее кровь, то ты ошибаешься, — Чуя бросил попытку поймать взгляд друга и разочарованно вздохнул. — Я так и не думаю. Просто понимаю, что с высокой долей вероятности он не чувствует того же и своей выходкой я только всё испорчу. А мне ещё три года жить с ним вместе. Ситуация сложится очень неудобная. — Ну и дурак. Дазай достал из глубокого кармана кардигана пачку сигарет и вынул из неё одну. Наверное, с его нынешним самочувствием это было не лучшей идея, но он относился к этому наплевательски. На всё вообще наплевать. Жизнь в последнее время казалась такой скучной и серой, что руки опускались сами и противная хандра окутывала всё его существо, не давая сбросить с себя это казавшееся раньше эфемерным, но теперь приобретшее плоть чувство подавленности. Он пустил клубы дыма, которые быстро разнеслись по ветру, а Накахара напротив показательно сморщил нос и махнул перед собой рукой, мол, придавайся своим мерзким привычкам в каком-то более отдалённом месте. Дазай на этот жест ухмыльнулся, но так, чисто для вида, сплошное притворство. Он зажал между тонкими пальцами сигарету и, вытянув руку с ней вперёд, лёг всей грудью на стол. И без стеснения выдал мысль, не дающую ему покоя: — Знаешь, он в последнее время изменился немного. Отстранённый стал временами, и иногда замечаю, что сидит и молчит, смотрит в одну точку, и взгляд ужасно грустный. Прямо не по себе становится. Я спрашивал несколько раз, что с ним, но он отмахивается и говорит, что с учёбой проблемы... Но это же Куникида-кун, как у него могут быть такого рода проблемы? Я имею в виду, что даже если бы и были, то он быстро бы их разрешил. Я чую – тут что-то не то. Ты же понимаешь, когда человек лжёт? — Да, — кивнул Чуя. — Твою ложь с таинственно исчезнувшей из моего рюкзака шоколадкой было несложно разгадать. — Да нет, не настолько очевидную, — мотнул головой Осаму и, воровато оглянувшись, потушил сигарету о край стола. — Когда человек говорит тебе одно, а ты осознаёшь, что это совсем далеко от истины. Видимо, у него есть какие-то веские причины? — А ещё может быть причина в том, что он нечаянно влюбился в идиота крайней степени, который решил похоронить свои чувства вместе с собой? Накахара его дразнил, очевидно. И у Дазая был только один вопрос – зачем? Зачем давал ложную надежду? Зачем так издевался над его чувствами? Зачем своими словами заставлял в голове Осаму родиться сотни сюжетам, которым не суждено было сбыться, с участием Куникиды. Вот он нож в спину от лучшего друга. Дазай зло фыркнул, открыл книгу и полностью игнорировал глухие смешки Чуи. — Боже, какой кошмар, ты покраснел, — он залился в ужасном, по мнению Дазая, смехе. — Завали ебало, — буркнул Осаму и для пущей убедительности своего грозного расположения духа скрестил руки на груди. Ничего он не покраснел. И сердце у него не стучало как бешеное. И щёки не горели. — Фи, как некультурно. Язык – это же наше всё, Дазай. — Для тебя, мой дорогой Чуя, я не буду подбирать изысканных фраз. Не думаю, что ты их достоен. А теперь позволь заняться приятным времяпровождением, то бишь чтением, а не глупым разговором с тобой. Ещё раз – завали ебало. Накахара эти слова словно пропустил мимо ушей, совсем не обращая внимание на расположение духа Осаму. Посердится немного и остынет, как спичка, горящая лишь несколько секунд и после превращающаяся в обыкновенный огарок. — Ты признаешься ему. — Нет уж, — он не поднял взгляда, скользя им по строчкам, смысл которых сейчас совсем не укладывался в голове. — Это утверждение, а не приказ. Я знаю тебя как облупленного, придурок, — закатил глаза Чуя. — Ты будешь терпеть и терпеть, а желание поддаться порыву будет всё копиться и копиться внутри тебя, и в конечном счёте ты просто не выдержишь и выпалишь всё сам. — Ничего подобного. Накахара ничего не отвечал, потому что знал, что прав. И, чёрт, Дазай тоже знал, что Чуя прав и что он просто продолжал обманывать самого себя. Ему всегда было свойственно действовать импульсивно, из-за чего он потом ужасно жалел. Но поделать ничего с собой не мог. Неважно. Об этом он решил подумать позже. Сейчас голова должна была быть забита совсем другими вещами. «Прочь из моей головы», — жалобно умолял Осаму, следя за тем, как расплывчатое изображение в голове вновь приобретает форму: Куникида, поправляя очки, сидел на скамейке под цветущей сакурой, ветки которой чуть волновались на ветру. Но один сильный порыв сорвал несколько аккуратных перламутрово-розовых цветков с дерева. Один из них, кружась в вихре свежего весеннего воздуха, упал на макушку Куникиды, но тот и не заметил даже, слишком увлеченный чтением книги. Дазай любовался несколько секунд этим видом, построенным его сумасшедшим воображением, но тут Доппо дёрнул головой и цветок упал на его лицо. Он озадаченно нахмурил брови, однако когда он взял в руки крохотный цветок, то на лице расцвела маленькая, практически незаметная улыбка. И Дазай растаял. Куникида положил цветок между страниц, закрыл книгу и сунул её под руку. Он уходил и растворялся в мыслях Осаму как сахар. Дазай моргнул несколько раз, посмотрел вдаль, где стояла одинокая сакура, под которой располагалась та скамейка. Никого нет. И не было. Он снова позволил погрузиться в мир грёз, а сейчас осознание мерзкого настоящего душило его. Если раньше влюблённость в Куникиду была гипотезой, которую он пытался опровергнуть тысячу раз, но каждый из них – мимо, то теперь факты, бесконечное множество фактов, слившихся воедино дали понять, что это теорема, к доказательству которой он пришёл своим умом. Дазаю очень нравился Куникида, и от этого нельзя было отвертеться. Дыхание резко спёрло. Наверное, ему стоило перестать курить. Наверное, ему стоило бросить привычку думать о человеке, с которым он априори быть вместе не сможет. Дазай решил твёрдо, что не перестанет делать ни то, ни другое.

***

Он опять ужасно устал, ощутив весь груз проблем прошедшего дня. Осаму, громко захлопнув за собой дверь, ввалился широким шагом в квартиру и с удовольствием вдохнул приятный домашний запах: залежавшихся в пепельнице дешёвых сигарет, цветущего олеандра, за которым так бережно ухаживал Куникида, и кондиционера с ароматом ромашки, который приятным шлейфом следовал за Доппо, и, ужас, как же Дазая это сводило с ума. Затасканная тетрадь с порванным краем по японской филологии тихо выскользнула из полураскрытого рюкзака, но он, не обращая на это внимания, ушёл в спальню. И резко замер, чуть не поскользнувшись в ярких носках о гладкую поверхность пола. Не то, чтобы он не ожидал увидеть в их общей квартире Куникиду, но тот так часто приходил домой поздно, что Осаму привык открывать дверь и натыкаться на звенящую тишину. Однако Доппо в спальне и не сидел за столом, увлечённо строча что-то в тетради, а мерно сопел, уткнувшись лицом в подушку. Дазаю показалось, что в груди на мгновенье стало тесно, тёплое, какое-то невообразимо мягкое чувство разлилось по всему телу, и он тихо вздохнул. Такой спокойный Куникида, во сне крепко обнявший подушку, вызывал в его сердце смесь удивления с трепетом. «Незаконно выглядеть так хорошо», — возмущённо подумал он, когда Доппо повернулся на бок, а на умиротворённом лице застыла крошечная, но чертовски милая улыбка. Несмотря на любовь к аккуратности и чёткости, Куникида спал как ребёнок: длинная худая нога свесилась с кровати (и нет, Дазай ни в коем случае не задержал взгляд на блестящих светлых волосках на ней), почти всё одеяло сбилось в узкое пространство между его телом и стеной, а на подушке рядом можно было различить влажную лужицу от слюны. Осаму чувствовал, как его мозг кипит в попытке понять, почему глупое сердце посчитало это очаровательным. Потому что это не было очаровательным. Это был Куникида, который бил его по голове, раздражался, когда Дазай громко включал музыку, и называл его придурком. Куникида, который заставлял его убирать за собой весь хлам и бесился, когда находил валявшийся на полу одинокий носок. И Куникида, который, узнав про мысли соседа о нём, вероятнее всего посмотрел бы на него с призрением и съехал. И, наверное, Осаму бы его понял. Дазай чувствовал себя безнадёжным, потому что сейчас желание забыть о Доппо, перечеркнуть эту дурацкую влюблённость в него раз и навсегда сменилось желанием стать подушкой, которую так крепко обнимал Куникида. Какой же позор. Он чуть не подпрыгнул, когда услышал рядом сонное бормотание, и решил, что это сигнал наконец уйти на кухню и перестать пялиться. Так что он, быстро переодевшись, выскользнул из комнаты и старался не думать о том, как потеплели его щёки. Осаму надеялся, что Куникида всё это время действительно спал и не услышал его тяжёлое дыхание. Стараясь сильно не шуметь, чтобы не разбудить Доппо, Дазай достал все необходимые ингредиенты для приготовления панкейков. Сегодня хотелось чего-нибудь сладкого, и он думал, что, возможно, повышенная доля сахара немного повысит его настроение и потухшую в конце дня активность, чтобы доделать план и подготовиться к завтрашнему выступлению про «тёмные века» в истории Древней Греции. Он решил, что пожалуй не забудет полить стопку блинчиков кленовым сиропом, к которому он с детства питал ужасную слабость. Осаму не заметил то, как сильно увлёкся готовкой и пропустил появление Кункиды, который молчаливо сидел на стуле, закинув одну ногу на другую, а весь его вид говорил о крайней степени задумчивости, словно он снова строил в своей голове сумасшедшие расчёты. Ножка стула жалобно заскрипела, когда он чуть наклонился, и его взгляд прояснел. Но теперь Доппо внимательно стал наблюдать за тем, как Дазай разливал смесь для панкейков по сковородке, и хмурился. Осаму чувствовал его взгляд спиной и особенно шеей, словно песочного цвета глаза хотели прожечь там дыру. Он оглянулся, чтобы убедиться в том, что Куникида всё ещё продолжает на него смотреть. Тот даже ни капли не смутился, когда Дазай вопросительно поднял бровь. — Что? — нетерпеливо и немного более громко, чем он ожидал, спросил Осаму, заставив Доппо очнуться. — Я очень сомневаюсь в навыках твоей готовки, но мог бы ты оставить мне три панкейка? Его ровный тихий, с лёгкой хрипотцой голос так раздражал Дазая. Хотелось заткнуть его. Резко. Позволив опешенному выражению появится на его красивом лице, научить дерзкого парня манерам. Он взволнованно сглотнул, заметив, как взгляд Куникиды вдруг стал серьёзным, будто он прочитал его мысли. — Ну почему ты... такой, — тихо пробормотал под нос Осаму, но Доппо, по всей видимости, его услышал, потому что изящные светлые брови поднялись, отражая его замешательство. — Я имею в виду... Куникида-кун, ты мог бы быть менее грубым. Вежливость делает людей ещё привлекательнее. Почему сейчас ему не хотелось с ним ссориться, кидать в его сторону едкие фразы и обзывать. Он выглядел слишком уютным и спокойным в своей широкой футболке с мелкой надписью в верхнем правом углу «Победитель V Лиги Японского математического состязания», худые руки выглядывали из объёмных рукавов, и Дазай на миг представил, как хорошо бы было ухватить Куникиду осторожно за предплечье и провести ладонью до самого запястья. Он почувствовал, как зачесались его ладони. Доппо чуть наклонил голову, и Осаму взволнованно сглотнул, потому что парень выглядел прекрасно, как впрочем и всегда. И в этот момент он просто не мог ругаться на него за излишнюю резкость. Усталый вздох вырвал его из размышлений. Куникида сидящий в лёгком полумраке, давящем на его сгорбленные узкие плечи, не выглядел рассерженным, нет. На его лице появилась тень смущённый улыбки и в светлой радужке глаз снова появился этот странный блеск, причину которого Дазаю пока так и не удалось выяснить. Доппо всегда был непостижимой загадкой – это можно было сказать без лишнего скепсиса. Взрывной характер в нём уживался с задумчивостью, которая выражалась в пустом взгляде и прижатом в груди колене. Он часто оживлённо говорил эту совершенно не понятную мозгу Дазая физическую ересь, которая если и сначала раздражала, то теперь стала такой привычной, что звучала, как белый шум. Он быстро заводился из-за любого пустяка, но также быстро весь его азарт затухал со скоростью тлеющей спички. Видимо, его интересовал сам предмет спора, а не его процесс, что на самом деле радовало Осаму, потому что его барабанные перепонки точно бы не выдержали крики Куникиды дольше минуты. Ещё Доппо активно следил за новостями и постоянно переживал из-за различного рода неурядиц. Но в то же время к тому, что происходило вокруг него, кроме учебы и воспитания руганью Дазая, относился часто с полным безразличием. Противоречия сквозили также и в его музыкальных предпочтениях: он любил делать уроки под музыку, такую громкую, что Осаму мог отчётливо услышать её, когда Куникида сидел в наушниках, но Доппо всегда гулял в тишине, наверное, придаваясь своим глубоко философским мыслям. Иногда Куникида обрывал мысль, которую озвучивал ему, из-за чего Дазай ужасно злился, но никогда не узнавал продолжение. И ещё у Доппо был дневник, скрытый в ящике, закрытом на ключ. Осаму часто ломал голову над тем, какие же секреты он туда записывал, но взламывать замок не собирался, потому что не хотел себе проблем да и подрывать доверие соседа было не лучшим вариантом. Так что Куникда был вовсе не обычным, и, похоже, это было одним из многочисленных факторов, почему он так интересовал Дазая, почему светловолосая макушка и строгие очки подолгу не выходили из его головы. Он выложил несколько готовых панкейков на тарелку, слегка смазал сковородку маслом (к сожалению, денег на антипригарную сковородку у него не было), и вылитая порциями смесь яростно зашипела на сковороде. — Думаешь, что вежливость сделала бы меня привлекательнее? — вдруг в тишине прозвучал голос Куникиды, и Дазай чуть ли не подпрыгнул от неожиданности. — Я в этом уверен. — Начну с тебя тогда, — сказал он, скрипнув ножкой стула. Это заставило Осаму напрячься. Он ни разу ещё не слышал, как с губ Доппо в его сторону срывалось что-то более нежное, чем «идиота кусок» и «упырь», так что сказанные только что им слова заставили его воображение разыграться. Куникида, говорящий ему комплименты, было ни что иное, как сон или несбывшаяся мечта. Это было бы слишком. Дазай незаметно ущипнул себя, что подтвердить реальность происходящего, и вернулся к готовке, словно и не выражая никакого волнения и внимания к внезапному решению Доппо. — Твои волосы выглядят не так плохо, как обычно. Он сдержал рвущийся наружу смешок и перевернул панкейки. Ладно, он понадеялся на слишком многое. Даже если Куникида собирался стать лучшей версией себя, сразу превратиться из чёрствого сухаря в милого и обаятельного юношу не мог. В голове сразу всплыл эпизод, когда Доппо понадобилось неприлично много времени, чтобы сказать ему простое «спасибо», что тот наверняка считал бессмысленным, но Дазай пригрозил, что перестанет давать ему несколько раз в неделю обеды в университет, так что Куникида пошёл на такие неприятные, но вынужденные меры. — Тебе явно нужно попрактиковаться. Прозвучало ужасно, — протянул с притворным недовольством Осаму и тут же улыбнулся нахмуренным бровям напротив. — Это самое лучшее, что я мог сказать о тебе. Ты похож на ходчего мертвеца. Не спал несколько дней? — Это ты в точку попал, — хмыкнул Дазай. Куникиду, видимо, его слова ввели в замешательство, потому что с ответом он нашёлся не сразу: — Сон это важно, Дазай. Осаму замер. Он боялся повернуться в сторону Доппо, так как чувствовал, что его щёки предательски заалели. Это что, была забота? Какого чёрта только что произошло? Стараясь игнорировать факт произошедшего (что было на самом деле трудно), он молча закончил готовить панкейки и так же молча поставил их на стол перед Куникидой, который сосредоточенно с кем-то переписывался. — Ешь. Уверен, что они не настолько отвратительны. Парень поднял голову, его губа дрогнула, из-за чего Осаму показалось, что сейчас он непременно услышит слова благодарности. Но, скорее всего, это бы было перебором для сегодняшнего дня, потому что Куникида так ничего и не сказал, взял одной рукой панкейк, а другой продолжал печатать, медленно жуя. Дазай на это зрелище закатил глаза и, взяв два панкейка и полив их кленовым сиропом, начал размешивать кофе, звонко стуча ложкой о чашку. — Так хочется меня выбесить? — прервался от печатания Куникида и злобно посмотрел на него. Аж мурашки пробежались по спине. Ему срочно требовалось ещё такого. — Нет, с чего ты взял, — пожал плечами Осаму и с хлюпом отхлебнул глоток. — Прекрати. — Я ничего не делаю, — Дазай резко провёл вилкой по тарелке, которая издала тонкий жалобный писк, и с наслаждением взглянул на покрасневшее из-за гнева возмущение лицо. — Боже, ты похож на ебучее нестабильное атомное ядро. Вилка с кусочком панкейка замерла в руке Осаму, и он окинул Куникду непонимающим взглядом. Вот опять, он говорил этими своими непонятными физическими загадками. — Не сочти это за комплимент. Ты просто ужасно раздражаешь, и мой мозг предложил мне ассоциацию со словом «фонишь», а ты правда будто фонишь, и не можешь закрыть свой бесячий рот, и ты везде, тебя слишком много для одного человека. Так что да, радиоактивность, из неё вытекает нестабильное атомное ядро, потому что оно и порождает радиоактивность, распадаясь и испуская частицы, в данном случае твои постоянные подколы и неуместные шутки. — Какого ху... почему твоя аналогия из физики звучит так сексуально? О нет, я, кажется, произнёс это вслух, — Дазай озадаченно прикрыл рот. Лицо Куникиды ещё сильнее вспыхнуло. Он резким движение схватил тарелку, положил пару панкейков и, ни говоря ни слова, вышел из кухни. Но одно Осаму заметил отчётливо – его уши горели и, быстро шагая в комнату, он чуть не запутался в собственных ногах. Сердце Дазая тревожно забилось, и он отпил пару глотков кофе, пытаясь игнорировать шум в ушах. — Ты идиота кусок, — послышалось из другой комнаты. Дазай принял это за комплимент.

***

Куникида сидел в наушниках, из которых отчётливо была слышна мелодия Heart-Shaped Box. Он закинул одну ногу на стул и, обхватив её одной рукой и удобно расположив на колене подбородок, остервенело стучал по экрану телефона, явно чем-то недовольный. Музыка в наушниках резко прекратилась. Доппо, нажав на экран и приблизив его поближе к лицу, проревел:  — Вы меня заебали. Сколько можно тянуть? Нас скоро вышвырнут с состязания, если вы продолжите затягивать со своей частью. Я свою работу сделал и не собираюсь делать что-то за вас. Так что либо вы быстро берёте себя в руки и доделываете свою часть, либо я выдираю вам эти руки и засовываю каждому в жопу. Куникида замолчал на некоторое время, выслушивая крайне взволнованный голос на другом конце линии. На одно крошечное мгновение его серьёзное лицо дрогнуло: на блестящем от пота лбу проступила жилка и губы плотно сжались. Он резко крутанулся на стуле, так, что Дазай больше не мог увидеть выражения его лица – мешала спинка стула. Осаму решил вернуться к конспекту по языкознанию, но краем уха прислушивался к разговору. — Пошёл нахуй. Нет, — Доппо тяжело вздохнул. — Нет конечно. Прекрати задавать такие вопросы, иначе я тебе язык отрежу... Да, я не шучу. Всё это Куникида говорил в разы тише, наверное, чтобы не быть подслушанным. Но несмотря на то, что зрение Дазая с годами становилось хуже, слух оставался таким же острым. И он просто не мог не уловить ноту смущения в раздражённом голосе. Что же его спросили? — Пока, — проорал в трубку Доппо и повернулся обратно к столу. Его лицо горело. Ярко-красный румянец пестрел на коже, медленно расползаясь по шее. Дазай продолжал сверлить его взглядом, но должного эффекта это действие не произвело: Куникида придвинулся поближе к столу, зубами сдернул колпачок от ручки и стал писать что-то в блокноте, сильно давя на ручку. «Кажись, действительно довели», — подумал Осаму, но вдруг остолбенел. В голову пришла новая, совершенно безумная мысль. И сам тот факт, что мозг подкидывал ему такие авантюрные мысли, говорил о многом. О том, например, что его влюблённость в Куникиду практически достигла пика, иначе как объяснить эту отчаянную меру, на которую он готов был пойти прямо сейчас. Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл, колеблясь. Вздохнул. — Тяжёлый выдался денёк, да? — проронил всё-таки Осаму стараясь держаться уверенно и не позволить голосу дрогнуть. — Разве не видно? — Отчётливо видно, — кивнул Дазай, давая своим безумным мыслям передышку. — Я знаю, как можно снять стресс и перестать злиться. Куникида ничего на это не ответил, но весь его вид отражал то, что он внимательно слушает. Осаму улыбнулся. — Поцелуи. Поцелуи помогают расслабиться. Тишина, которая глухим куполом накрыла комнату, была страшной. Дазай успел сто раз пожалеть о сказанном, его тело напряглось, заранее приготовившись к летящему в его сторону учебнику. А может Куникида наращивал силы, чтобы как следует его отмутузить и выбить всю душу. Но ничего из этого не произошло. Доппо очнулся, заторможенно посмотрел на него и обвёл с ног до головы взглядом. Это заставило Осаму почувствовать себя некомфортно, он заглушил свой порыв убежать из чёртовой квартиры и больше никогда тут не показываться. Ни за что. — Правда? — Что? — Дазай усиленно заморгал. Ему не послышалось только что? — Я не против... поцелуев. Если это поможет. — Ага. Самое нейтральное слово, которое смог сконструировать его мозг, отказывающийся работать напрочь. Конечно, он лелеял надежду на то, что Куникида согласится, но больше ожидал обрушившегося на него шквала негодования, чем это. Это было плохой идеей. И всё ещё оставалось плохой идеей. Измученный мозг кричал ему: «Не стоит». Но когда ему снова выпадет такой шанс он не знал, так что, крепко сжав ладони в кулаки и мотнув головой, избавился от предупреждающих сигналов. В жопу их. Он кое-как встал на негнущихся коленях, подошёл к их двухъярусной кровати и сел на нижнюю, похлопав рядом с собой, чтобы подозвать Доппо. — Я тебе не собачка, — прошипел он, и это значительно сбавило напряжение, сковавшее тело Осаму. Куникида неуверенно сел рядом, развернувшись к Дазаю боком. Его зрачки немного расширились, и сердце Осаму пропустило пару ударов. — Пожалуй, стоит кое-что уточнить перед тем, как начать, — тихо начал Доппо. — Я ни разу в жизни не целовался. Только попробуй смеяться, Дазай, и тебе конец. — Ни в коем случае. Но его губы всё равно дёрнулись в улыбке. — Тогда я начну, а ты потом подстроишься под ритм. Без языка только – в первый раз это получается ужасно. Главное, не волнуйся. Я скажу, что делать, если что-то будет не так. Дазай забрался на кровать с ногами, скрестив их перед собой. Куникида сел на колени напортив него. И то, как ткань домашних штанов плотно обтянула его бёдра, заставило Осаму тяжело сглотнуть. Но он не подал виду, не желая раскрыть собственное неспокойствие Доппо, осторожно положил ладонь на щеку, чуть задев ухо, и приблизился. Возможное, внешнее спокойствие Куникиды немного его обижало, но не настолько, чтобы закончить начатое. Осаму коснулся его губ и почувствовал их лёгкую дрожь. Он сдержал довольную ухмылку, мягко обхватил губы, пока ещё неподвижные, но пленительно нежные, и, едва отстранившись, снова обхватил верхнюю, а затем нижнюю. Сердце громко стучало в грудной клетке из-за нахлынувшего адреналина, Осаму аккуратно держал в ладонях тёплые щёки Доппо, словно боясь, что тот исчезнет. Но этого не случилось – наоборот, прекрасные губы Куникиды шевельнулись под его, поцеловали в ответ. И Дазаю снесло крышу. Это было чертовски приятно. Осаму с большим напором поцеловал Доппо, и тот с таким же энтузиазмом ответил ему. Не достаточно умело, довольно неловко, но Осаму посчитал, что это идеально. И когда Куникида положил руки ему на плечи, обхватил за шею и мягко погладил по горящей коже пальцами, что вызвало приятный табун мурашек, прошедшийся по всей спине, Дазай был готов взвыть от того, как хорошо он себя чувствовал. Поцелуи перерастали из медленных в более уверенные. Температура в комнате поднималась с градуса на градус, очки, снятые уже давно, поблёскивали, отражая свет от лампы. Дазай упёрся одной рукой на кровать в миллиметре от бедра Доппо, а другой продолжал держать его за щёки и играл с чувствительной зоной Куникиды, за ухом, заставляя прерывистые вздохи срываться с его губ. Он звучал прекрасно. Осаму прижался за новым поцелуем и оттянул его верхнюю губу. Плечи Доппо задрожали, и Дазай услышал полустон, довольно высокий для мужчины, но такой милый, боже, он хотел услышать его снова. Куникида резко отстранился, смущённо отвернув голову в бок. Поражённый вздох застыл на губах Осаму: он выглядел слишком хорошо, ему хотелось расцеловать всё его лицо, мягкие волосы и руки. Было непростительно выглядеть так прекрасно. — Я... блять, извини. Оно само вырвалось. — Куникида-кун, не беспокойся. Это неотъемлемая часть процесса. Все так делают, — поспешил заверить его Дазай, но нагло соврал – никто из людей, с которыми он целовался, не звучал настолько очаровательно, настолько правильно и идеально. Никто не оказывал на него такое влияние. «Пагубное», — прошептал чей-то голос в его голове. Он был не против. — Ладно. Ты не против продолжить? — Я только за. Сущность этой роковой ошибки Дазай осознал немного позже. Но сейчас, касаясь тёплых губ Куникиды, он не жалел совершенно ни о чём.

***

02:04 Вы: Мы целовались. 02:04 Слизень: Какого хуя ты меня разбудил? 02: 04 Слизень: Если ты не спишь в такое время, придурок, это не значит, что не нужно давать спать другим. 02:05 Слизень: Так. 02:05 Слизень: Дазай. 02:06 Слизень: Ты куда исчез, гадина? Ты признался ему наконец? 02:06 Вы: Нет. 02:06 Слизень: Больше конкретики в твоих словах. 02:07 Вы: Я предложил ему снять напряжение. 02:07 Вы: И мы целовались. Очень долго. Это были лучшие полчаса в моей жизни. 02:07 Слизень: Блять, скажи, что ты шутишь. Издеваешься надо мной, да? 02:08 Вы: Нет. Мы правда целовались. У него шикарные губы. Я хочу ещё. 02:08 Слизень: Во-первых, ФУ. 02:09 Слизень: Во-вторых, завтра тебя ждёт поучительный разговор. 02:09 Слизень: И не пытайся сбежать. Я тебя везде найду. 02:09 Вы: Я после твоей угрозы не засну, Чуяяя. 02:10 Слизень: Считай это местью за то, что разбудил меня.

***

Накахара сидел за столом, закинув ногу на ногу. Он старательно чертил линии на огромном ватмане, и краешек его языка высунулся, как подтверждение того, что он крайне сосредоточен. Чёрная кожаная косуха с разрисованным задником чуть спадала с его плеч, губы с серебряным кольцом на верхней тихо бормотали что-то (Чуя иногда забывался за напряжённой работой). Он притягивал взгляды: несколько девушек хищно пронзали его профиль, но он не обращал на это никакого внимания. Однако Дазая Чуя заметил – схватил за худое запястье и заставил резко остановиться, из-за чего тот чуть не навернулся. — Куда путь держишь, странник? Осаму разочарованно вздохнул, сдунул с лица чёлку и громко плюхнулся на стул рядом. — Для кого ты так вырядился? — с лёгкой ухмылкой на лице полюбопытствовал Дазай, замечая новый браслет, непривычно простой и светлый для стиля Накахары. Не похоже, что он сам себе такое купил. Подарок, что ли. — Для себя любимого, — не теряя достоинства и ни капли не смущаясь, ответил Чуя и сунул источенный короткий карандаш за ухо. — Лучше расскажи во всех подробностях то, что произошло вчера между тобой и Куникидой. Осаму вздохнул и принялся за недлинный, но смущающий пересказ недавних событий. Накахара внимательно слушал, не перебивая, и постукивал пальцами по краю стола. Проворачивая заново всё произошедшее в голове, Дазай с горечью осознавал поспешность и наивную глупость своей идеи. Ну и что ему это принесло? Поцеловался с соседом, исполнил давнее желание, но от разрывающего чувства в груди хочется лезть на стенку. Доппо точно не воспринял это как какой-то первый шаг да и не влюблён он в Осаму, что хуже всего. Закончив речь Дазай на мгновение вспомнил, как утром Куникида старательно прятал от него взгляд и поторопился скрыться из маленькой, освещённой утром тусклым светом стоящей в углу лампы комнаты. Так же быстро хлопнул дверью, звук поворота в дверной скважине ключа прорезал звенящую тишину. Не попрощался даже. Волнение от мысли, что после случившегося их отношения изменятся и Доппо станет его избегать, накрыло его тогда полностью и сейчас снова напомнило о себе, вызвав лёгкую дрожь, пробежавшуюся мурашками по спине. — Осаму Дазай, ты самый тупоголовый придурок, которого мне когда-либо приходилось встречать, — заключил Чуя, пожалуй, слишком громко, потому что парочка студентов, сидящая рядом тихо захихикала. — Заткнись, — прошипел Дазай, не желая быть ещё более опозоренным, чем чувствовал себя сейчас. — Я заткнусь. Но только когда скажу тебе всё, что думаю, и дам совет, которому тебе бы следовало воспользоваться, чтобы всё не стало ещё хуже. Мне скоро нужно быть в библиотеке, чтобы обсудить проект с сокурсником, так что говорить я буду недолго, а твоё дело не перебивать. Понял? Дазай кинул, понимая, что дерзить Чуе в данный момент – не лучший вариант. — Так уж получилось, что тебе нравится Куникида. Допустим. Не самый лучший вариант, — Накахара махнул рукой на возмущённое «эй» Осаму. — Но сейчас я не буду разглагольствовать на эту тему. Вчерашний твой поступок – верх тупости. Им ты показал несерьёзность своих намерений по отношению к твоему соседу, мол, поцелуи для тебя обычное дело и ничего они не значат, когда на самом деле всё не так. Но, конечно, ничего такого у него и в мыслях нет. Не знаю, влюблялся ли ты когда-нибудь по-настоящему, потому что я наслышан только о твоих многочисленных интрижках. Так что, наверное, стоит сказать, что влюбившийся человек совершает всякого рода глупые вещи, так что сильно ругать за то, что ты сделал я не буду. Но ты должен делать всё совсем не так, окей? Признаваться в своих чувствах сразу не стоит. Прощупай почву. Используй свои странные подкаты, флирт, комплименты и наблюдай. Реакция говорит о многом. Попробуй проявить заботу, чтобы показать, что он тебе дорог... Часто, если всё взаимно, другой человек, заметив тёплое отношение к себе скорее всего начнёт ответные действия, но нужно время. Так что ухаживай, следи за реакцией, делай выводы и, так уж и быть, рассказывай мне. Чуя взглянул на часы и прошептал проклятия – на встречу он запаздывал. Он засунул недопитую бутылку газировки в рюкзак и, заправив за ухо прядь волос, быстро зашагал в левую сторону, к библиотеке, пробираясь через толпу студентов. Дазай заторможенно смотрел на его уход. Накахара говорил об отношениях с тоном знатока, хотя сам ни разу ни с кем не встречался. Но почему-то (возможно, виной этому были долгие года их дружбы) он доверял ему. Он оглянулся, и на одну крошечную секунду ему показалось, что в шумной толкучке маячила знакомая светловолосая макушка, но, пару раз моргнув и потеряв её из виду, Дазай подумал, что, когда вернётся домой хорошенько поспит, а потом возьмётся за осуществления плана, безумного и интригующего настолько, что кровь замирала в жилах.

***

Его стол был завален грудой бумаг, смятых по краям, а на двух первых листах отчётливо выделялось выцветшее красно-рыжее пятно от кетчупа. Времени на заучивание текста было мало, поэтому приходилось совмещать обеды с сканированием страничек с его репликами, занимавших уйму страниц. Вот не повезло же родиться таким харизматичным и ярким мальчиком – сразу ставили на главную роль, закрывая уши на его мольбу поставить кого-нибудь другого. Декан с лучезарной улыбкой на лице, хлопнув Дазая по плечу с такой силой, что он еле устоял на ногах, сказал, что кому, как ни ему исполнять главную роль. «Красота, отличная дикция и потрясающая выразительность речи. Как нам повезло! За золотом долго идти не пришлось. Вот оно, тут, лежит и сверкает. Что за сказка!» — воскликнул звонко мужчина, наматывая ус на палец и причмокивая, чем невероятно раздражал Осаму. Боже, да за что ему всё это? Университетский спектакль был давней традиции, берущей начало ещё в девяностых. Задумывалось это всё с целью укрепить связи между факультетами, что хорошо достигалось благодаря совместной работе. Происходило это в конце учебного года, когда помимо «грандиозного» события на носу у студентов были экзамены, к которым не мешало бы готовиться, но декан и преподаватели на трудности юношей и девушек закрывали глаза. Праздник был важнее, а остальные проблемы были не на их совести. Плакат о спектакле вывешивали ещё во время подготовки. Ребята из факультета живописи всегда трудились на славу: на огромном ватмане пестрели яркие масляные краски, контрастирующие с чёрной тушью, которым был обозначен тонкий силуэт мужчины и черепа, который он держит на ладони. Красными, словно обделанными бархатом буквами выведено «Гамлет, принц датский», а в правом нижнем углу маленьким, но достаточно видным почерком каллиграфическим почерком написаны имена участников пьесы напротив их ролей. Также сотни буклетов, сделанных лучшей студенткой на факультете графического дизайна Люси Монтгомери, были разложены на информационных столиках на каждом этаже, так что даже если ты не участвовал в мероприятии, ты не мог не знать о нём и был обязан прийти. Каждый факультет занимался своим делом: за художественными факультетами стояли декорации и грим, за факультетом дизайна костюмы, а за филологическими участие в самой постановке в качестве актёров, несмотря на то, что театральными навыками обладали немногие. Некоторые преподаватели подбадривали, издалека наблюдая за подготовкой, другие непосредственно участвовали во всём процессе. Хуже всего приходилось бедным филологам, посещавшим репетиции каждый день и трясущимся под руководством Фрэнсиса Фицджеральда, по неведомой причине считавшего себя прирождённым актёром, талантом которого восхищался бы сам Станиславский. Он щеголял в дорогих, сшитых на заказ костюмах, улыбался, обнажая ровный ряд белых зубов и, возможно, на первый взгляд казался милым и не таким уж и страшным, но это только на первый взгляд. В гневе он был страшен: он медленно сжимал губы в тонкую полоску, впивался ногтями в кожу ладоней, сжимая руки в кулаки, и холодным взглядом из полуприкрытых глаз смотрел на провинившегося. Он не кричал, не бросал в стороны стулья – это было не в его стиле. Фицджеральд говорил тихо, чётко выговаривая каждое слово, и как раз таки это и вселяло в душу каждого истинный страх. В общем, жилось студентам в этот период времени не очень сладко. Но всё же воспоминания о подготовке и самом спектакле сохранялось счастливым теплом в памяти. Но сейчас Дазай был в не лучшем расположении духа. Строчки упрямо отказывались отложиться в его голове и он раз за разом повторял их, скрипя зубами. Чёртов Гамлет. Он выпил остаток горького кофе, поморщился и, откашлявшись, снова произнёс:

Быть, или не быть? вот в чём вопрос! Что благороднее: сносить удары Неистовой судьбы – иль против моря Невзгод вооружиться, в бой вступить, И всё покончить разом... Умереть...

Последнее слово крутилось заманчивой мыслью, потому что усталость успела коварно затуманить его разум. Ему хотелось отвлечься, может, сходить погулять в парк или выпустить пар в тире. «Нельзя», — появилась в воображении горящая табличка. Да уж, как бы ни хотелось, нельзя – стыдно будет во второй раз облажаться на репетиции. Осаму вернулся к тексту, вздохнул устало и продолжал с ещё большим выражением и притворным энтузиазмом. Он подошёл к дивану с стопкой листов и сел на привычное место – с правого края, где обивка чуть прогибалась из-за того, как часто тут сидел Дазай, ставя на мягкий подлокотник кружку с чаем или кофе и проваливаясь в гору подушек, что часто являлось причиной того, что он засыпал и, просыпаясь через пару часов, с великой досадой обнаруживал, что ничего так и не выучил. Но это всё равно было лучше, чем сидеть на твёрдом стуле. Правда, Куникида этот диван ненавидел. Говорил, что тот совсем выбивается из интерьера и выглядит так, будто Осаму стащил его с местной помойки. Диван действительно выглядел не лучшим образом: обделанные жёсткой тканью ножки были в дырках, сама обивка выглядела грязной и прежний бежевый цвет теперь стал охристым, а одна из подушек пострадала по вине сигарет Дазая – из прожженных дырок виднелся синтепон. Так что аккуратному во многом Доппо это было не по вкусу. Осаму же искренне наслаждался зреющим на его лице раздражением, когда он, вытянув ноги, растягивался на диване. Куникида бы ни за что не сел даже при наличии свободного места рядом. Дазай положил на колени текст лицом вниз, чтобы не было соблазна подглядеть. На удивление на этот раз слова, слетающие с его уст, звучали так плавно и мелодично, что Осаму довольно ухмыльнулся. В этот раз Офелия (девушку, которая её играла, звали Хигучи, и при каждой запинке парня она закатывала глаза и фыркала, что выставляло Осаму не в самом лучшем свете) точно оценит его и улыбнётся, что существенно сгладит ситуацию, потому что играть влюблённых и при этом хотеть прикончить друг друга очень трудно. Именно поэтому он обратился к декану во второй раз с просьбой поставить его на другую роль – Горацио, Розенкранца да пусть хоть короля, не важно. Мужчина на его просьбу только покачал головой и со смешком произнёс: «Вы просто идеальная пара! Глупость менять тебя на кого-то другого». Вдруг Осаму вспомнил, что они договорились встретиться чуть раньше самой репетиции. Уже через минут двадцать пора было выходить, так что он вернулся к повторению, решив проверить вспыхнувшее на экране телефона уведомление позже. А зря.

<...> О, мы скорее Перенесём все скорби тех мучений, Что возле нас, чем, бросив всё, навстречу Пойдём другим, неведомым бедам...

— с трагической выразительностью произнёс Дазай и в излишне торжественном жесте вытянул рук вперёд. В коридоре послышался хлопок двери, и вместе с привычным грубоватым голосом Куникиды он услышал звонкий женский смех. Что. за. чёрт. Доппо был не из тех, кто увлекался девушками. Кто увлекался вообще кем бы то ни было. Возможно, всплески гормонов он контролировал зубрёжкой, а отношения обходил за километр стороной. Потому что (Дазай был в этом чётко убеждён) Куникида симпатичный, можно даже сказать – красивый. У него мягкие длинные волосы, собранные в хвост, светло-зелёные глаза, тонкие пальцы и стройное телосложение. Наверняка, он не только его типаж. И если девушки и не вешаются на него толпами, потому что боятся его излишней холодности и блестящего ума, то всё равно остаются те, кто тайно воздыхают (как Осаму) или принимают отчаянные попытки. Но стоп. Куникида мог и просто делать с ней какой-нибудь проект или ещё подобную чушь, никак не связанную с романтикой и любовью. Он почувствовал, что сгорает от стыда. Он был так сильно помешан, что его охваченное ревностью сердце не могло успокоиться. Дазай вздохнул, пытаясь максимально расслабиться, устроился поудобнее на диване и опустил взгляд в текст, полностью игнорируя приближающиеся к комнате шаги. Да, ему точно было совсем не интересно. — Кхм... Дазай? — прозвучал растерянный голос Куникиды, вошедшего в комнату. Он обернулся и увидел её. Осаму не был с ней знаком и никогда раньше не встречал, но первое впечатление складывалось ясно – она подходит Куникиде. Её блестящие тёмные волосы, не доходящие до плеч, озорной и ясный взгляд, уверенная улыбка и миловидное лицо – конечно, Доппо на неё запал, и даже если они пока не встречались, то он хотел в скором времени начать (и Дазай его прекрасно понимал). Девушка, продолжающая стоять за спиной Куникиды, подняла руку в приветственном жесте, и взгляд Осаму невольно скользнул к надписи на её толстовке «Победитель V Лиги Японского математического состязания», такая же, как на домашней футболке Куникиды. Похоже, они были с одного факультета. Похоже, она был чертовски умна, и это ещё сильнее подтверждало тот факт, что его сосед явно от неё без ума. У него засосало под ложечкой. Неприятное чувство разлилось по всей груди, но Осаму поспешил скрыть это за широкой улыбкой. Окружающим она могла показаться искренней, но это было не так. — Привет, Куникида-кун. Привет, э-э... — Йосано, — на лице девушки появилась довольная ухмылка, заставившая его занервничать. — Ты же Дазай, да? — Да. А откуда ты... — Куникида мне про тебя рассказывал. Осаму тяжело сглотнул, посмотрел на Доппо, который, кажется, всячески прятал от его взгляда, а затем снова взглянул на Йосано, на лице которой продолжала сверкать эта загадочная ухмылка. Дазай не понимал, что происходит, но решил, что разберётся в этом позже. — Я написал тебе сообщение, — откашлявшись, немного неразборчиво пробормотал наконец Куникида. — О. От: Куникида-кун Я приду с девушкой, чтобы закончить вместе один проект. Ты мог бы, пожалуйста, уйти на время. Оу. Шестерёнки в его голове усилено закрутились, пока Дазай пытался всё понять. Девушка? Имеется в виду дама сердца или же Куникида просто указал на пол, чтобы, если Дазай делал что-то неприличное или насорил везде, разобрался со всем к её приходу. А проект? Это правда занудный университетский проект с этими страшными тригонометрическими формулами и прочей ересью, в которой Дазай ничего не смыслит, или это завуалированное слово, потому что Доппо не похож на того, кто на прямую сказал бы, что собирается заниматься чем-то откровенным. С девушкой. Но всё-таки как бы он не был сбит с толку, Дазай быстро собрал себя в кучу, с неловкой улыбкой на лице почесал затылок и (крайне неуклюже) забрал все листы со сценарием и телефон. — Ну, хорошо. Я пойду тогда. Через часа три приду, нормально? — Да, вполне, — глухо ответил Куникида, уже садясь за компьютер и подзывая к себе жестом Йосано. — Приятно было с тобой познакомиться, Дазай. Золотая заколка в форме бабочки в волосах Йосано красиво переливалась, а добрый взгляд смотрел в его сторону. И несмотря на то, что сейчас Осаму боролся с дурацкой ревностью, он не переставал думать о том, что эта девушка и правда чудесная. — Взаимно. Когда Дазай практически закрыл дверь, то из комнаты отдалённо послышался голос, расплывающийся в ярком смехе: — Господи, Куникида, он действительно милашка. Осаму пытался не думать об этих словах, но они настойчиво снова и снова всплывали в его сознании. Он надеялся, что свежий весенний воздух остудил бы его пылающие щёки.

***

Чуя выглядел недовольным. Что, конечно, было его обычным состоянием, но сейчас малейший раздражитель мог привести всё его нутро к разрушительному взрыву. Дазай, естественно, этого не хотел, поэтому молча сел за столик напротив и развернул сэндвич, который сделал дома утром. Накахара резко поднял на него взгляд, но тут же вернулся к листу бумаги, где виднелись различные хаотичные наброски. Чуя черкнул пару раз карандашом, а затем, откинувшись на спинку стула и взяв бумажный стаканчик с кофе, отпил глоток. За неделю его лицо стало таким уставшим и под глазами были отчётливо заметны тёмные круги – он явно недостаточно отдыхал, наверное, трудился целыми днями, готовясь к экзаменам и спектаклю одновременно. Дазай решил, что не будет читать ему наставления о пользе сна даже в шутливой форме, потому что, во-первых, это бы точно вывело Чую из себя, во-вторых, кто он такой, чтобы заикаться о режиме, когда сам ему не следует. Так что он дождался, когда Накахара скажется что-нибудь первым. — Ёбанный спектакль, — слишком громко сказал он, но преподавателей поблизости не было и рядом послышалось несколько поддерживающих хлопков. — Ёбанный спектакль, — согласился Дазай. — Я думаю, это тайный план университета, чтобы избавиться от части учеников, потому что я уже не выдерживаю. — Ага, —  кивнул Осаму, вытирая со лба пот: сегодня было на удивление жарко и солнечно. — Чувствую себя говном. Жду не дождусь, когда всё это закончится. — Три дня. — Три дня, — на полувздохе повторил Дазай с выражением полного наслаждения на лице. Мимо них пронеслась толпа студентов: одни тащили рулоны с тканью, у другой из рук сыпалась широкая белая кайма и серебряные ленты, ещё у парочки в прозрачные мешки были напиханы палетки с тенями, тушь, карандаши для глаз и бровей и прочая косметика. Сегодня вечером планировалась генеральная репетиция, Дазай нервно сглотнул и понадеялся на то, что всё пройдёт гладко. — У нас даже ещё декорации не закончены. Какой же пиздец, — разочарованно вздохнул Чуя, провожая группу студентов взглядом. — Ну-ну, Чуя. Всё будет хорошо. — Даже не пытайся, — огрызнулся в ответ Накахара, пресекая любую попытку его подбодрить. — Ладно. Возможно, придётся пожертвовать сном одну ночь, чтобы всё закончить. Но будет классно. Чуя закатил глаза, но так больше ничего и не сказал. Они просидели несколько минут в тишине, доделывая свои дела. Осаму решил отложить на некоторое время сценарий и вернулся к недописанному эссе по истории японской литературы. Зевая, он довёл его до идеала и, удовлетворённый проделанной работой, потянулся, хрустя костями. Он снова подумал о Куникиде. Прошло уже больше двух недель с того странного случая, когда Дазай увидел его «девушку», сказавшую, что он «действительно милашка». Это не выходило у него из головы. Конечно, он не спрашивал ничего у Доппо, притворившись, что не услышал последней реплики и не заметил её странного поведения в целом. Куникида бы ничего ему не объяснил, назвал бы придурком и послал куда подальше – вот и вся отмазка, с которой ему пришлось бы смириться. Так что он держал всё в себе некоторое время, надеясь, что выльет всё это на Чую. У Чуи светлая голова и он даёт дельные советы, так что почему бы и нет? Думая о прошлом любовном совете Накахары, он невольно вспомнил один момент, который произошёл после. Осаму решил, что сделает точно так, как сказал Чуя, но не мог понять, что на самом деле значила реакция Куникиды. Иногда ему сложно было понять, что скрывают за собой другие люди. — Куникида-кун, — ласково позвал его Осаму, стараясь не смотреть на полоску между клетчатыми домашними штанами и чёрной футболкой. Доппо потянулся за чашкой, чтобы заварить себе какао (это был его любимый напиток, и Дазай считал, что это чертовски мило). Они стояли так рядом – Осаму, готовя яичницу, и он, наливая горячее молоко в чашку – что Дазай чувствовал исходящее от него тепло и сводящий с ума запах духов Куникиды. — Ты качаешься? У тебя такие сильные и красивые руки. Неужели запал на кого-то и пытаешься впечатлить? Если бы Доппо сейчас пил какао, то точно бы поперхнулся. С его губ слетел тихий вздох, и Куникида поспешил отвернуться. Он почесал шею, и в голове Дазая на мгновенье возникла сумасшедшая мысль, что сосед смутился. — А... Спасибо. Ну, я хожу два раза в неделю в зал. На последний вопрос он не ответил, но Осаму подумал, что не будет его донимать. — Молодец, продолжай в том же духе. И все девушки будут твои. И парни, — ухмыльнулся Дазай. Спина Куникиды напряглась. Он не обернулся, но Дазай заметил, как покраснела его шея и уши. Его сердце совершило восторженный кульбит. Боже. Доппо чуть не врезался в проём двери по дороге, и Осаму тихо засмеялся, надеясь, что его не услышат. На следующее утро он оставил ему записку на столе с пожеланием хорошего дня и бенто. Он не знал, как тот отреагировал на записку, потому что был в то время на репетиции, но за обед Куникида его искренне поблагодарил. Дазай был счастлив. — Пожалуйста перестань улыбаться как идиот. Это выглядит очень крипово, — хриплый голос Чуи вернул его в реальность. Он виновато почесал затылок и снова улыбнулся, уже не так широко. — Чёрт, неужели всё сработало? — Что сработало? — Не притворяйся придурком. Дазай знал, о чём говорил Чуя. О, похоже, он был слишком в нём уверен. — Вы начали встречаться? — спросил Накахара, и Осаму тихо фыркнул. — В моих мечтах? Определённо. Чую эти слова почему-то обидели. Он скрестил руки на груди и пронзительным взглядом окинул его с ног до головы. — Да что не так? С прошлого раза ничего не продвинулось? — он имел в виду тот случай, о котором вспоминал только что. Конечно, он рассказал об этом Чуе. Ему больше некому было рассказать. — Мне показалось, что он вполне вероятно тобой заинтересован. — Ну, вообще-то кое-то случилось. Чуя раздражённо заворчал и ударил его ногой по голени. Осаму зашипел, но жаловаться не стал: эти не сильные удары от Накахары давно уже стали привычными. Возможно, так он выражал свою любовь. Правда, Дазай в этом сомневался. Он откашлялся, поудобнее устроился на стуле и рассказал от начала до конца о том, как снова увидел Куникиду с Йосано и о том, как сжал зубы, пытаясь сдержать жгучую ревность, когда Акико висла на его плече. В течение собственного повествования он замечал, как улыбка на лице Чуи то появлялась, то исчезала, но он решил не прерывать рассказ. — Ладно, не буду мучить тебя . Можешь не беспокоиться, — сказал Накахара сразу после того, как Дазай закончил. — Что? — Ну, Йосано точно не его девушка. — Почему ты так в этом уверен? — Наверное, потому что у неё есть девушка и её привлекают исключительно девушки? — Чуя закусил нижнюю губу и закинул правую ногу на стул, как ребёнок (он никогда не мог долго усидеть в нормальной позе). — Только не подумай, что я тут раскрываю чужие секреты. Она год назад совершила каминг-аут и довольно открытая по этому поводу. Мне удалось поболтать с ней пару раз. Она классная. «Я тоже так думаю», — про себя ответил Дазай. И через несколько секунд произнёс вслух: — А что насчёт всей остальной ситуации? Есть мысли? — Ты наверняка начнёшь это отрицать, но я уверен в том, что Куникида обсуждал со своей подругой тебя. — Нет. — вздохнул Дазай, хотя всё внутри его кричало: «Да, да, блять, да!». — Говорил же. Да. — Он не может обо мне говорить с кем-то. Это странно. — Ты же сейчас его со мной обсуждаешь. Ничего странного, — фыркнул Чуя. — Она сказала «действительно милый». Не милый. Действительно. Ты филолог – должен сам понимать значение слов. Скорее всего, Куникида говорил, что ты милый или что-то подобное, а она это подтвердила. Дазаю стало жарко. Он поспешно расстегнул одну пуговицу, но это не помогло. Несмотря на то, как бы он хотел, чтобы то, что сказал о Куникиде Чуя было реальностью, он не мог представить себе соседа, обсуждающего с Йосано его волосы, глаза, голос, противный, но в принципе не такой уж и ужасный характер. Может, они говорили с ней о тех поцелуях. Тех нежных, долгих и просто восхитительных поцелуях. Дазай сумел подавить стон, который так и норовил вырваться наружу. — Что мне делать? Это был крик отчаяния. Осаму уткнулся подбородком в ладонь и рассеянно посмотрел на Чую. — Признайся, вот и всё, — вздохнул Накахара и с громким хлюпаньем допил остаток кофе. — Это точно взаимно, придурок. — И всё-таки твои советы дерьмовые, Чуя. В Дазая со всей силы полетел карандаш.

***

Он всё ещё слышал громкий звук аплодисментов, с раздающимся вдалеке свистом и одобрительными возгласами. Дазай прошёл в тесную комнатку, именуемую гримёркой, и, с облегчением вздохнув, повалился на приставленный к стене шаткий стул. В костюме было жарко, но он решил дать себе небольшую передышку, чтобы отойти от всей этой эйфории вперемешку с нервным возбуждением, накрывшей его после выступления. Всё прошло на удивление хорошо. Подтвердить это могли восхищённые зрители, бурная реакция которых заставила Осаму поклониться четыре раза, не скрывая сияющей улыбки. Эта торжественная плавность слов, атмосфера, созданная благодаря великолепным декорациям и костюмам, выполненным с детальной чёткостью, люди на сцене, словно выходцы со страниц трагедии, – рождало радостное, бурлящее чувство, и Дазай очень хотел, чтобы оно осталось с ним навсегда. Он был уставшим, вымотанным донельзя, но наполнявшее его сердце счастье позволяло забыть об этом на время. Обсудив несколько моментов с Хигучи (она была такой доброй и ласковой, что Осаму подумал, что бредит) и Сакагучи, искавшего с гневным ворчанием потерянные в куче актёрского хлама очки, Дазай вышел на улицу и с наслаждением подставил лицо освежающему ветру. Чуя стоял неподалёку, общался с парнем, который на первый взгляд казался угрюмым и мрачным, но что-то сказанное Накахарой заставило его смущённо улыбнуться. Осаму заметил на запястье темноволосого парня браслет коричневых оттенков, который показался ему смутно знакомым. Дазай перевёл взгляд на худое запястье Чуи и, подтвердив свою догадку, ухмыльнулся. Накахара сказал ещё пару слов своему собеседнику, похлопал его по плечу, а когда увидел на горизонте Осаму наигранно закатил глаза и двинулся к нему навстречу. — Неплохо, — было первым словом, которое он сказал, подойдя к нему. — А? — не понял Дазай. — Неплохо выступил, говорю. Даже нигде не запнулся, я поражён. Несмотря на то, что тон, с которым Чуя сказал это был шутливым, Осаму знал, что он говорил правду. И это было приятно, потому что Накахара всегда был искренним, и если что-то и говорил, то это обязанно было быть правдой. — Спасибо, — улыбнулся он в ответ. — Только не зазнавайся. Чуя фыркнул, скребнул подошвой гравий, которым была обсыпана дорожка, ведущая к главному входу, и вдруг замер. Осаму, посмотрев в ту же сторону, что и Накахара, остолбенел. Или его обманывало зрение, или цветущей сакуры действительно стояли Кукникида и Йосано. Первый вариант был наиболее вероятен, потому что нервный Доппо с букетом цветов в руках выглядел слишком нереалистично. Дазай понял, что всё время не дышал, пока смотрел на Куникиду, смешно ходившего из стороны в сторону, и Акико, следующую за ним по пятам и смеющуюся. Он, блять, был уверен, что покраснел, когда Куникида, обернувшись, заметил его. Мозг бил тревогу, яростно крича «Что происходит?», и сердце, это глупо сердце, повторяло за ним. — Давай, разберись с этим на этот раз, — как наставник, произнёс Чуя, и Осаму испуганно проводил его взглядом, когда тот махнул рукой приближающимся к нему Куникиде и Йосано и нагло скрылся в толпе студентов. Дазай вытер вспотевшие ладони о грубую ткань джинсов. Ему оставалось только надеяться, что внутренняя взволнованность не отразилась на его лице. — Это было великолепно! Ты – великолепен! Кошмар, я так давно не была на спектаклях, что забыла, как это круто, — тараторила Йосано, и Дазай по-доброму засмеялся. — Я, если честно, не думал, что вы придёте, — смущённо пробормотал он. Осаму, конечно, не выискивал знакомых лиц в зале, потому что во время выступления на это не было времени, но он правда не думал, что среди кучи зрителей, он сможет найти их. — У нас выдалось свободное время, — довольно тихо сказал Кункида, и Акико толкнула его в плечо, возмущённо прошептав ему: «Какой же ты лгун!» Несмотря на то, что Дазай всё прекрасно услышал, виду он не показал. — Я... Эм... Вот. Доппо протянул ему букет так резко, словно хотел избавиться от бомбы. Нежно-голубые гортензии в нём, были обвязаны белой лентой, и Дазай сдержал восхищённый вздох. Ему ещё никогда никто не дарил цветы. — Спасибо, — Куникида в ответ только махнул рукой, отведя взгляд, мол, ничего такого. Осаму улыбнулся, потому что даже если это было «ничего такого», для него это значило многое. — Ох, думаю, мне пора оставить вас, —  внезапно засуетилась Акико, задумчиво закусив губу и посмотрев в сторону аллеи, где, с кем-то разговаривая по телефону, стояла девушка. Её длинное лёгкое платье развевалось на ветру, что делало её образ ещё более загадочным и волшебным. Тёмные волосы были заправлены за уши и доходили до плеч, мягко вились на кончиках. — Хорошего вечера! Дазай проводил её взглядом и увидел, как Йосано, подбежав к той девушке, крепко обняла её за плечи и поцеловала в щёку. Она в ответ довольно улыбнулась и взяла Акико за руку, переплетя их пальцы. Наверно, Осаму немного завидовал, потому что он хотел, чертовски сильно хотел так же встречать каждый день Куникиду и целовать его красивое лицо, засыпать комплиментами и медленно идти в вечерней тишине через аллею. Возможно, что-то во взволнованном виде Доппо говорило ему, что у него есть на это шансы. — Дазай? — перебил его мысли Куникида. — Пойдём домой? Осаму посмотрел на него и, не отрывая взгляда, вдохнул прекрасный аромат, исходивший от цветов. Доппо вспыхнул от увиденного зрелища и поспешил отвернуться. С каждой минутой в сердце возрастала уверенность, что его чувства взаимны. Осаму снова глупо улыбнулся и посмотрел на ясное небо, начинающее окрашиваться в розоватый оттенок. Чудесный день для смелых шагов. — Ага, пойдём, Куникида-кун.

***

Дазаю было радостно осознавать, что целый путь от университета до дома они прошли не в унылом молчании. Куникида действительно интересовался, а ещё неловко признался в том, что никогда и не читал «Гамлета», но после спектакля заинтересовался творчеством Шекспира. По мнению Осаму, Доппо, интересующийся чем-то помимо высшей математики и физики – была одной их самых милых вещей в мире. Он не разбирался в литературе ни на йоту, что отличало его от одногруппников, с которыми Дазай болтал каждый день, но в этом и была вся прелесть. Куникида казался по-настоящему увлечённым, когда расспрашивал про множества деталей и высказывал различные предположения, и Осаму так сильно и долго улыбался во всё время разговора, что у него болел рот. Глаза Куникиды сверкали, и он выглядел таким очаровательным в свете белой луны, что Дазаю приходилось бороться с желанием обнять его и осторожно поцеловать. С момента, как он поклонился перед шумной толпой зрителей, чувство эйфории не отступило от него ни на шаг. Куникида резко остановился у двери их квартиры, и Дазай к своему стыду осознал, что пялился на него неприлично долго. Он ждал, что за этим последует раздражённый возглас, но парень быстро отвёл взгляд и начал рыться в рюкзаке, пытаясь найти ключи. — Хочешь поесть? Там целая упаковка риса и овощи. Ты любишь ризотто? — спросил Осаму, когда они зашли внутрь, надеясь, что это сгладит образовавшуюся неловкость. — Хочешь готовить? Ты разве не устал после выступления? Это было странно. Забота, которая совершенно отчётливо была слышна в тоне Куникиды, казалась Дазаю чем-то неправильным. Возвращаясь в памяти к началу прошедшей недели, он думал о том, что Куникида и правда стал мягче, колкостей с его стороны становилось всё меньше, а взгляд, которым он порой наблюдал за действиями Осаму таил в себе что-то, что ему пока не удалось разгадать. Он не знал почему, но эта будоражащая сердце совокупность факторов не давала ему решимости, чтобы сказать те самые слова. Вдруг Дазай просто всё неправильно понял. Так что он проявлял свою любовь – в словах, взятых из строчек поэм, в действиях, в светлой и искренней улыбке на лице – немного по-другому. Он бы сказал, что это являлось некоторым видом баловства, который он мог себе позволить в сложившейся ситуации. — Устал, — согласился Осаму, чувствуя как в подтверждение заболели мышцы спины. — Но меня очень успокаивает готовка, так что если ты тоже будешь, то я приготовлю на двоих. — Ладно, — он вздохнул, уступая, и его рука нырнула в светлые, такие мягкие волосы (блядский боже, как же Осаму хотел их коснуться и потянуть за пряди). — Приготовь на меня тоже. Пожалуйста. И Дазай заторможенно кивнул, постарался не обращать внимание на слово «пожалуйста», которое точно прозвучало с уст Куникиды, и открыл ящик с сковородками и кастрюлями, проводив краем взгляда соседа, ушедшего в другую комнату. Осаму подождал пока закипит вода в кастрюле, после высыпал в неё рис и чётко засёк время, чтобы крупинки проварилось именно так, как надо. На кухне быстро стало жарко из-за пара, исходящего от кастрюли и сковородки, в которой жарились смесь овощей. Он снял свою рубашку, небрежно кинув на спинку стула, и остался в одной чёрной футболке, надеясь, что его хилые руки выглядят не так убого, как он думал. Рис уже успел приготовиться, и Дазай перемешивал овощи, чтобы потом добавить их в кастрюлю. Ладно, наверняка, в Испании за такое следование рецепту его бы расстреляли, но Осаму было всё равно, потому что, во-первых, это было вкусно, и, во-вторых, раз это было вкусно, то он с лёгкостью мог впечатлить Куникиду. Так что он надеялся, что и на этот раз он ни с чем не напортачил. — Господи, ты сделал это, когда был вусмерть пьяным? — услышал Дазай голос сзади и, к своему удивлению (потому что он явно не заметил его прихода сюда), заметил Доппо, сидящего за столом с объёмной тетрадкой, в которой почти все листы были исписаны ужасно корявым почерком. Может, Куникиде нужно было стать врачом, а не физиком. — Что? Ты о чём вообще? — всё-таки ответил он, непонимающе подняв брови. — О твоей тату. Никогда раньше не замечал её, но серьёзно чем ты думал, когда набивал это?— Доппо снова кинул выразительный взгляд на участок кожи на плече, не так далеко от края рукава футболки. — Разве нужно думать, когда набиваешь тату? — Ну, как бы, да, если ты не знал. В картинке, которую ты набиваешь на собственное тело на всю жизнь должен быть хоть какой-то смысл. Что вообще может значить хуй? Куникида ошибался, предполагая, что это тату не несло никакого смысла. Она в самом деле кое-что значило. Осознав свою бисексуальность, Дазай подумал, что это прекрасная идея – набить татуировку с изображением члена. Осаму два года назад был идиотом. Хотя ладно, он оставался им и сейчас, но, по крайней мере, он бы не набил себе рисунок, который теперь приходилось каждый раз замазывать консилером. — То, что раньше я был хулиганом, не знаю. Всё, держи свою тарелку с ризотто и ешь, — протараторил Осаму и, положив тарелки на стол, уселся напротив. Куникиду, похоже, этот ответ ничуть не устроил, но он решил не спорить и с наслаждением принялся за ужин. Они вели непринуждённую беседу, пока их тарелки с наивкуснейшим ризотто постепенно пустели. Дазай пытался не показывать вид, что удивлён этому, потому что с Доппо они болтали не очень часто и обычно предметами разговоров становилось бытовые вещи или же Куникида злился за что-то на Осаму. Сейчас они обсуждали предстоящую защиту проекта Доппо, которая должна была проходить в другом городе и являлась мероприятием официальным и важным, что значило большое количество формальностей и бумажной волокиты. Дазай проявлял свою заинтересованность редкими вопросами и короткими кивками головы, но половины слов всё ещё не понимал, потому что был ужасно далёк от физики. У Куникиды, похоже, не было никакого фильтра, когда он говорил о том, чем увлекается. Он точно понимал, что Осаму приходится вкладывать все усилия, чтобы вникнуть в суть повествования, но он едва ли делал какие-нибудь попытки, чтобы облегчить Дазаю задачу. Осаму же, оставаясь в полном неведении, что значат такие загадочные термины как, например, «интерференция» и «дифракция», бесстыдно думал о том, как же сексуально звучат умные вещи, сказанные Куникидой совершенно спокойным тоном. Когда они закончили ужинать, Дазай долго колебался перед тем, как предложить провести вечер напротив телевизора, сидя на диване (тот, который Куникида ненавидел), и всё, определённо больше ничего. Он заставил успокоиться свои сумасшедшие мысли, несущиеся вперёд, в которых были и тёплая рука Доппо, держащая его за руку, и плечо, которым он соприкасался с его плечом, и губы, которые... Нет. Возможно, самым правильным решением сейчас было лечь спать, но Дазай понимал, что будет ворочаться всю ночь, так что излишне робко спросил, убирая со стола тарелку и кладя её в раковину: — Я так понял, что тебе понравился Шекспир? Просто я знаю довольно хорошую постановку, снятую на камеру. Там в главной роли мой друг. И эм-м... Это «Ромео и Джульетта». Ладно, забудь, это плохая идея. Вряд ли тебе понравится, ты же... Ох, забудь, всё. Осаму неловко махнул рукой и повернулся к нему спиной, надеясь, что он просто уйдёт в комнату и оставит его, покрытого позором, тут, на кухне. Но этого не случилось. Куникида, помолчав недолго, озадаченно спросил: — Почему ты думаешь, что мне не понравится? — Ну, знаешь, это романтика, любовь и прочая фигня. Думаю, ты будешь плеваться и тебе не понравится, так что забудь, пожалуйста, что я сказал. — Почему ты так думаешь? — Я... — Дазай на мгновенье замер. Действительно, почему он так решил. Наверное, просто потому что это был Доппо и с ним не вязалось что-то, касавшееся любви. — Просто думаю. Не могу представить тебя рыдающим над тем, что девушка искала пропавшего без вести парня, который был всей любовью её жизни, но когда нашла его, то оказалось, что он женат на другой. Или герои только признались друг другу в чувствах, начали встречаться, а потом один из них погибает. Невзаимная любовь? Любовь, обречённая на провал с самого начала? — Сколько мелодрам ты посмотрел? — поднял брови Куникида. — Штук сто. Если округлить. Доппо устало вздохнул и махнул в сторону дивана рукой: — Я не тот человек, который плачет из-за такого. Но мне интересно посмотреть, так что я не против. Куникида забрался с ногами на диван, прижимая к груди одну из подушек. Дазай осторожно сел рядом, словно боясь вспугнуть его, потому что – какого чёрта сейчас происходило? Дазай довольно быстро нашёл в интернете нужный фильм, и они смотрели три часа, не отрываясь. Через полчаса после начала Осаму решил принести тарелку с чипсами и поставил её между ними. Они несколько раз соприкасались руками, когда обе руки оказывались одновременно в миске. И Дазай точно не акцентировал на этом внимание, на несколько секунд отвлекаясь от просмотра, потому что его сердце сходило с ума. Ага, такого точно не было. Иногда Куникида вставлял язвительные комментарии на некоторые действия и слова героев, но Осаму был даже этому рад, потому что он не мог согнать с лица глупую улыбку и чувствовал себя ужасно тепло и комфортно. Возможно, за время просмотра они чуть приблизились друг к другу. Возможно, Дазай мог слышать спокойное дыхание Доппо рядом. Боже, как же он не хотел, чтобы этот чудесный день закачивался. — Как же это глупо, — раздражённо пробурчал Куникида, когда на экране появились титры и спектакль закончился. Осаму заметил, как между его бровями появилась маленькая милая складка, и его сердце пропустило удар. — Он не получил письмо этого Лоренцо о том, что Джульетта на самом деле не мертва, прибежал туда и принял яд, потому что не мог смириться со смертью любимой. И она очнулась незадолго после его смерти и, увидев мёртвым, решила, что умрёт вместе с ним. Зачем она это сделала? Зачем это сделал он? — Куникида-кун, — наигранно закатил глаза Дазай, — говорил же, романтика не для тебя. Ничего ты не понимаешь. — Она излишне трагична. Настоящая любовь не такая. — Ну да, в реальной жизни нет враждующих семейств и прочей чуши, но на то это и пьеса. А несчастливая концовка – это тоже хорошо... Не всегда всё идёт гладко... не только в пьесах. Доппо помолчал где-то минуту, цокнул языком, видимо, придя к какой-то мысли и сказал: — Всё равно я хотел, чтобы всё закончилось иначе. — Если тебе удастся вернуть к жизни Шеспира, то скажи ему это. — Ну и скажу, придурок. Куникида чуть нахмурил брови, надул губы. Дазай почувствовал, как тёплое чувство вновь родилось в его груди. Он тихо засмеялся, когда Доппо посмотрел на него и закатил глаза. Как же он любил его. Любил. Так, блять, сильно, что не было сильно молчать. Сопротивление казалось бесполезным. — Jeg elsker deg, — на выдохе прошептал он, откинувшись на спинку дивана. В том, чтобы знать несколько языков были свои плюсы. Он мог рассказать кому-то самые сокровенные тайны, а в ответ получить лишь непонимающий взгляд. Но тут внезапно стало слишком тихо. Осаму не слышал даже прежнего ровно дыхания Куникиды. Рваный вздох, сорвавшийся с губ соседа, заставил его спину напрячься. — Jeg elsker deg også. Дазаю явно это не послышалось. Воображение было не настолько жестоко к нему. — Что за чёрт? Он поднял голову, внимательно посмотрел на Куникиду. Тот смущённо посмотрел на него в ответ. — Откуда ты, блять, знаешь норвежский? — как можно более спокойным голосом спросил он Доппо. Но он знал, что его голос всё равно дрожал от нервного напряжения. Ему только что ответили взаимностью. — У меня бабушка из Норвегии. Я провожу у неё иногда каникулы, и всё детство жил в Осло. — Почему я не знал? — Ты много чего не знаешь обо мне, Дазай. И правда. Куникида был для него закрытой книгой. Осаму удалось осторожно просмотреть в ней лишь пару страниц. Ему так хотелось прочитать её всю. От корки до корки. — Я хочу узнать о тебе всё, — улыбнулся Дазай и подвинулся чуть ближе. Их колени соприкоснулись. — У нас есть много времени на это, — Куникида улыбнулся нешироко, но искренне ему в ответ. — Боже, ты такой шикарный, я могу тебя поцеловать? С губ Доппо слетел взволнованный смешок. Он медленно кивнул. И Дазай быстро коснулся его губ своих, нежно целуя и наслаждаясь их мягкостью. Они целовались долго. Осаму держал его за плечи, обнимал за талию, притягивая к себе, обхватывал лицо ладонями, с трепетом гладя по щекам. — Soy la persona mas feliz de la tierra, — в перерывах между поцелуями в губы Куникиды прошептал Дазай. — Это какой язык? — отстранился на пару секунд Доппо. — Что за бред ты там говоришь? — Испанский, — он поцеловал его в щёку, услышав приглушённый вздох напротив. — Значит, «ты слишком пахнешь чипсами». — Ты тоже, — фыркнул Куникида. — Но это не мешает мне продолжать тебя целовать. — Мне тоже. Дазай не помнил, чтобы когда-то был счастливее.