Быть одиноким

Ты теперь модель. Модель, что списана с конвейера Под гнётом пыли и под грузом времени. Взрослые уверены, выпей, отпразднуй — Впереди твоё далёкое напрасное.

      С самого утра в отделе царил хаос. Сотрудники метались по коридорам из кабинета в кабинет, посетители, приходившие писать заявление, шквалом обрушивались на дежурного, при этом, выстаивая в очереди, как на рынке или в поликлинике. Петя, протиснувшийся сквозь ораву людей, успел получить замечание в лоб от какой-то тётки, что тут, видите ли, очередь, и она стоит уже полчаса не ради того, чтоб кому-то место своё уступить.       Хазин недовольно только цокнул языком и показал удостоверение, иначе хай поднялся бы масштабов всего РОВД. Тётка присмирела, пропустила; Петя двинулся дальше, сжав стаканчик с кофе — без утренней дозы американо он не вывозил, да ещё и бессонная ночь сказывалась. Потратил он её на размышление о прочитанном в дневнике, и теперь, заявившись в отдел, хотел Грома выцепить, но в кабинете его не обнаружил.       Дима Дубин стоял возле автомата с кофе, соскребая мелочь с одной руки в другую и пересчитывая каждую монетку.       — Что, стажёр, не хватает? — Петя и сам не понял, как оказался рядом, но вариантов, у кого можно было бы узнать что-то о происходящем, более не было, — Грома не видел?       И вот тут, надо сказать, произошёл какой-то сбой в системе, потому что Дима, закинув монеты, дождался свой кофе, потом забрал его из подставки и развернулся с таким видом, точно рядом с ним никого не было.       Хазин даже дара речи лишился на секунду.       — Э, алё! — в спину, — Я с кем разговариваю, ты чё, оглох?       Дубин остановился, бросил короткий взгляд через плечо, так и не посмотрев прямо на Петю и зашагал по коридору дальше.       И как это понимать?       Пришлось вернуться к дежурке, где возился Цветков. Протиснувшись к окошку сквозь гущу недовольных посетителей, на недовольство которых, в общем-то, ему было насрать, Петя сходу спросил:       — Гром где?       И почувствовал себя каким-то призраком. Цветков продолжал выдавать бланки для заявлений и забирать заполненные, а Зайцева, находившаяся позади него с какими-то папками, методично проверяла каждую, выискивая какую-то информацию. При этом оба совершенно не поднимали головы, чтобы встретиться с ним глазами.       — Народ, я чё, пустое место? Или у вас тут всеобщее помешательство, сложно ответить? — Петя не понимал, какого хуя здесь происходит, а когда он пребывал в таком состоянии, злость накапливалась ещё больше, грозясь вырваться и захлестнуть окружающих с головой.       Вот только им, похоже, не было никакого дела до его персоны.       Сзади какой-то мужик стал его пихать.       — Дайте пройти.       — Обожди! — он бросил на гражданского взгляд красноречивее любых слов, и тот заткнулся, — Я ответ сегодня дождусь от вас или как?       — Вот — майор Хазин, он как раз займётся вашим вопросом, — Цветков всучил ему какую-то бумажку с заявлением и двух бабушек до кучи.       — Цветков!       — Милок, помоги нам, пожалуйста, — бабуля лет шестидесяти ухватилась за его руку, цепко вцепившись ногтём в запястье.       Пете захотелось нахрен её руку спихнуть от себя, но он всё же аккуратно отстранился.       — Погоди, бабуль.       — Нет его, — Ксюша подала голос, и Цветков обернулся на неё, отвлекаясь от следующего посетителя этой живой очереди. Но комментировать как-то не стал, — и вы, товарищ майор, шли бы работой заниматься.       Читайте между строчек «нахуй».       Потому что тон, каким была произнесена эта фраза, не предвещал ни черта хорошего.       — Спасибо за наставление, — процедил Хазин.       Настроение упало ниже плинтуса. Петя хотел отправиться на курилку вместе со своим кофе, но стоило развернуться, как он столкнулся со старушками. Жалобные взгляды вызвали раздражение вперемешку с каким-то чувством стыда. Они-то не сделали ему ничего плохого, всего лишь пришли подать заявление. Выдохнув и понадеявшись на остатки нервной системы, Хазин сделал глоток кофе — уже остывшего, — и поинтересовался:       — Что у вас?       — Беда, товарищ полицейский. У нас в подъезде дед один с ума выжил, — старушка выглядела драматично, хватаясь за голову, — палить из ружья стал по птицам, по двору страшно пройти!       — Так если с ума выжил, это не к нам, а в психушку, бабуль!       — Звонили мы, они приезжают, а дверь открыть не могут, не впускает он никого! — вторая тоже подключилась, перенимая его внимание на себя. От взгляда, полного ужаса, Пете начинало казаться, что она сама слегка поехавшая, — Говорят, вызывайте наряд, пускай его выволакивают, а мы права не имеем дверь ломать!       — И вы решили за нарядом сбегать прям в отдел?       — Так ведь ваши-то, сынок, тоже не шибко торопятся приезжать, говорят «заявление подавайте, рассмотрим в порядке, предусмотренном законом»…       — А нам, что, где защиты искать? Мы старые уже, некому вступиться, пенсия маленькая, я собаку свою еле выходила, а этот ирод её застрелил сегодня ночью! — первая бабуля стала заливаться слезами, вторая попыталась её обнять и Пете показалось, что сейчас они хором здесь зарыдают в три ручья.       — Ладно, — то ли совесть, дремавшая где-то глубоко, то ли нежелание становиться жилеткой-козлом-отпущения для двух пенсионерок, побудила Петю махнуть рукой в сторону выхода из отделения, — давайте адрес, где этот ваш псих живёт?       — Дак недалеко, через две улицы отсюда. Мы проводим, — вторая бабуля, подхватив клетчатую сумку с пола, подтолкнула свою подругу к выходу, — пойдём, Нин, пойдём, не плачь…       От этого «Нин» у Пети внутри сжалось. Воспоминания ненужные наружу полезли, но Хазин их по привычке подальше засунул, пытаясь на работу переключиться.       Хрен с ними, с этими коллегами. Он потом разберётся, какая муха их укусила за язык, что каждое слово клещами вытаскивать приходится.       — В машину садитесь, — Петя кивнул в сторону припаркованной «ауди», — так быстрее будет.       Тратить время на то, чтоб прогуляться с ними, у него желания не было. Посадив горе-потерпевших на задние сидения, Петя прыгнул на водительское и завёл мотор. Дорога и правда вышла быстрее, но только в машине до него допёрло, что от клетчатой сумки, которую одна из бабуль усадила себе на колени, несло рыбой. И, судя по запаху, далеко не первой свежести.       А рыбу Петя с детства терпеть не мог, как и рыбалку. Это отец его обожал, но, так уж по жизни сложилось, что с Юрием Андреевичем у них из общего был упёртый характер и фамилия, а вкусы совершенно расходились. Отцу хотелось видеть рядом с ним недалёкую и глупую Ксению, сулившую перспективу высокого карьерного роста и званий за счёт папаши-генерала, а Петя… впрочем, теперь это уже не имеет никакого значения. Хазин чертыхнулся, нажав на педаль сильнее.       «Не думай об этом, не думай, и не дыши» — шептал внутренний голос. Петя старался держаться за него.       — Вишь, Нин, как полицейские зарабатывают, надо было и нам идти-то… — Хазин слышал тихий бубнёж сзади, но предпочитал делать вид, что до него не долетает, — и пенсия у них, поди, не чета нашей…       «Ага, и мозгоёбки тоже» хотелось добавить. Не стал.       Повернул во двор, где указали, притормозил у подъезда. В нос бил запах рыбы.       Проветрить бы.       Петя вылез из машины, открыл дверь, помогая выбраться бабулям. Сдержался, чтоб не нагрубить, когда баба Нина поцарапала его своим ногтём ещё раз.       — Какая квартира?       — Двести восемнадцатая, — баба Галя направилась к двери, — опять, скоты, домофон сломали… Лазит хулиганьё всякое с бомжами!       В подъезде воняло кошачьей мочой и чем-то горелым. Петя не мог понять и вспомнить, но откуда-то этот горелый запах был ему знаком. Отправив бабулек подальше и убедив, что их помощь ему не нужна — в конце-концов, Хазин не такой уж и беспомощный, чтоб самому со стариком не справиться, — Петя миновал первые три этажа и остановился на четвёртом. Судя по табличке на двери подъезда, нужная ему квартира должна быть здесь, и он не ошибся: номер двести восемнадцать красовался у старой, слегка потёртой двери правее лестницы, по которой он поднялся. Петя оглянулся, заметив старую консервную банку, полную бычков, и нажал на дверной звонок.       Противный писк был слышен даже здесь, а потом наступила тишина. Пять, десять секунд. Петя втыкал на глазок, ожидая реакции.       Шаркающие шаги давали сигнал приготовиться. По-хорошему, Пете бы ствол приготовить, всё-таки, вызов нешуточный, но он один, и в голову Хазина не могла постучаться мысль, что старик посмеет учудить нечто из ряда вон выходящее. Он, хоть и псих, походу, но хотелось верить, что не конченный.       — Чего надо?       Мармелада, блять. Соблазн съязвить был, как всегда, велик.       — Поговорить.       — Мне не до разговоров, проваливай, мужик, — голос аки пропитан «дружелюбием».       — Дед, я ж не просто так к тебе пришёл, — Хазин по-нормальному хочет, без крика, без выебонов. Настрой ниже плинтуса, ему срача в отделе хватает, а тут, всё-таки возраст. Петя дерзкий, но уважение какое никакое имеет, — я из полиции, меня соседи твои вызвали. Заяву на тебя накатали, ты зачем в собаку стрелял? Открой, поговорим так, у тебя разрешение на ружье есть?       — Я сказал, проваливай к чёрту! — ну рёв, не иначе, — Видеть никого не хочу, и разговаривать тоже!       Петя вздыхает, волосы взлохмачивая. Ну, он попытался. Бог свидетель, хотел как лучше.       — Слышь, отец, — с недавних пор для Пети это обращение было ругательным, — я тебе в последний раз говорю, серьёзно. Не откроешь дверь — вышибу её нахрен, и тогда упакую тебя в отдел со всеми почестями. Не теряй шанса на помилование.       Несколько секунд звенящей тишины в ожидании ответа прервались резким звуком, от которого кровь стыла в жилах, а волосы на голове встали дыбом. Петя почувствовал в тот же момент, как совсем рядом что-то быстро-быстро проскочило, зацепив рукав рубашки. В двери осталось небольшое отверстие, а сама рубашка зияла дыркой.       И вся жизнь пронеслась за секунду, потому что там, где было Петино плечо, в которое пуля не угодила только по счастливой случайности, ещё мгновение назад была его шея.       — Дед, ты охуел?!       Ну всё, тебе пиздец!       — Пошёл вон!       В ярости Хазин не спускался, а летел через ступени вниз, попутно набирая номер Грома. И после каждого гудка злость увеличивалась в геометрической прогрессии.       — Чё на…       — Мне похуй, где ты лазишь, слушай сюда! — Петя перебил его, не взирая на все приличия. Потому что, какие нахуй правила, если он только что мог вполне себе реально проститься с жизнью? — Бери наряд и дуй по адресу, Газопроводная шесть, квартира двести восемнадцать!       — Тон попроще, — Игорь как бы не любил, чтоб ему приказывали, на это право есть лишь у Прокопенко. И то дядь Федя им редко пользуется, всё как-то больше по-отечески контачат, — и объясни нормально, что произошло.       — Объяснить?! Меня, нахуй, только что чуть не пристрелил полоумный дед! Приезжай, заценишь гильзу и дырку в двери! — Хазин отключился раньше, чем его мозг успел сгенерировать новую порцию оскорблений. Руки нашарили в кармане пачку сигарет с зажигалкой, и Петя закурил, надеясь, что, когда наряд приедет и старика повяжут, его самого не посадят за нанесение телесных повреждений при задержании.

***

      Скинув мокрую кожанку и свою излюбленную кепи, Гром быстрым шагом зашагал вглубь кофейни, что находилась на первом этаже бизнес-центра, где снимала свой офис Юлькина контора. Периодически они встречались на кофе, потому что, во первых, его здесь сносно готовили, во вторых, так было удобно и Игорю, и Юле. Другой вопрос, какого хрена она вообще здесь забыла, если работать Пчёлкина практически всегда предпочитала из дома.       — Привет! — Гром наклонился, целуя подругу в щеку.       — Привет, дорогой, промок? — бегло мазнув по другу взглядом, она взъерошила его приглаженные от кепи волосы и снова уставилась в монитор своего ноутбука.       — Нормально, не сахарный.       — Ага, как же. Кстати, я заказала тебе кофе, сейчас принесут.       — С чего такая забота? — удивился Игорь, оттягивая футболку, прилипшую к спине.       — Можно подумать, я никогда о тебе не забочусь? — возмутилась Юля и хлопнула его по кисти.       — Заботишься, конечно, когда, например, тебе что-нибудь нужно! — Гром не был душнилой до мозга костей, нет, просто ему хотелось чтобы Пчёлкина наконец-то отвлеклась от своего ноутбука и нормально с ним поговорила. Тут же к нему подошёл официант, сгружая с подноса чашку ароматного кофе и какой-то десерт.       — Ваш американо и карамельный чизкейк.       — Накормить меня решила? — Игорь усмехнулся, бросив на Юльку взгляд.       Пчёлкина подмигнула, растянув губы в ответной улыбке.       — Кто ещё позаботится о твоём голодном желудке, если не я? — знает ведь, что он ни черта нормально не питается, всухомятку всё, в лучшем случае — шаверма из киоска и чай, заваренный в кабинете в перерывах между допросами и задержаниями.       — Действительно.       Игорь кофе практически не пил, но Юля подсадила его на американо с молоком; Грому нравилось. Сама Пчёлкина больше отдавала предпочтение горьковатому капучино, который, не жалея, осыпала несколькими порциями сахара. Сладкое было её маленькой слабостью, но на фигуре сие не сказывалось. Секрет не в спорте, и не в вечной загруженности жизни, где Юлька бегала за сенсациями, как белка в колесе; просто у неё была от природы удивительная склонность к стройности.       Девчонки, наверное, завидовали, наблюдая за её рационом и просиживая на диетах неделями.       Пригубив тёплый напиток и почувствовав растекающееся тепло внутри, Игорь кивнул на ноутбук, который Юлька закрыла мгновением раньше:       — Только не говори, что у тебя новый материал.       — А что, всё возможно, — Пчёлкина лишь загадочно улыбалась, бегая глазками. Эта её привычка играть в скрытность ему не нравилась, но переделать друг друга они не пытались. Понимали больше других, что бесполезно, — как там, кстати, моя предыдущая «жертва»? — не нужно быть экстрасенсом в пятом поколении, чтобы понять, о ком зашла речь.       Игорь поморщился. На жертву Петя сегодня походил идеально.       — Чуть не был пристрелен пожилым дедом.       — Да ладно! — Пчёлкина от такой новости пришла не то в шок, смешанный с удивлением, не то в восторг. Порой понять её эмоции Игорь до конца не мог, но помнил чью-то фразу о том, что пытаться понять женщину вообще не стоит. У каждой свои загоны.       Правда, у него свои тоже были.       Как и у любого нормального человека.       — Интересно, чем он вывел из себя человека?       — Понятия не имею, — Игорь не хотел о работе и, если честно, не совсем уж хотел о Пете. Поэтому предпочёл сменить тему, — Выкладывай, давай, что стряслось, я же вижу, темнишь.       — Тебя не проведёшь, — Юля откинулась на спинку диванчика сзади, Игорь подмигнул, усмехнувшись.       — А то.       — В общем, у меня тут в редакции есть девочка…       — Так, если ты мне сейчас своих подружек сватать начнёшь, разговор окончен! — возмутился Игорь, замерев. Ему хватило, что каждый третий пытался всунуть свой дурацкий нос в чужую личную жизнь.       — Да блин, Гром, я не по этому вопросу!       — Да ладно, а что так?       — Хорош язвить! У меня в редакции работает девочка, Лиза. И ей нужна помощь!       — Это какая-такая помощь ей нужна? Муж на час или фонд помощи больным и нищим?       — Я тебя сейчас ударю! Хватит паясничать! Между прочим, Лизу жестко буллит её больной сожитель, ублюдок-абьюзер, а она добрая, мягкая девочка, не может дать ему отпор!       Вот тут, надо сказать, Игорь все свои шутки свернул в сторону. Благодаря специфике своей профессии он был в курсе о многих делах, которые заводились по факту домашнего насилия. Как правило, отношения с абьюзерами всегда заканчивались плачевно, и Гром никому не желал участи влюбиться в человека, который вынет из тебя душу, будучи повёрнутым и психически неуравновешенным.       Но, зная Юльку и будучи знакомым с её хитрожопой фантазией — а вдруг это какой-то замысел? С Пчёлкиной ожидать можно многого, — лишь поинтересовался, врубив в голосе серьёзность, как на допросе:       — Доказательства есть?       — Личная переписка и наличие синяков.       — Это не прямая улика, косвенная, — Гром смотрел на факты, и этими самыми фактами оперировал в своей работе, — переписка — не есть показателем угрозы жизни, а синяки… она могла просто где-то приложиться.       Юля вздохнула, доставая свой телефон. Открыв галерею, Пчёлкина развернула экран в сторону Игоря, и его взору предстала фотография этой самой Лизы.       Волосы, как и у Юли, до плеч — разве что чуть длиннее, и локоны — светлые. Милая улыбка на лице, ямочки на щёчках. Хрупкая фигура, облачённая в чёрные брюки и белую блузку с вырезом. Длинные рукава, под которыми действительно зачастую могут скрывать следы насилия.       «Красивая» подумал Игорь.       — А теперь смотри сюда, — Пчёлкина приблизила изображение, разведя пальцы на экране. Лицо стало крупным планом, — видишь? Как, по-твоему, можно было так упасть или приложиться обо что-то?       Над левым глазом рядом с бровью ярко выделялась ссадина. Игорь не был экспертом, но мог с уверенностью сказать, что такое остаётся после удара.       Вот теперь точно без шуток.       — Она заявление писала на него?       Юля покачала головой.       — Дурёха надеется, что он изменится. Да и ты сам знаешь, как твои коллеги относятся к таким заявлениям, — Игорь знал, да. Но себя лично к числу подобных «стражей порядка» не причислял, — плюс, этот Влад, сожитель недоделанный, её запугивает, что никто не поверит, что она сама виновата… Игорь, — Пчёлкина накрыла его руку ладонью, умоляюще глядя в глаза, — девчонка хорошая, правда, я за неё тебе поручиться могу, но вот не может она себя защитить, а он на людях весь такой пушистый, что не придерёшься.       — Большинство абьюзеров, как и маньяков, со стороны — законопослушные граждане и чудные семьянины, — Игорь вздохнул. Подкинула ему Юлька до кучи заботу, но что ему, впервой что ли? К тому же, если всё это правда — а он начинал верить, — то пройти мимо не мог.       Так уж повелось с детства, ещё покойный отец учил, что девочек нужно защищать. И руку поднимать на них нельзя.       Поэтому подонка, позволяющего себе подобное, Игорю хотелось закопать.       — Она знает о твоей инициативе? Ну, о встрече со мной, — Игорь хлебнул кофе, глянув в окно. Моросящий дождик был привычным амплуа Питерских улиц.       — Знает, — Пчёлкина кивнула, — но всё ещё боится и не верит, что ты сможешь что-то с этим сделать.       — У тебя есть ещё какая-то инфа про её парня? Имя, адрес, что угодно.       — Владислав Катаев. Адрес… Лиза как-то говорила, что он снимал квартиру на Прорезной, но сейчас он живёт у неё.       — То есть, до кучи ещё и альфонс? — Гром усмехнулся. Мда, весёленькое знакомство его ожидает.       — Получается, что так. Я его видела несколько раз. На корпоративе как-то она познакомила меня с ним, я поначалу что-то заподозрила, но думала, показалось, — Юлька откинула чёлку, лезшую в глаза, — а потом этот придурок притащился в кофейню, и вот на этом самом месте выволок её из-за стола на обозрении у всех, типа под предлогом переговорить наедине, а на улице дал пощёчину. Как Лиза потом сказала, «за то, что она себе позволяет непристойности», но, камон, Игорь, о каком непристойном поведении может идти речь, если девчонка просто обедает в кругу коллег? Притом, в женском кругу, — пальцы забарабанили по поверхности стола. Эта привычка у Юли срабатывала при раздражении, коего не могло не быть, если в памяти всплывал тот инцидент, — он тупо боится, что она может взболтнуть лишнего. Бывало, что даже в редакцию её не отпускал, а Лиза — спортивный журналист, её профессия обязывает ко всякого рода интервью со спортсменами, тренерами, известными личностями в целом — и что ты думаешь? Он считает, что она — шлюха, которая не имеет права разговаривать ни с кем, кроме Его Величества, — последние слова были буквально выплюнутыми ею с презрением.       Если в жизни и была вещь, которую Юля Пчёлкина ненавидела больше, чем коррупцию и несправедливость, то это были абьюзеры. И насилие, которое они несли за собой своим жертвам, заставляло душу покрываться леденящим ужасом.       — Что, если в один прекрасный момент он её приревнует к какому-то столбу и просто убьёт? — Игорь уже не понимал, спрашивала ли Юля конкретно у него или просто рассуждала вслух, но сам Гром теперь тоже настроился решительно.       — Дай мне её контакты, я попробую с ней связаться.       Через мгновение пришло оповещение из вотсапа о новом сообщении.       — Спасибо, — Пчёлкина устало улыбнулась, — я знала, что ты меня поймёшь.       А разве мог Игорь поступить иначе?

***

      Собраться с мыслями Хазину было сложно. Вроде бы не первый раз замужем, как свою работу делать, знает, и всё равно как-то расслабился, бдительность потерял, испугался. Ситуация с этим дедом казалась ему патовой, хотелось бросить всё, поехать домой и напиться, зашлифовав это всё парой белых дорог. Вот так было бы хорошо.       Петю замутило.       Какой же он жалкий, ей-Богу. Город сменить смелости хватило, а вот за жизнь свою он нормально так и не взялся.       Докурив, бычок полетел в урну, а сам Хазин всё-таки вернулся в управление. Распекать себя будет потом. Его работу за него никто не сделает. В допросной его уже ждал тот самый «ворошиловский стрелок», который днём его чуть не пристрелил.       На контакт дед идти по прежнему не хотел, смотрел куда-то в сторону, не поднимая глаз. Петя сдаваться не собирался, ему нужны объяснения, иначе упрячет деда за решётку и глазом не моргнёт. Ебучая культурная столица, как же. По-любому это придумал какой-нибудь аристократ из своей коммуналки недоделанной либо какой-нибудь приезжий. Санкт-Петербург был столицей наркоты, депрессии и расчленёнки.       — Дед, мы так с тобой мёда не сварим! Будешь молчать, я тебе помочь ничем не смогу. Чё уж там, ты мне и так не помогаешь. Признавайся, бухал?       — Нет, — буркнул тот, не поднимая головы. Плечи осунулись, голос сел. Былого пыла будто и не бывало.       — Допустим. Так, а чё ж ты, на старости лет, начал хуйню творить? Сотрудника полиции при исполнении чуть не пристрелил.       — Есть причина, — дед продолжал смотреть куда-то в пол, словно ему никакого дела не было ни до Пети, ни до того, какая участь ему светит за сегодняшний «подвиг».       Хазин вздохнул, подумав о том, что ещё немного, и его окончательно утомит эта беседа.       — Причина, говоришь? А у кого её нет, дед? — Петя смотрел в упор, ожидая, что старик голову поднимет, но безрезультатно, — А если все вот так, у кого «причина», стрелять и дубасить друг друга начнут, чё будет? — ноль на массу, — Дед, кончай в молчанку играть, тебе в КПЗ понравилось загорать что ли? Хочешь домой, к родным, к семье вернуться, или в СИЗО отъехать? Так я могу устроить!       — У тебя, мусорок, такой причины точно нет, — сдавленно. Горло старика сжимал спазм, говорил он с трудом, но Петя навострил уши, готовясь к правде жизни, — Дай бог, чтоб никогда и не было.       — Ты о чём это?       «У меня причин нет? Да если б ты знал мою историю, ты бы понял, что и у меня есть причина! Есть, сука! Но я держусь, я стараюсь, блять, держаться, а ты схуяли себе позволяешь такое творить?!» внутренние демоны свирепствовали, желая вынуть душу из старика. Петя только сжал пальцами край стола, за которым сидел, продолжая неотрывно смотреть на задержанного.       Губы зашевелились. Старик чуть повернулся к нему, приподнимая, наконец-то, взгляд. И Хазин замер, поймав в глазах пожилого человека море нечеловеческой боли.       Прежде видеть таких глаз — раздавленных — ему ещё не доводилось.       — Внучку и сына я похоронил две недели назад, — старик выдержал паузу.       Петя прокрутил в голове свои слова про родных, про домой. Липкая волна ужаса подкралась сзади, но ещё не накрыла его с головой. Мог ли Хазин представить, чего добьётся своим методом, вытаскивая эту информацию на поверхность? Навряд ли.       — Были две родные души у меня на белом свете, а теперь нет.       Хазин сглотнул, пальцы перебирать начал, чтобы хоть какие-то слова сказать, но ничего лучше не придумал, кроме как сказать:       — Дед, это, конечно, плохо, но стрелять в людей…       — Ты знаешь, так они ушли на тот свет, что не даст мне покоя сердце до конца дней моих. Дай бог, чтобы этих дней было как можно меньше, — мужчина еле сдерживал слезы, глядя куда-то сквозь стены, а Петя… ему оставалось только слушать, — Внученька… она же была нашим лучиком света. Умница, красавица, талантливая, но сердечко у неё с рождение было сызмальства слабенькое. Уж как мы её берегли, так берегли… но не сберегли.       Старик повернулся к нему, глянул коротко, на мгновение, и продолжил изливать душу. Чувствовал ли он свою вину? Отчасти, да. Но от этого его боль меньше не становилась. Не с кем ему было поговорить о своём горе, он и сам не думал, что расскажет Пете, а Петя так и вовсе молча охуевал, продолжая слушать:       — Домой поздно возвращалась, увязались двое чёрных. Приставать стали, а она убежать — убежала, но так испугалась. Пришла домой, легла, а сердце не выдержало. От испуга… умерла, — Петя не мог, не мог смотреть в глаза старику, но и отвернуться с трудом получалось.       Хазину казалось, что у него земля ушла из-под ног, стало душно, неудобно, ком в горле давим на него мертвым грузом. Дед продолжил свой рассказ, несмотря даже на то, что с глаз сорвалась скупая мужская слеза.       — Серёжа, сын, он в ней души не чаял, а когда увидел что стало, не смог так больше жить. Похоронил её, домой пришёл, и руки на себя наложил.       — Пиздец, — вырвалось у Пети еле слышно, что он даже язык прикусил.       — Господи, ну за что же ты меня так? — дед закинул голову к потолку, щурясь от яркой лампы с холодным светом, а по щекам текли слёзы.       Теперь уже и Петя смотрел в пол, пытаясь переварить услышанное, когда старик добавил:       — Вот и получается, что никого теперь у меня не осталось. Жена уже двадцать лет в земле лежит, невестка — тоже, — Петя переносицу потирает, едва заметно, и ему даже кажется, что какая-то слизь из глаз сочится, — доживаю свой век и знаю, что никого и ничего… — старик сглотнул, Петя поднял на него глаза. Дед даже не замечал его сейчас будто, перевёл взгляд с лампы на пол, обрывая речь, — после меня не останется.       Петя, не моргая, смотрел на деда.       А тот, вдруг, резко выдохнул и спросил, уже громче:       — Ну как, мусорок, есть причина?       Теперь даже это «мусорок» слух не резало.       Липкая волна накрыла с головой.       — Дед… дуй домой, — Петя сам не верил, что сказал это. Но слова слетели с языка, а пальцы, нащупавшие протокол допроса, порвали бумагу. Словно и не было этого разговора, который Хазину теперь так сложно будет забыть.       У двери уже остановился, глянул через плечо, и тише, чем обычно, добавил:       — И со стрельбой завязывай…

***

      После смены Петя стоял у крыльца отделения и курил. Мысли его смешивались роем жалящих пчёл в голове. Хазин будто всё время хотел стряхнуть с себя это ощущение, отгородиться от ужаса, липкого и пахнущего кровью, но не мог. На мгновение Пете казалось, что он будто со стороны увидел Нину, лежащую на кушетке перед гинекологом, в ожидании того самого момента, когда врач скажет, что вся процедура закончилась, и она может быть свободна. Свободна от нежеланной беременности, свалившейся, как снег на голову; свободна от страха за то, что Петя в очередной раз сорвётся и однажды уйдёт — насовсем; свободна от нареканий Юрия Андреевича, который с первых секунд в избраннице сына увидел всего лишь пафосную студенточку, желающую прибрать к рукам чужую жилплощадь и деньги.       И вышло так, что Нина теперь стала свободной — её уже не держал ни их не родившийся ребёнок, ни Петя. А он, наоборот, в это всё с головой нырнул, уходил на дно, глядя на мигающие в небе звёзды и думая только…

— Вот и получается, что никого теперь у меня не осталось. Жена уже двадцать лет в земле лежит, невестка — тоже, — Петя переносицу потирает, едва заметно, и ему даже кажется, что какая-то слизь из глаз сочится, — доживаю свой век и знаю, что никого и ничего… — старик сглотнул, Петя поднял на него глаза. Дед даже не замечал его сейчас будто, перевёл взгляд с лампы на пол, обрывая речь, — после меня не останется.

      Лёгкие обожгло, как будто спазмом. Горло сдавил ком, и в уголках глаз встряли ебучие, непрошенные слёзы. Блять, нет, он не станет рыдать, как сопливая девчонка, на глазах у зверья, которое весь день пытается его разорвать своим молчанием и намеренным бойкотом. Петя для них стал пустым местом, но ему, в общем-то, похуй. Гораздо важнее другое — а что останется? Что останется после него?       Ребёнка ведь нет и не будет. Того самого ребёнка, на которого Петя уже почти начал молиться. Шанс измениться, искупить какие-то старые грехи, ошибки. Петя ведь не до конца понимал, насколько ему этот ребёнок был важен и нужен — пока не узнал, что потерял его окончательно и бесповоротно.       Почему так?       Хотелось встряхнуть за плечи Нину, или отца, или самого Господа Бога, блять, и просто проорать им всем в лицо: за что?! За что его так?! Чем он это заслужил?!       Неужели он и вправду такое дерьмо, что у него нет шанса? Что с ним нормально — никак?       …Через две сигареты, которыми Петя пытался заглушить себя и своё желание закинуться дозой, — горло уже начинало першить, но он намеренно пихал в себя табак, чтоб в лёгких жгло сильнее, — на крыльце показались Цветков, Дубин и Зайцева. Троица уже уходила домой, обсуждая между собой что-то весело и задорно.       Увидев его, все трое, как по команде, замолчали, и с невозмутимым видом прошли мимо. При этом Цветков умудрился задеть его плечом, и в другой момент Петя бы ему ответил, но сейчас его уносило в прошлое.       Он почти ничего не почувствовал физически. Но морально…       Затянулся, выпустил сизый дым в ночной воздух. Посмотрел на небо. Звёзды мерцали. И с каждой секундой их становилось всё больше и больше. Петя затушил ещё один бычок и пальцами ловко отбросил в урну в паре метров от него.       Всё, хватит. Хватит, нужно уезжать отсюда.       Но, уже подойдя к машине, Хазин понял, что ему предстоит увлекательнейшее путешествие пешком или на метро. Так сказать, выбор невелик, но всё же есть.       Шины всех четырёх колёс были проколоты.       И не поленились же, уроды. Ну ничего, Петя их пробьёт ещё завтра по камерам, хотя его чутьё подсказывало, что это дело рук кого-то из «обожающих» его пламенно коллег.       Телефон в кармане отвлёк, Петя ответил. На том конце провода был какой-то придурок, который интересовался — сюр какой-то — автосервисом.       Придурок был послан прямо по географическим координатам на три весёлых буквы.       С Пети поржали, и Петя сам поржал, но вышло вовсе не смешно.       Душа просила дозы.       Хазин боялся откликаться.       А что останется после него?

Прекрасное далёко, напрасно и далёко; Бессмысленно жестоко, дорогу забудь. Без выхода и входа, к напрасному далёко — В напрасное далёко ты не пройдёшь свой путь.