Канарейка

      Арсений летит. Под ним простирается родной некогда Омск, дома, дороги, шоссе с несущимися по нему машинами, люди, бегущие по своим делам. Он пролетает над Иртышем, спускается, проводя рукой по спокойной воде, взлетает выше, пугая чаек, парит над облаками, подставляя лицо свежему ветру, как он любил делать в детстве. Солнце гладит лицо тёплым светом и слепит глаза. Облака простираются под ним белоснежной ватой. Арсений счастлив. А потом за спиной раздаётся хруст. Арс оборачивается и видит, что одно крыло надломилось и буквально рассыпается перьями в воздухе. Он пытается ловить их, но затем хрустит и второе крыло, точно также рассыпаясь в пух, и Арсений летит вниз, сквозь облака, с огромной скоростью приближаясь к земле, понимает, что упадёт в реку, судорожно машет руками, наивно пытаясь удержаться за воздух, и старые шрамы на плечах расходятся. Арс падает, но не разбивается, а начинает захлёбываться вонючей речной водой, вспоминая о неумении плавать, его накрывают волны, свежие раны на спине простреливает острой болью, он путается ногами в водорослях, что-то тянет его вниз, он оглядывается, ища помощи, и видит речной пароходик. Его водили кататься на таком, когда он был маленьким. На носу стоят его родители. У отца в руках ружьё. Они улыбаются ему, пока он кричит о помощи.       — Так ведь намного лучше, верно, Сенечка? — до него доносится голос матери, а потом он уходит под воду, захлёбывается и просыпается, весь мокрый, будто и правда только что вылез из реки. Его трясёт, голова раскалывается после вчерашнего, руки дрожат. Доброе утро.

***

      Антон встаёт по будильнику, трезвонящему откуда-то с пола, и плетётся в ванную. После вчерашней истерики он уснул на неразложенном диване и так проспал до утра. Он смотрит в зеркало и видит помятого парня с красными глазами и следами перьев на щеке. Отвратительно. Умывание холодной водой не сильно помогает, и парень вспоминает способ, придуманный какой-то девчонкой в их общежитии: взять ватный диск, разрезать на половинки, намочить в воде, на пару минут в холодильник и готовы патчи по студенчески. Правда, ватных дисков у них нет, но можно сварганить нечто похожее из обычной ваты, благо, она есть в аптечке. В таком виде, с ватой под глазами, в помятой футболке и трениках его и встречает на кухне Диман, выползший на запах омлета.       — Утра, — здоровается сквозь протяжный зевок.       — Ага.       — Кстати, Шаст, ты вчера рано лёг, всё нормально? — Дима хороший друг и сожитель, но рассказывать ему о вчерашнем срыве Антон не собирается. Ему и самому стыдно, никому об этом знать не нужно.       — Да всё ок, просто на работе замотался последние дни, навалилось как-то, — и ведь не врёт почти, работа и правда профессионально мотала нервы, а правки к последней редактуре и вовсе добили.       — Может, отдохнёшь пару дней? Ты какой-то серый в последнее время, — Дима чаще всех видит Антона настоящим и переживает. Антон натренированно широко улыбается. Прекращай уже хандрить, тряпка, ты портишь жизнь и настроение окружающим, возьми себя наконец в руки.       — Нет, Дим, всё правда хорошо, — он отворачивается к плите и выключает газ под сковородой, — есть будешь?       — Конечно.       Арсений в это время выбрасывает бутылку от виски в мусор и в компании Батона пьёт пустой чёрный кофе. На кухне душно, что не способствует хорошему настроению, а оно и так испорчено с утра, так что он просто сидит, пялясь в одну точку, думая, что с ним не так. Свободный день вновь решено посвятить Элите, и в этот раз пусть за окном хоть ангелы с голыми жопами летают, хоть бесы прыгают, Арсений не собирается отводить взгляд от экрана. К чёрту всё и всех.

***

      В кофейне сегодня немноголюдно, только иногда забегают работники из офисов по соседству, а так тишина. Антон снова сидит за кассой с телефоном и пытается понять, что не так с отправленным им позавчера документом. Правки ему скинули абсолютно бредовые, но клиент всегда прав, а если не прав, то прав, так что приходится выкручиваться. Спать клонит неимоверно, и Антон с удовольствием бы налил самому себе бодрящей жижи из автомата за спиной, но по правилам так делать запрещено, и он сидит сонный в кофейне. Иронично. Через три часа Антон успевает обслужить ещё пятерых человек, таких же заспанных и уставших, как он сам, и переписать половину документа. Глаза уже жжёт от непрерывного взгляда в экран, так что, предпочтя сберечь оставшееся зрение, он откладывает телефон на стойку и прикрывает веки, стараясь не провалиться в сон прямо на рабочем месте. Ноги уже затекли, поскольку за стойку помещаются только если согнуть колени, голова немного побаливает от духоты в помещении, и всё это вообще не способствует хорошему настроению и желанию улыбаться посетителям, но ему не впервой, так что, когда колокольчик над дверью звякает, он только глубоко вздыхает, убирает телефон, натренированным движением натягивает на лицо улыбку и встаёт со стула.       В помещение заходит парень, ведущий довольно агрессивный диалог по телефону.       — Да, мам, я уверен. Нет. Нет, мне это не нужно, я и сам справлюсь. Мам. Латте с карамелью, пожалуйста, — обращается к Антону. Тот понятливо кивает, пробивает напиток, говорит нужную сумму, ждёт, пока парень достанет кошелёк и деньги и удаляется к кофемашине.       — Нет, это было не тебе, — парень быстро вдыхает и медленно выдыхает воздух, — всё. Пока.       Шаст понимающе усмехается, не понаслышке зная, каково это, съезжать от родителей. Особенно против их воли. Особенно, когда отношения и так натянутые. Это тяжело и неприятно, и Антон бы с радостью заговорил с этим пацаном, чтобы поддержать, но он слишком вымотан и слишком хочет спать, так что просто отдаёт ему кофе, с дежурной улыбкой желает хорошего дня, на что парень только усмехается, и всё же добавляет:       — Не переживай, они успокоятся рано или поздно.       Пацан оглядывается, кивает Антону и покидает кофейню, оставляя того наедине с собственными воспоминаниями.

***

      В четыре года мама с папой отвели Антошу в секцию для крылатых малышей. Крылья — это ведь две отдельные конечности, и ими тоже нужно уметь управлять. В семь лет Антон пошёл в школу, а в секции их начали потихоньку учить летать. В школе было сложно: дети часто бывают злыми. Кто-то завидовал его «отличию», кто-то просто не понимал, и Антона иногда дразнили, но нашлись и те, кто стал ему друзьями. В их числе был маленький очкастый Димка Позов, которому и самому доставалось из-за перьев, упрямо росших на висках.       В четырнадцать Антон узнал, что растить крылатого ребёнка дороже, чем обычного. Для лётной секции требовалась специальная форма, способная уберечь от травм при падении, а в одежде нужны вырезы для крыльев, и найти такую непросто, а ещё недёшево. В ссорах мать тогда стала всё чаще упоминать это, кляня в неблагодарности, Шасту надоело, и с тех пор он просил её покупать одежду в обычных магазинах, а потом делал вырезы сам, научившись шить по туториалам с ютуба. А потом и от формы отказался. Летать без страховки было опасно, но Антон справлялся. Набивал синяки на коленках и локтях, пару раз стукнулся головой, но зато технику отработал быстрее всех в группе. Кому понравится постоянно биться об столбы и землю? Обида на маму вроде прошла, но мысль о его неправильности отпечаталась где-то в голове и осталась ждать удачного времени. В средней школе люди стали особенно злыми, по крайней мере, так казалось Антону, потому что теперь не проходило и урока, чтобы кто-нибудь не пытался выдернуть у него из крыла перо или подколоть на перемене. Кличка «Клювокрыл» ему не сказать, чтобы нравилась, даже банальные «Длинный» и «Шпала» были приятней, несмотря на безусловную любовь к Поттериане. Всё это, конечно, глупо, но было обидно всё равно. Димка поддерживал как мог, но потом переехал с родителями в Питер, и Антон остался наедине с тараканами, уверенно расположившимися в его голове. Неправильный. Не такой, как надо, ненормальный, странный. Мама посоветовала игнорировать, отец заявил, что он уже взрослый и разбираться должен сам. Поэтому Антон начал носить длинные худи без вырезов и мантии чуть ли не до пола, притягивал крылья эластичным бинтом к спине, чтобы не торчали, чтобы до перьев было не дотянуться.       Шли годы, Антон рос, вытягивался так, будто пытался прямо с земли дотянуться до неба макушкой, а крылья росли ещё быстрей, чтобы соответствовать габаритам хозяина. К тринадцати годам Антон уже мог планировать над землёй, если спрыгнуть с какого-нибудь гаража или пятиэтажки, а к шестнадцати легко взлетал с разбега, расправляя широкие пёстрые крылья и взмывая ввысь. Возможно, поэтому подростковый возраст у него прошёл легче, чем у многих. Действительно больших конфликтов в семье не случалось, а если и случались, то Антон потом просто улетал, парил над водохранилищем какое-то время и успокаивался. Особо контролировать его тоже не получалось. Пятнадцатилетний Шастун плевать хотел на время, в которое должен был возвращаться, а иногда просто потихоньку выскальзывал ночью в окно. Как-то его поймали, когда он залезал обратно утром, и это был один из немногих крупных скандалов в их семье, мама кричала, что он совсем отбился от рук, отец сурово угрожал отпилить ему крылья нахрен, а потом просто привинтил решётку на окно его комнаты. Но это сработало ненадолго — Антон научился вылезать в окно на кухне, а через год сам снял поставленную отцом преграду, заявляя о личном пространстве.       С отношениями тоже особо не ладилось. Антон только один раз попробовал встречаться с девушкой и ему совсем не понравилось. Может, они просто не подходили друг другу, но потом Шаст влюбился в парня из своей «лётной бригады», как они себя называли, и тут было уже сложней. Он один прошёл через непонимание, смятение, отрицание себя и, в конце концов, признание, которое, кстати, чуть не закончилось дракой, но крылья снова выручили. Дело в том, что Антон вырос длинным, но худым, и потому обладал большей манёвренностью, чем его «возлюбленный», так что смог слететь с конфликта и дело обошлось фингалом. А ещё новым поводом тараканам начать шнырять в извилинах, шепча нестройным хором: «ненормальный, неправильный, слабый». Но мама говорила, что если не обращать внимания, то все отстанут, а Антон верил маме. Влюблённость забылась, и на её место пришла настоящая любовь. Любовь к высоте, свисту ветра в ушах, виду города с высоты действительно птичьего полёта и свободе, а ещё одиночеству, которое разве что иногда прерывали чайки, летавшие над гладью водохранилища. Да, пришлось объяснить родителям причину появления синяка под глазом, но ответ: «да так, повздорил немного с одним пацаном», всех вполне устроил. Потом началась подготовка к экзаменам, и Шаст уверенно остановился на литературе и английском. Он мечтал писать и переводить книги, знакомить с ними других, отражать на бумаге эмоции и чувства, рассказывать людям о том, каково это, видеть целый город под собой. Вот только родителей такой выбор не устроил. «Писатель — ненадёжная и бесперспективная профессия, зарабатывать будешь копейки, так и останешься у нас на шее сидеть. А в журналистике тебя, Антош, сметут люди поталантливей. Иди лучше, как отец, сдавай обществознание, учись на экономиста, перспектив всяко больше будет. Мы лучше знаем». Антон не поверил и сдал то, что хотел, а родителям врал нагло, но это работало, потому как тогда их Антошина жизнь уже не то чтобы очень волновала. А потом пришли результаты и разыгрался ужасный скандал, ведь «да что ты вообще понимаешь! Мы тебе как лучше хотим, а ты и себе жизнь поганишь, и нам нервы треплешь, мы столько в тебя вложили, так ты нас отблагодарить решил?», а Антон молча выслушал и ушёл собирать вещи. Результаты ЕГЭ родителей заинтересовали только ко времени поступления, так что когда они спросили, Антон был зачислен в ВУЗ имени Герцена, и в Питере его уже ждала общага.       И вот он здесь. Полтора года, как окончил институт, а работу по специальности так и не нашёл, работает кем и где попало и чувствует, как мечты о прекрасном будущем постепенно сгорают, обращаясь пеплом.