Мы сидели и курили

      — Нигга, только семь утра, а ты уже злодействуешь, — огласил Квакити, рывком открывая балконную дверь. Воздух расступился с характерным звуком, а на утёнка смотрела пара алых смеющихся глаз.       — Ага, — усмехнулся Сут, — change da world, my final message, — он сложил незанятую сигаретой руку в знак «пис», — goodbye.       — ЛЕЕЕ КУДА, — Квакити схватил наглеца за ворот рубашки, — ты мне ещё живым нужен… Подожди, что это на тебе? — хватка ослабела. Озаряемый солнцем силуэт был облачён в рыже-белую гавайскую рубашку и синие шорты с уточками.       — Мода из своего комода, — Уилбур стряхнул тлеющий пепел о балконный бортик, — да бля, ночью вышел прикурить — вообще заебончик, луна в Сен-Тропе, а с утра проснулся из-за солнце в Монако. Жарит похлеще чем я тебя прошлым вечером.       — Да даже мёртвый ебёт лучше, — пожал плечами пернатый.       — Ну, фактически я и есть мёртвый, так что все дороги ведут в Рим, а тропинки хорошего секса — ко мне.       — Не зазнавайся, — Квакити цыкнул, — дальше что было?       — Ну а дальше я порылся в шкафах и нашёл там, ну, — Уил оттянул ткань на штанине и задумчиво на неё посмотрел, — и нашёл это недоразумение… Скажи честно, это — твоя повседневка?       — Чё бля?       — Ну в смысле…ты обычно по району в адидасе двигался, а как город заимел — сразу подтяжки натянул, как денди из Петербурга, колец больше чем китайцев, пиджачок иногда как у Зубенко Михаила Петровича накинешь… Не, красиво, базару нет, но, — он уставился прямо в глаза утёнка, — это что за хуйня?       — Ты еблан? Ты походу открыл именно тот шкаф, куда я собираю всякий хлам с окраин, чтобы Томми отнести. Он этим печку бывает топит, бывает на нитки распускает…       — Оправдывайся дальше… — пролепетал Сут       — Чё ты там пискнул?! — оскалился Квакити, — подожди.       Он вернулся в комнату, на минуту оставив Сута в одиночестве и недоумении. Вернулся он со стопкой повседневных вещей террориста в руках и с плащом на плечах.       — Ещё одно слово, и эта хуйня полетит с балкона. Прям в этом пойдёшь это всё забирать.       — Как страшно, — Уилбур совершил свой любимый жест — поднял руки, снимая с себя ответственность.       — Ну, а вообще, у меня в руках теперь залог твоей честности, — тон Квакити перестал быть подъёбывающе-враждебным и стал серьёзным, даже вкрадчивым, — почему ты спросил про наследие?       Уил глубоко вздохнул:       — Эх, ну вот всё-то тебе надо малину обосрать. Нормально же общались…       Квакити вытянул руки, расположив тряпьё над огромной пропастью в пятьдесят этажей, как бы говоря «либо ты говоришь, либо я разжимаю ладони».       — Да ладно-ладно, я понял…ну, в общем… Мне страшно. Типо, по пиздецу. Я столько хуйни сделал, и стольким сделал больно… Город, который я строил, разрушен. Люди, которые были мне дороги, покрыты шрамами, и мне почти некуда сунуться.       — Так вот почему ты в Невадасе ошиваешься. Что, в других местах забанен? Ну просто это же так странно — ты восстал из ёбаного ада, ты поседел как дед, и первое, что ты сделал после воскрешения — пошёл бесить меня и строить бургерную? You good?       — Ты меня так бесишь, — без толики игривости признался Уил, — у тебя есть то, к чему я так долго стремился и за что умер. Представь — тринадцать с половиной лет на станции метро, с одними только картами в кармане, а тут я появляюсь и вижу огромный город, в который меня ещё и не пускают, потому что думают, что я его подорву при первой же возможности.       — А разве я неправ в своих догадках?       — Прав, конечно, — с грустью согласился Уилбур, — но из душевного равновесия выводит что надо.       — Спасибо, я старался, — глаза даже сузились от того, насколько лучезарной была его улыбка.       — Но я так подумал… Вот я сдохну опять — и что тогда? Что обо мне вспомнят? «Тот чокнутый, который подорвал собственную страну и втянул в это несовершеннолетних». Не уверен, что меня такой расклад устраивает.       — А мне кажется, хуже НЕГО никого нет, — поджал губы пернатый.       — Кого «него»? — изогнул бровь Уилбур.       Квакити зловеще повернулся к Суту всем телом:       — Он держал в страхе Казань четыре года, устраивал перестрелки с милицией, подкупал местную власть, имел своих людей в больницах и военкоматах, ставил на счетчик всех, у кого водились деньги, промышлял…       Сут прыснул и прикрыл рот ладонью:       — Понял-понял. А ты тогда у нас кто?       — А это документальная съёмка. Легенда ночной Москвы, горячая и страстная фея, мечта всех мужчин — Ольга Кулешова, она же Ляля Колобок, она же Ольга Скороходкина, она же Оля Пышка, она же Матильда.       — Пхах, подходит. Наверное ты прав, хуже НЕГО нам не стать, как ни старайся.       — А ты старался?       — Не дай боже.       Оба переглянулись и тепло посмеялись:       — Ну, я как думаю, — снова начал Квакити, — всему миру не угодишь. Всегда будут уёбки, которым то что-то да сделал не так, даже если старался как лучше. Потому лучше всего — иметь кучу материального и немного морального наследия.       — Это как? — Сут нагнул голову, точно сова на ветке.       — Не хочу хвастаться… А хотя, хочу. Вот я например — у меня огромный город, но помимо этого есть тот, кому я важен, и кто сможет рассказать обо мне, когда я усну навечно.       — И кто это у тебя такой?       — А всё-то тебе расскажи, — утёнок высунул язык и зажмурил глаза, — но, в общем, я не хотел никого к себе подпускать после того, что сделали эти придурки. Вот изо всех сил всех отталкивал и относился с подозрением. Сначала я думал, что он глупый. Потом я в этом, вроде как, убедился. А потом осознал, что на самом деле он умнее всего моего персонала и, может, даже НЕГО. Ну, по крайней мере, рассудительнее.       — Слишком громкие заявления о том, про кого мне ничего не известно.       — Тоже верно, извиняй. Ну вот, например, я тут начал ему немного объяснять, как работает власть, и заговорил о мести. Начал своё любимое, мол, главное — проработать всё до мелочей, иначе ты труп. Команду собрать, составить план, организовать всё хорошенько, подготовить рычаги давления и оружие…       — А он что? — Сут сделал затяжку и застыл в ожидании.       — Не поверишь, спросил: «а стоит ли оно того?»       — О-оу, — протянул Вилбур, — ну, я бы ответил, что да.       — Ну и остался бы дураком. Вспомни, к чему привела твоя жажда мести?       — Ты про взорванный город или про мёртвого эндермена? — совсем невесело прыснул подрывник.       — Вот ты и ответил, — заключил Квакити.       Повисла тишина. Только дым от тлеющей сигареты распространялся по округе.       — Это он? — вдруг прервал тишину Уилбур.       — Чего?       — Ну, это он тебе одежду подбирает?       — Сут, ты допизделся, — Квакити свёл брови к переносице и одним элегантным движением запустил вещи оппонента с балкона.       — БЛЯЯЯ, — Сут отбросил сигарету и схватился за перила, наблюдая за подхватываемой ветром одеждой, — ну ёп твою мать…       — Доброго ранку, кохана, ми сьогоднi рiжем свиню, — Квакити откинул голову и громогласно засмеялся, — утренняя зарядочка, давай туда-обратно, студентик.       — Я старше тебя.       — А я лучше одеваюсь.       — Иди нахуй, — Уилбур наклонился, поцеловал Квакити в лоб и направился к выходу. В дверях он обернулся, — в лоб, если что, только покойников целуют.       — Пиздуй, заебал, — утёнок закатил глаза и начал щупать карманы в поиске сигарет, но наткнулся только на колоду карт. Он решил занять руки и сделать небольшой шаффл. Через пару минут внизу показался человек в нелепых шмотках и с проседью в волосах. А вот Квакити показалось, что что-то не так: больно уж худая колода, как анорексичка-пятиклассница. Он опустил взгляд и начал шаффл рубашками вверх…       — УИЛБУР, СУКА, СУТ! — громко и чётко, будто вещал Левитан, раздалось по утреннему Невадасу, — А ГДЕ ВЫСШИЕ КАРТЫ В КОЛОДЕ ТВОЕЙ, А?       Фигура внизу только подняла разбросанные на песке вещи, показала средний палец и отправилась восвояси.