Ад в котором нет ничего

В аду не цветёт ни одно растение. В аду нет ни единого цветка красного как кровь цвета, нет и цветов белого и желтого оттенка, дарующие упокой и желание двигаться. В аду нет ни единого цветка или растения, помимо беспроглядной тьмы, что тяжким грузом ложится на плечи, давя не на тело, а на совесть. В аду совершенно ничего нет: ни цветов, ни огня, ни криков — лишь тишина и разъедающее душу отчаяние с тоской. Сейдзи уже за двадцать и быть в аду довелось наяву, хороня то друга, то свои шансы на нормальное существование, а не скитание где попало. Тишина нервирует, тишина пугает Сейдзи одним только существованием. Тьма окутывает, пробираясь вместе с ледяным холодком в душу, парализует чувства и разум. Здесь в аду не господствует огонь багровый, подобный лепесткам мака. Пустота заполняет все его сердце, даруя чувство собственной никчемности и бесполезности. «Сколько ещё? Сколько?» — вторит шепот из самых глубин тьмы, разрывая тишину, — «Сколько ещё? Сколько?» Сейдзи хочет сбежать куда подальше, хочет выбраться, но не может, тут слишком темно, слишком холодно и ничего в аду этом не существует: ни цветов, ни огня, ни льда. Но мерцание чего-то так близко, что рукой достать можно — приводит в чувства, заглушает голос мерзкий, заполняет душу теплым светом, изгоняя тьму и холод. Сейдзи резко встаёт с кровати, держась за голову, моргает так быстро, как только может, пытаясь привести зрение в норму, но ничего. Вокруг ничего: ни тьма, ни свет, ни очертание размытых предметов — просто ничего. Он чувствует, что рядом кто-то присутствует, но сказать кто не может. Сейдзи вновь боится, желая убежать. — Ты проснулся, — Сироси не спрашивает, он констатирует факт, и от этого Сейдзи только страшнее — он не видит, он не видит совсем ничего, а не только ёкаев, он не нужен будет и этому поместью, и на работе извне. Сейдзи молчит, не в силах произнести ни слово. Глядит в пустоту, он даже не знает, что находится перед ним. Он боится нарушить тишину, вздохнуть лишний раз, боится быть ненужным и выброшенным на улицу, с долгами в тридцать миллионов йен. Сироси в ответ так же молчит, не нарушает тишины, подаёт очищенное яблоко прямо в ладонь, словно знает, что он не видит ничего. — Нужно закапывать капли… На фоне стресса… Когда зрение вернётся оно… — Сейдзи слышит только обрывки фраз, что кажутся несвязными между собой, он понимает лишь то, что слепота это должна быть временной. Он не замечает, как начинает реветь от этих слов, кусая губу до крови. Сироси не говорит лишнего, только просит лечь спать дальше, не кричит за бесполезность и тупость, не смеется как обычно, молчит. Для него теперь что ад из сна, что мир реальный — одно и то же, мир цветов и полыхающего бардовым свечением огня. *** Жить без зрения тяжко — такой вывод сделал Сейдзи спустя всего пару часов после пробуждения. Невозможность ходить в одиночку по поместью, не врезаясь в стены, шкафы, не спотыкаясь о стулья и не падая куда-то, внутренне молясь, чтобы это был просто пол, а не угол стола или ещё чего хуже. Сейдзи пытается смеяться над своими падениями, пытается не думать о худшем, но голос Сироси и его разговоры о чем угодно, поднимают не решенный для Сейдзи вопрос: «Что будет с ним дальше?» Его выгонят? Отправят в ад, как и всех грешников? Расчленят, продав на органы? Он боится, но пытается делать вид, что всё хорошо, пытается бежать от мыслей о собственной никчемности — не получается, чтобы бежать нужны ноги не увязшие в зыбучих песках. Он ходит медленно, трогая руками все, что попадется, ступает аккуратно, боясь оступиться и полететь. Знакомая обстановка в миг стала чужой и страшной, словно дикий лес, где боишься сделать шаг. Бэнико порой водит Сейдзи под руку по дому, но стоит ей довести, как мигом уходит, словно золотая рыбка, махнув хвостом, быстро уплывает от преследования. Без зрения тяжело курить. Легкий весенний ветер дует в лицо, донося аромат светов до комнаты с открытыми дверьми. Шелест деревьев вдалеке успокаивает, звон стеклянных колокольчиков, как из детства, доносит до ушей, словно он где-то близко, будто его не вышвырнули из дома, записав в мертвые. Без зрения курить тяжело. Он держит сигарету во рту, кусая кончик зубами, щелкает по колёсику зажигалки, но поджечь её не может. Обжигает пальцы, мажет мимо фильтра, но поджечь не может. Зажигалку забирают из рук, точно поджигая фильтр. Сейдзи кивает в знак благодарности, но больше эмоций проявить не может. Рука треплет его по голове привычным жестом, до боли знакомое тепло вызывает почти слёзы — скоро это всё исчезнет, скоро и его самого не станет. Сейдзи шумно сглатывает и много моргает, пытаясь сдержать слёзы, но тщетно — по щеке стекает скупая слеза. — Если бы я умер, вы бы забыли об этом через три дня, — слова вырывают с натянутой усмешкой, словно попытка посмеяться, когда совершенно не смешно. — Сейдзи-сан, ты стал параноиком, — в голосе Сироси чистый смех, без беспокойства или тревоги. Если закрыть глаза, если забыть о слепоте, то Сейдзи даже кажется, словно всё возвращается на круги своя. — Я ведь, больше не смогу видеть? — вопрос, который Сейдзи слишком долго хотел задать, вопрос, мучающий его на протяжении уже недели. Слова растворяются в звуке весеннего дождя, тарабанящего по крыше поместья. Теплый ветерок в один момент превратился в холодный порыв воздуха, что затушил огонек на кончике сигареты. В один момент похолодало: от погоды, от вопроса, от роя мыслей, лезущих в голову. Сироси лишь вздыхает, гладя по спине: «Зрение скоро вернётся, просто нужно капли принимать». Сейдзи знает, что это увиливание от ответа, но не сопротивляется, на большее и его самого на данный момент не хватит. Страх оказаться выброшенным на улицу обретает форму сгущающихся туч перед грозой, он подобен собаке, что боится быть брошенной хозяином. Он может только убедится в своей никчемности. *** Сейдзи не понимает, как он оказался перед театром. Он никогда не любил подобное искусство, никогда не интересовался им. Его заманили сюда одним единственным: «Введу запрет на курение», — и вот он под руку с Сироси, вышагивает по лестнице, ощупывая носком поверхность лесенок, пытаясь не оступиться и не упасть. Сироси рядом о чём-то много рассказывает, что-то из программы пьесы — Сейдзи послушно кивает на каждое слово, но смысл сказанного не понимает. Идти по улице не видя куда идешь — непривычно и страшно, словно только вчера родился. Каждое движение даётся с трудом и мыслью о том, чтобы никого не задеть. Идти по улице не видя ничего, в том числе и лица людей — странное ощущение, привычный страх смотреть в лицо людям улетучился, будто и не было. Сироси проводит Сейдзи до зала, усаживая на купленные места. И стоило прозвенеть звонку, как он усиленно внимательно устремил направление взора в одну сторону, вслушиваясь в каждый диалог и вздох со стороны других зрителей. Слушал, как упал платок, как кто-то чихнул, как кто-то шикал впереди. Его держат за руку, словно он всё ещё на улице, и может уйти в любой момент в неизвестном направлении, вредя себе. Теплая рука на голове, что нежно треплет волосы, горячее дыхание обжигающее щёку и шею: «Сейдзи-сан, не смотри на меня так, я не сцена, она в другой стороне», — в его голосе мягкая насмешка, а он чувствует, как теплеют его щёки. Сейдзи не видит ничего кроме каких-то цветных пятен, но до боли уверен, что прямо сейчас Сироси легко и загадочно улыбается, смотря не на сцену, а на его реакцию. Смотреть пьесу, не видя сцену и актеров, определенно не то, что хотел попробовать Сейдзи когда-либо в жизни. Он не может представить образы актеров в качестве людей, выходит представить только мороженое со строганным льдом, да трупы: повешенные и разорванные в клочья. Первый вариант, не смотря на всю абсурдность в пафосных речах, звучит для него лучше. Мысль о трупах внезапно осенила его, словно это могла быть работа с грешниками, а не просто выход до театра. — Сироси-сан, тут кто-то уже умер! — он непроизвольно сказал это слишком громко, пугая этими словами других зрителей. Но ему в ответ был только сдавленный смех. *** Капли дождя разбиваются о ткань зонтика за сто йен, ноги промокают, стоит вступить на дорогу, ветер задувает под куртку, заставляя ёжится от холода. Сироси идёт рядом, рука об руку, и Сейдзи чувствует, как за каждым его шагом наблюдают, словно за маленьким ребенком. Тянут за капюшон куртки: «Красный», — и больше объяснений не нужно. Тянут за рукава и воротник, а он и не сопротивляется, поддается каждому движению. Пятная разного размера меняют свой цвет, мелькают пролетая быстро мимо. Смутное знакомое ощущение, будто он только проснулся, но не открыл глаза полностью. Ощущение того, что зрение начинает возвращаться. — Сироси-сан, на светофоре жёлтый? — Сейдзи не видит самого светофора, только очертание жёлтого пятна, что напоминает круг у светофора. Тихое и спокойное «да» в ответ как доказательство этой мысли — зрение медленно возвращается к нему. — Надеюсь ты скоро поправишься, — в гуле проезжающих машин и бьющем о стекла, дорогу и ткань дожде эти слова почти растворились, — потому что если тебя не станет, для меня это будет огромной потерей. Сейдзи на эти слова мог лишь криво улыбнуться, стараясь не разреветься прямо на улице. *** Теплый ветер, проникающий в комнату через открытые двери, очертания зелёных крон деревьев, сигарета во рту. Сейдзи начинает видеть, силуэты, размытые фоны, но видит. Нечеткая фигура Бэнико меняет цветы в вазе с фиолетовых на ярко багровый. Их лепестки опадают на поверхность стола, стоит задеть пальцем. Цветы напоминают языки огня, распространившегося по всему столу. Огня, которого нет в аду, как и цветов. В аду без ничего. Сейдзи довольствуется медленному возвращению зрения, довольствуется возвращением в мир, а не дальнейшим существованием в аду без единого красного цветка.