всего лишь

      ваня просыпается засветло. солнце только начинает подавать признаки жизни, накрывает теплом, будто вечерние объятия серёжи, и заставляет уставшие глаза жмуриться. он лежит рядом без футболки, как обычно, совсем заспанный, но такой домашний и уютный, что ваню топит с головы до ног разнеженность, подаренная когда-то самим серёжей, пока у них всё было хорошо. он проводит костяшками пальцев по уже впавшей щеке, мягко касается светлых кудрей, поправляя так, чтобы было видно любимое лицо с тёмными тенями под глазами. серёжа легко морщит нос, и он понимает, что действительно готов жить ради него, что бы ни случилось, как бы они не варились в этом котле, держась за руки. они вместе, и пытать в аду друг друга они тоже будут вместе.       иногда ему кажется, что серёжа слишком эмпатичен для него. заболевший ваня с рецептом антидепрессантов на руках после диспансера явился к нему в гости, зарёванный так, что кроме красных от безысходности щёк сильнее выделялись алые, налившиеся кровью из полопавшихся от напряжения капилляров глаза. когда-то они светились горячим зелёным, как сочная трава на заднем дворе у счастливой пары где-то в америке.       после смерти мамы ваня потерялся, как в детстве, оставленный по нелепой случайности в середине торгового центра. он оглядывался, тяжело дышал, напитываясь исходящей от сердца паникой, застилающей глаза пеленой слёз. тогда мама подбежала к нему, ваня вцепился в её чёрный пиджак так сильно, что перестал выходить из дома до пятнадцати лет.       а потом встретил серёжу.       серёжа что-то вроде оплота надежды, по иронии судьбы безнадёжно влюбившийся в мальчика по соседству. он долго добивался чужого расположения, мучаясь от собственных чувств, ощущал себя слишком навязчивым и неприятным, а ваня увидел в нём своего брата.       он так много раз признавался в чувствах, не сдерживая слёз после отказа. рассказывал, как хотел бы держать его за руку, целовать в висок (был уверен, что всегда будет выше), жить вместе, встречать рассветы в выходные, пить нелюбимое белое сухое на закате (потому что денег больше ни на что не хватало), цитировать философов из домашки, припечатывая 'бля, какая же хуйня. но сойдёт, неплохо'.       отказ, 'ты мне как брат, серый', а серёжа все эти чувства в рот ебал, что свои, что ванины. сердце потеряло словно угашенный ритм биения, видеть чужое виноватое выражение лица он не хотел совсем, бояться прикасаться — тоже.       на связь не выходил долго, на предложения погулять не реагировал, на просьбы поговорить не отвечал. если что-то затягивается, не получается, самым сильным поступком будет бросить начатое, не разбив самооценку к чертям собачьим и не сломавшись при этом самому. нужна огромная сила воли, чтобы отбросить все навязчивые мысли о собственной слабости, помноженной на чувство неполноценности и желание взаимности. он вышвырнул попытки быть для вани больше, чем друг или брат. к чёрту. он знает, чего хочет так же, как ваня знает, что не может ответить взаимностью. всё верно, так и должно быть. иначе нельзя.       а потом наступило лето. они встретились случайно, почти столкнувшись носами в магазине рядом с домом. ваня потянул его на себя, обнимая так, словно серёжа — самый важный человек в его жизни, поцеловал в лоб и попросил больше не пропадать. на самом деле, серёжа думал, что он обидится на него за такой долгий игнор, оставит все слишком навязчивые, оттого не ставшие нежеланными, поползновения возобновить общение, на что ваня лишь робко улыбнулся, закусив нижнюю губу. теперь ему совершенно ничего не понятно.       понятно стало на его день рождения зимой, когда ваня в пьяном бреду начал тянуть за руку на танцпол. серёжа решил отметить в ночном клубе, зазывая туда всех своих знакомых, установив условия, что платить каждый будет сам за себя. ваня в эту категорию не входил. никогда и ни за что. кому как не серёже знать его обстановку в семье?       — давай уйдём, — шепчет ваня в румяное ухо и глупо прижимается своими губами к чужим, зависая на несколько секунд. целоваться никто из них не умел, поэтому серёжа отпрыгивает назад, вытирая рот рукавом подаренной ваней толстовки. на улице был жуткий снегопад, он запомнил, потому что дома долго смотрел в окно, закуривая раз за разом, неосознанно ожидая, когда ваня уснёт. дождался. сердце его вспорхнуло и сказало учиться любить заново. как тут ослушаться?       наутро ваня не убегает, оставив постель холодной, не делает вид, что ничего не было. нежно берёт за руку, целует пахнущую сигаретами ладонь и ничего не говорит, смущённо опустив глаза на свои колени. серёжа взмывает до седьмого неба, проваливаясь в двухтонные облака, чувствуя себя слишком легко для этой жизни. это правда происходит с ним?       а потом ваня заболевает, как и его мама. отличие было лишь в том, что у мамы рак, а у вани безостановочные гневные тирады в свою же сторону, подавленность, апатия, смешанная с диким тильтом и беспомощностью.       это отдельная глава в серёжиной книге, которая с четырнадцати лет посвящена ване и его невозможно ярким глазам. он начал осознавать, в какой пиздец попали они трое. любовь вани таяла на глазах, взгляд был обращён только на лежащую во сне маму, когда он в очередной раз не смог заснуть от душащих его слёз. смотрел на её вьющиеся волосы, заламывая пальцы в попытках успокоить подступающую к горлу истерику, грузно, но тихо настолько, насколько мог, всхлипывая. клялся, что будет проводить с ней больше времени, если она сможет побороть миелому, водить гулять за руки, поддерживать после тяжёлого дня, когда она садится и плачет от усталости, массировать ноги в ремиссии для поддержания тонуса мышц и всё-всё-всё. он точно будет говорить, что любит её, целовать в лоб перед сном. только живи, мама.       серёжа был ложкой мёда в океане дёгтя. приносил обоим еду, лекарства, увядал на глазах, гнил изнутри, не в силах справиться с потухшими глазами двух родных людей. но она, сухими губами целуя серёжу в щёку, пыталась жечь искры, дула из последних сил на их жизненный огонь, чтобы он разгорелся. честно, получалось до определённого периода, пока не стало слишком поздно, но, оказывается, поздно было с самого начала.       выгорание, потеря вкусов и интересов, ненависть к себе и миру, чувство вины, выпаливающее последние слёзы, обугливающее прах прежней жизни — это всё ваня, а позже и серёжа, слишком полюбивший его маму и самого ваню. центр жизни — поддержание его омертвевшего дыхания, пока дотлевает последняя ниточка, связывающая его с детством и радостью.       он целовал ваню трепетно, губы порхали по лицу в попытках успокоить безмолвные слёзы, сжимал в объятиях ослабшее тело, но ваню хватало лишь на ухаживания за мамой, когда серёжа уходил делать свои дела, которые с удовольствием бы бросил, если мог. он словно ожившая кукла, заимевшая разбитое вдребезги сердце, бьющееся лишь от родных прикосновений ласковых рук.       они смотрели на закат на крыше дома, который нашёл серёжа специально для него, когда ваня впервые за долгое время начал петь. он весь затрепетал от ослабшего, но такого живого голоса, который не слышал уже полгода.       — фотографирую закат, серьёзно, — прильнув к виску и оставляя лёгкий поцелуй, говорит серёжа, сильнее прижимая его к себе за плечо. ваня улыбается ласково, благодарно, опуская голову на чужое плечо. серёжа молит, чтобы этот момент не заканчивался никогда, остановился, навсегда отпечатавшись в памяти.       иногда ваню тошнило от еды, запаха сигарет, присутствия серёжи. он должен был уловить момент, каждую эмоцию на кукольном лице, чтобы не сделать ещё хуже. серёжа заставлял его кушать, кормил с ложечки, слёзно умоляя притронуться хотя бы к чаю. водил в туалет за руку, мыл, гулял под руку с безвольным телом, улыбался до того фальшиво, что самому становилось тошно. уходил на несколько дней, восстанавливался в одиночестве, прося своих друзей заходить к ване и оставлять еду на тумбочке возле кровати, предварительно делая заказ в любимом ванином ресторанчике. на работу было невозможно ходить, утро превратилось в ад, состоящий из непрошенных слёз, тошноты. хотелось всё бросить, убежать, умереть, но тогда некому будет кормить ваню, целовать его щёки, видеть проблеск понимания на дне пустых глаз. что им вообще делать друг без друга?       — уйди, — хрипит ваня как-то раз на годовщину их знакомства.       — что? — серёжа пораженно поворачивается, сразу же кидая взгляд на пустую тарелку. ваня поел.       в этот день ваня больше ничего не сказал. как и в последующий месяц.       потом резко всё стало хорошо. ваня поднялся с кровати, сам сходил в туалет и помылся, попросил поесть и лёг обратно. счастью серёжи не было предела. он сходил на работу с немного большим энтузиазмом, записался на покраску волос, как давно хотел, сам приготовил ване тушёное мясо, не переставая улыбаться чужим успехам.       ваня оживал. не спеша возвращался к рисованию и монтажу, самостоятельно ухаживал за собой, но молчал, мучая серёжу. всё ведь в порядке, почему он его игнорирует? то хриплое 'уходи' режет по сердцу, словно его выбрасывают как ненужную, отслужившую своё вещь, будто больше надобности в нём нет. ему некуда идти, не к кому обратиться, он совсем один, взявший на себя ответственность за жизнь вани, которая оказалась слишком тяжёлой, чтобы тащить её на своих мягких плечах. чужое безразличие выкалывает ему глаза, и серёжа даже не замечает, как сам ложится, засыпая на двое суток.       видимо, теперь очередь вани. серёжа живой, не настолько покинутый, как он сам. его родители давно оборвали с ним связь, как только наступило совершеннолетие. серёжа всё ещё любит их — краем глаза, на грани сознания, лежа в полуобморочном состоянии от истощения, ваня замечал, как он разглядывает детские фотографии с мамой и папой, их совместные, выплакивая последние слёзы. это больно резало, и ваня отключался, забыв обо всём на свете и ясно ощущая, что собственноручно выбивает ему почву из-под ног.       во сне к нему приходила мама, умоляющая позаботиться о серёже и о себе. проводила с ним время, постоянно расспрашивая о его состоянии и состоянии серёжи, а он будто воды в рот набрал. никогда не отвечал, но она словно видела всё в его глазах, разбирала каждый мимолётно вскинутый взгляд и сразу же всё понимала. от этого становилось только тяжелее. он знает, что она умерла. но серёжа все ещё живой.       ухаживать за серёжей оказалось проще. он впитывал его благодарность, старался делать всё сам, иногда падая в обморок от нехватки сил. не истерил, не плакал, не игнорировал, лишь просил остаться и никуда не уходить. он никогда не узнает, что за улыбкой вани хранится всё то же состояние, что преследовало его полтора года. сейчас помощь нужна именно серёже, выходившего его как младенца.       через несколько месяцев стало понятно, что помощи друг другу недостаточно. нужна сторонняя, психиатрическая.       обоим проставили клиническую депрессию, которую они впитали в себя до генного уровня. по ощущению, кажется, они могли бы передать её по наследству. смешная мысль, на самом деле.       совет оградить себя от внешнего мира, оставшись наедине с самим собой и друг с другом, показался странным, потому что всё, что они делали, это выхаживали друг друга два года, иногда прерываясь на толику перепавшего, наконец-то, счастья. сняли дом на оставшиеся деньги, ваня фрилансил, серёжа ему помогал. средств к проживанию загородом им хватало, в доме было всё, что нужно: еда, вода, созависимая, но самая нужная на свете любовь, две кошки и щенок. они выберутся.       — просыпайся, ты просил поднять тебя в семь утра, — сипит ваня, щипая чужую щёку. кожа еле поддавалась закостенелым пальцам, но ваня улыбнулся. они так давно не разговаривали полноценно.       — пять минут, — серёжа переворачивается на другой бок, полностью укрывшись одеялом.       — серёжа, вставай, малыш, — мурлычет ваня в тёплое ухо. он всё же старается разлепить глаза. нужно поддерживать друг друга, не расстраивать и не заставлять нервничать и раздражаться. отрицательные эмоции — худшее, что они могут сейчас предложить друг другу.       — у нас приём в девять, да? — он трёт глаза, глубоко вздыхая. всё хорошо, всё замечательно.       — можно и сейчас, просто сдвинуть на пару часов, если у тебя планы.       — какие планы? мы прикованы к кровати.       — никогда не поздно это изменить, — ваня цепляет из груды одежды футболку и протягивает её серёже. — мне сказали, что тут рядом речка. сходим?       — кто это тебе сказал? — серёжа удивлённо смотрит на него, неосознанно принимая ткань из чужих рук.       — психиатр. она же дом выбирала.       они гуляют дважды в день, рыбачат по выходным чисто спорта ради, принимают таблетки, воркуют, работают.       — ты… — серёжа останавливается в сосновом бору, втягивая посвежевший к вечеру воздух. расслабляет. — давай начистоту.       — давай, — ваня поворачивается к нему, подходя вплотную, поддаваясь какому-то неведомому до этого чувству, и утыкается лбом в светлые кудри с отросшими корнями.       — ты чувствуешь себя лучше? — серёжа закрывает глаза, медленно выдыхая. нужно поговорить.       — почему ты спрашиваешь? ты не бросишь меня, если скажу, что да?       — ёбнулся, что ли?       — ого, — ваня, буквально, отскакивает от него на пару шагов, поражённо переводя взгляд от одного глаза к другому. — я год не слышал, как ты материшься.       — так ты такую хуйню сказанул, — ваня чувствует чужую пассивную агрессию, уменьшаясь на глазах. нельзя. серёже нельзя злиться.       — мне лучше, — после короткой паузы мямлит он, отворачиваясь.       — думаю, нам пора расставаться с этим состоянием.       — ты прав.       дальше они идут в загробной тишине, не проронив ни слова. если раньше она была комфортной, приятной душе и телу, то сейчас напряжённая, заряженная. серёжа закуривает в третий раз по дороге домой.       — я думал, ты меня бросишь, — внезапно проговаривает он, останавливаясь возле порога и, кажется, не хочет заходить в дом. — мне нужно отойти ненадолго.       — не задерживайся.       после этого разговора прошло несколько часов. серёжа не возвращался, его телефон остался дома, потому что на прогулки они их не берут, и ване стало слишком плохо. почему он не додумался всунуть ему этот проклятый телефон? где этот придурок ходит?       всё ломается, как карточный домик в ветреную ночь. умиротворение от чужого присутствия испаряется, исчезает, его больше нет. на голову накидывается изголодавшаяся паника, слизывает слёзы гнилым языком, заставляет сердце вырываться из груди. он царапает свои щёки, оседая возле входной двери. на улице стрекочут кузнечики, но ване кажется, что с этим звуком рвётся плоть самого дорогого ему человека где-то там, далеко, вне зоны его досягаемости. он теперь совершенно один, его бросили, оставили одного, он не нужен ему, не нужен никому.       — ваня!       серёжа кидается ему в ноги, быстро смаргивает собственные слёзы, останавливает сковавший горло кашель, чтобы не напугать ещё больше, и кидается к транквилизаторам. сыпет их мимо дрожащей ладони, заталкивает себе в рот, потом в ванин.       — бля-бля-бля, прости меня, солнышко, — он хватает чужие руки, отрывает от кровоточащих щёк, кладёт омертвевшие пальцы себе на плечи и накрывает лицо собственными холодными. — смотри, смотри, я настоящий, я здесь, с тобой рядом, слышишь? смотри на меня! — он приводит его в сознание смазанным, полным страха поцелуем в лоб. ваня обмякает, смотрит более осознанно, до треска ткани сжимая ладони на его футболке. видит чужие слёзы, чувствует горький вкус на языке, чужую вину. — всё хорошо?       — д-да. теперь да.       расстаться? что? нет. никогда. ни за что. они о таком точно не думали и не будут. лечь в больницу? запросто. пожалуйста. желательно, в один корпус, а ещё лучше — в одну палату. всё. не иначе. им не важно куда, как и где, главное, чтобы вместе.       если в первое время, ещё в девятнадцать лет, они могли представить дни друг без друга, то сейчас нет. серёжа без вани слишком агрессивный, а ваня без серёжи напоминает человека, всю жизнь живущего в панических атаках. это ненормально, каждый из них это понимает, но сделать теперь уже ничего нельзя.       всё будет хорошо, если они останутся вместе. всего лишь.