Кофе — это зло! Комурин — хороший!

      — И сколько это будет продолжаться?       Чуть не сорвав дверь с петель, Уолкер влетел в свою комнату и направился прямиком к зеркалу. Он был там. Впрочем, как и всегда. Темная фигура подняла голову и приветливо улыбнулась.       — Ты о чем?       — Сколько ещё я буду просыпаться не в своей кровати, голым, да ещё и с кем-нибудь под боком?!       Аллен был не на шутку взбешен.       В первый раз, когда он проснулся в комнате у Кросса, он решил, что учитель как-то сумел напоить его и потому Аллен не помнит, как остался у него ночевать. Мысль, почему он спал голым и почему у него так отчаянно болит зад, он всячески проигнорировал, не дав возможности своей и без того травмированной психике страдать ещё больше. Он просто постарался поскорее одеться и ретироваться из комнаты Генерала, надеясь, что тот тоже не вспомнит с похмелья, что произошло вечером.       В следующий раз он очнулся в комнате Лави, крепко прижатым к его груди и чувствуя, как тот сладко посапывает ему в макушку. Вариант «опять напился» был отброшен сразу, поскольку Лави не пил. Но тогда что произошло? Выяснить ситуацию на этот раз не удалось, потому что, проснувшись и увидев растерянный и слегка испуганный взгляд Аллена, Лави выдал за минуту такой поток речи, из которого мальчик смог понять только «Прости!», «Я не должен был…», «Я же Книжник…» и «Обещаю, больше никогда…», после чего сам, чуть ли не в одних штанах выбежал из своей комнаты, оставив Аллена в полном непонимании, с уймой вопросов и… снова болящим задом.       Осознание того, что же все-таки происходит, появилось на третий раз, когда он даже проснулся в своей собственной комнате. «Слава богу», — подумал было Уолкер, игнорируя привычное состояние полузабытья, как, повернувшись на бок, обнаружил, что спит нос к носу с…       «Инспектор?»       Пожалуй, даже в этом случае он смог бы найти оправдание случившемуся: например, ему снился кошмар, и Линк в меру своего беспокойства пришел его успокаивать, или на кровать инспектора упал шкаф с отчетами, и тот был вынужден потеснить его в постели или что-то ещё в таком духе… Если бы, внезапно открыв глаза, объект его размышлений не потянулся и не поцеловал Аллена — внезапно долго и очень нежно.       — С добрым утром, Аллен.       «Аллен? Когда это мы с ним успели перейти на ты?»       После этого осознание всего ужаса происходящих с ним событий уже невозможно было проигнорировать. Оставался вопрос — как? Как он к этому приходит и почему ничего не помнит?       Где-то на краю сознания мелькало тенью одно предположение, но экзорцист все-таки попытался его прогнать, решив, что знание может оказаться хуже неведения.       И хоть ему стало безмерно сложно находиться в Ордене… Хоть раздражало то, как стали относиться к нему окружающие: более нахальная чем обычно улыбка Кросса, виноватый взгляд Лави, чрезмерная и какая-то собственническая забота Линка; хоть приходилось проявлять все чудеса сноровки и дипломатии, чтобы убежать от Кросса, как ни в чем не бывало улыбнуться Лави и попытаться снять груз совести с его плеч, ненавязчиво и в мягкой форме умерить пыл инспектора, Аллен терпел. До одного момента.       Ещё даже не открыв глаза, он уже понял, что снова находится не в своей комнате. То ли запах был совершенно иной, то ли подсказывала чья-то наглым образом обнимающая за талию рука. Аллен покорно вздохнул и открыл глаза. И в следующую секунду едва удержался, чтобы не закричать — спас инстинкт самосохранения.       «Канда? Канда?! Ну, он-то как?!»       Мальчик не знал, чего боится даже больше: того, что после случившегося японец, не дай Бог, станет мягче, добрее, заботливее, тем самым разрушив всю возводимую Алленом конспирацию, или того, что постарается его прирезать, чтобы никто и никогда не узнал о произошедшем.       Одно было точно — это надо было остановить, потому что если бы в следующий раз он проснулся в спальне Тики Микка, кроме привычных провалов в памяти, болящего зада и чьей-то похабной улыбочки, он бы получил явное доказательство своего «предательства».       Поэтому, максимально тихо собравшись, Аллен прикрыл за собой дверь, а затем решительным шагом отправился к себе в комнату, расточая вокруг смертоносную темную ауру. Так долго прятавшаяся в подсознании мысль — разгадка всего — наконец, добровольно выпущенная на волю, приобрела конкретные очертания человека, который сейчас смотрел на него с той стороны зеркала.       Не дождавшись ответа на свой вопрос, Аллен повторил, сжимая от ярости кулаки:       — Сколько можно трахаться, задолбал, кролик!       — Ммм, так вот ты о чем, — тень содрогнулась, заходясь в беззвучном смехе, — а тебе что-то не понравилось?       — Да! Как минимум, то, что это мое тело!       Отражение в зеркале нехорошо улыбнулось, и от одной этой улыбки мурашки пробежали по коже, резко усмиряя пыл экзорциста.       — Ну, во-первых, это наше тело, — Аллен видел, как тень Музыканта обняла его со спины, словно изучающее проводя рукой по груди, животу. И самое страшное было то, что он чувствовал их — эти руки, обжигающие даже через одежду прикосновения. — И было бы слишком расточительно позволить ему погибнуть девственно чистым, не использовав всю твою молодость и таящуюся в тебе страсть по-максимуму. Да и твоим друзьям этого тоже хотелось…       — Замолчи! Ты извращенец! — Аллен передернул плечами, словно надеясь сбросить объятия своего невидимого собеседника, и сделал шаг в сторону от зеркала. Он больше не видел его, но все ещё ощущал горящие отметины на своем теле, слышал певучий с издевками голос в голове, который что-то ему говорил, хотя сейчас он не понимал ни слова. Уолкер прислонился к стене, чувствуя, как его колотит мелкая дрожь. От страха осознания, какой властью Четырнадцатый уже обладает над ним. На фоне этого меркла даже мысль, что он переспал со своими друзьями и учителем.       — Не смей этого больше делать, — еле слышный шепот.       — Что именно?       — Не смей использовать мое тело без спроса, — уже более решительно начал Аллен, а затем сдавленно закончил, — так.       Голос в голове засмеялся, а потом словно тягучей патокой начал окутывать его сознание вместе с мягко произнесенными словами.       — Я перестану так делать только в одном случае.       — Каком? — он был уверен, что не хочет слышать ответ на свой вопрос, но слово сорвалось с губ быстрее, чем он мог подумать.       — Когда ты станешь моим, — буквально физически ощущаемая ухмылка.       Уолкер мог поклясться, что то, как была сказана эта фраза, явно давало понять, что Музыкант имел ввиду гораздо больше, нежели привычное заимствование тела или даже поглощение его сознания.       И вновь присутствие чужих рук на своем теле. Аллен тихо пискнул, закрыл глаза и вдруг, распахнув дверь, пулей вылетел из комнаты, несясь вниз по коридору и чуть не сбивая группку научных сотрудников.       «Подальше отсюда! Подальше от него!»       «От меня не убежишь, — человек в зеркале довольно улыбнулся, — и ты это знаешь».