Кофе — это зло! Комурин — хороший!

      Он стоит у раскрытого окна библиотеки и провожает взглядом вспорхнувшую стайку белых голубей, постепенно растворяющуюся в ослепительно-голубом небе. Солнце едва касается верхушек деревьев, одаривая их едва заметным золотистым свечением, а воздух чистый, прозрачный, напоенный свободой и спокойствием и ещё не потревоженный звуками нового дня. Словно ничего не случилось. Словно не было несколькими днями ранее той безумной битвы, в которой мир только чудом уцелел. Из которой им все-таки удалось выйти победителями.       Это то, что принято называть «скрытой историей».       Люди никогда не узнают о случившемся, не будут передавать последующим поколениям историю о том, как некая организация под названием Черный Орден ценой невероятных усилий смогла защитить мир от разрушения. Лишь будут встречать каждое новое солнечное утро так же как и сотни других, не задумываясь о том, что оно могло и не настать.       Для них ничего не изменилось.       Но только для них.       Из коридора доносится какой-то гул, обрывки фраз и отзвуки поспешных шагов. Не смотря на ранний час, все уже на ногах.       «Расформировать Орден», — таков был вердикт, вынесенный буквально на следующий день после победы. Теперь, когда в мире остались лишь мелкие скопления акум, существование такой громадной организации было признано нерациональным и было решено создать лишь несколько опорных пунктов по всей стране, которые бы занимались подчисткой территории. Поэтому экзорцисты, работники научного отдела, искатели — все готовились к переезду на новые места. Теперь, когда Граф был уничтожен, а бывшая семья Ноев лишена Памяти, их работа здесь была окончена.       И его тоже.       Внезапно кто-то бесшумно подкрадывается и обнимает его со спины.       — Когда?       — Пока не знаю, — Лави, не поворачиваясь, кладет ладонь на обвившие его, крепко затянутые в бинты, руки и чувствует, как те едва вздрагивают от прикосновения. — Сейчас, пока старик в больнице в тяжелом состоянии, мне надо самому закончить работу с документами. Может, неделя, может, две.       — А потом? — голос тихий, но даже это не может скрыть того волнения, которое Аллен пытается унять, задавая все новые и новые, мучающие его вопросы.       — Потом… Новая война. Новая история, — тяжело говорить ровным голосом. Но — они всегда знали, что этот день когда-нибудь наступит.       В помещении вновь воцаряется тишина: кажется, что даже в коридоре все успокоились. Он закрывает глаза и прислушивается к напряженному дыханию Аллена, пытается впитать в себя каждую крупицу тепла, которое чувствуется через ткань одежды. Запомнить это мгновение навсегда. И даже слова сейчас лишние — они и без них прекрасно понимают чувства друг друга. Понимают, но знают, что изменить что-то не в силах. Связаны рамками правил и обязательств. Как всегда.       — Ты будешь меня помнить?       — Да.       — А если тебя заставят забыть? Если побоятся, что ты решишь вернуться? — вот теперь беспокойства уже не скрыть.       — Я… — пытается сказать что-то обнадеживающее, но не может найти ничего более-менее убедительного. Что ответить? Что все равно не сможет его стереть из памяти? Что будет видеть напоминания о нем повсюду? В падающем серебристом снеге, в едва уловимом свете звезд, в бьющемся о стекла дожде? Что за все это недолгое время Аллен для него стал целым миром, и теперь, что бы ни случилось, весь мир будет ему о нем напоминать?       — Я знаю! — внезапно голос прерывает его размышления, и Лави чувствует, как руки соскальзывают с талии, заставляя его повернуться и с любопытством посмотреть в горящие энтузиазмом глаза Уолкера. — Тогда следующее имя я дам тебе сам! И тогда, что бы ни произошло, что бы тебе ни пришлось забыть, между нами все равно останется связующая нить. В твоем имени! — и добавляет уже менее решительно. — Ведь можно?       И Лави улыбается. Хотя понятия не имеет, возможно ли это, позволят ли хотя бы такую малость. Но все равно улыбается, потому что иначе просто не сможет справиться с той болью, которая появляется от осознания одной лишь мысли, что им скоро придется расстаться навсегда. И ничего, что в кои-то веки улыбка получается не такой натуральной, как обычно.       — Конечно.