В следующий раз

Связь воспитателя с воспитанником (пусть и совершеннолетним), да еще в стенах коррекционного учебного заведения — гнусная история. Ральф и сам так считал когда-то, пока года полтора назад Большая Птица не затеял с ним будоражащую, выматывающую игру взглядов, мимолетных прикосновений, подкарауливаний в темных коридорах, демонстративных селфхармов и недвусмысленных приставаний в учительском туалете. Сперва Ральф игнорировал нахального юнца, избегал, даже пытался отчитывать (ха-ха!). Потом, прислушавшись к себе, испуганно сбежал в свой бессмысленный отпуск. А вскоре после возвращения рухнул в отношения с Птицей с шаткого мостика собственных убеждений и принципов, державших его в профессии почти пятнадцать лет. Он позволил втянуть себя в игру, не разобравшись в правилах, не определившись с собственной ролью, позабыв об осторожности, ответственности и бог знает еще о чем. А вот теперь оказалось, что все это время он играл по чужим правилам. Что он всего лишь прихоть Стервятника. Или каприз безжалостного Дома, что способен перемолоть его в пыль своими скрипучими челюстями? Стервятник снова в его кабинете. Близкий и далекий, как земля и небо. Привычно хрупкий и непривычно взрослый. Словно за пять недель он не только похудел на килограмм, но и прибавил лет пять или шесть. Опыта, что ли, набрался? Ральфу думать не хотелось, какого опыта мог набраться Птица и с кем. Пусть. Он смотрел на стоящего перед ним Стервятника, от нахального и спокойного взгляда которого чесались то ли кулаки, то ли кое-что другое, и не знал, рад ли тому, что впустил его. …Что теперь делать? Обнять? «Держать лицо»? Отчитать за прогулы? Наброситься с поцелуями? Выяснять отношения? Быть грубым? Нежным? Притворно-спокойным? Спросить бесцветным голосом «как дела»? Больно дернуть за желтый хвост? Или они вернулись к нулевой отметке, где они не… (Ральф сглотнул), а всего лишь воспитатель и без пяти минут выпускник? Ральф так ждал этой минуты, что растерялся. Неплохо бы узнать, чего хотел Стервятник. Он помнил, чего Птица хотел пять недель назад, они так глупо тогда поругались. А теперь чего? Ральфу же хотелось любить Птицу. Ну как любить — он любил. Хотелось заботиться, кормить, например, беречь от болезней и сквозняков, помогать. Допустим, помочь после… Ральф осекся. Они никогда не говорили с Птицей о будущем, словно их отношения были заранее обречены. Сейчас, за полтора месяца до выпуска, Ральфу от этой мысли стало по-настоящему страшно. Времени до часа «икс» с воробьиный клюв, а впереди туман и неизвестность. Но как же хочется любви в темные времена! Само собой, он хотел с ним трахаться, как без этого. Ужас, как хотел. Но если Стервятник больше не захочет, Ральф отступит. Погрустит, конечно, но приставать больше не будет. Он и так пять недель живет без этого. Проживет и потом как-нибудь. Ну, обнимет разве что, если Стервятник позволит. Для начала, наверное, надо предложить чаю, чтобы сразу не сбежал. Ведь Ральф его пригласил. Это уместно в любой точке их отношений. Но до чая дело так и не дошло. Сложно сказать, чей жест был первым, кто потянулся навстречу. Ральф только помнил, что в какой-то момент осознал, как у него дрожат руки. За полтора года Стервятник многое разбудил в Ральфе — тайное, дремавшее во тьме, непроявленное, пугающее его самого. Но он и представить не мог, что способен на такое — нетерпеливо рвать одежду, сжимать до красных отметин тонкую шею, грубо повалить на диван, кусать и вылизывать живот, вцепившись в нежные, тонкокожие бедра — больно, жестоко, до синяков. Ральф считал подобные страсти уделом малобюджетных эротических мелодрам и дешевых книжонок в мягких обложках для недотраханных дам. Но не находившие столько дней выхода тоска, обида, жажда высвободили в Ральфе то, что прежде ему удавалось держать в узде. Стервятник выгибался в его руках, не делая попыток вывернуться или остановить. Видно, что он тоже едва держался. Оголодал. Он драл черными когтями плечи и руки Ральфа, помутневшие глаза из-под лохматых волос смотрели бешено и пьяно. Ральф завелся, как подросток. Ему казалось, он кончит прямо сейчас — вот так, с рукой в чужих трусах, даже не прикоснувшись к себе. И тут же отстраненно подумал: «Это ж с кем ты так гулял неудачно, Птица, что у тебя такой недотрах? Или…» Ральф слизывал острый, дурманящий запах Птицы, смешанный с едва уловимым ароматом туалетного мыла и густым запахом вишневой смазки. Ральф месяц назад купил новую, но она так и валялась нераспечатанной. Господи, еще и на вкус, как вишневое варенье! Целиком бы сожрал! Их торопливый голодный секс, как стакан воды после многочасовой жажды — залпом, давясь, взахлеб, почти не чувствуя вкуса, когда каждый глоток отдавался в пересохшем горле болезненным спазмом. Почему, почему он так сильно его любит? Что такого в этом хромом, поломанном мальчике с недетским взглядом? Кожа да кости, хищный нос, дикие глаза цвета выцветшей пижмы… Что он нашел в этом хитреце, что держит в когтистых хищных лапах ральфово сердце? Зачем Стервятник обрушился на него так несвоевременно, безжалостно. За что, за что, за что? Бедра Ральфа ходили медленной волной, и прибой был близок, но ему все равно хотелось выть от неутолимости своего желания. Ближе, ближе, как же хочется быть еще ближе — и невозможно, нельзя, нет такой позы, нет такого поцелуя, чтобы еще глубже… еще теснее… ближе, чем кожа… И он наконец-то понял. Можно… можно! Как же просто. Какой же он трусливый дурак. Он наклонился к уху Стервятника и прошептал, оттягивая зубами серебряные колечки: — Я хочу тебя, Рекс… Хочу… чтобы ты меня… трахнул. Стервятник уже совсем заходился, его нехило выламывало, светлая голова моталась из стороны в сторону, но услышав Ральфа, он с видимым усилием разлепил глаза с потекшей подводкой, пару секунд смотрел в темные глаза и коротко кивнул. — Не останавливайся. После… И Ральф продолжил. На лице мука. Боже милосердный, как хорошо! Как же я по тебе соскучился, придурок. Радость моя. …Они даже до кровати не добрались, так и задремали на неудобном диване с выпирающими пружинами. Плед под ними сбился и наполовину сполз на пол. Ральф вытянул его из-под себя и накрыл Птицу, сонно сопевшего куда-то в подмышку. Он как-то быстро отрубился, словно выплеснул разом все силы и чувства. — Где ж ты был все это время? — пробормотал Ральф, очнувшись. — Почему не приходил так долго, Рекс? Счастье ты мое И погладил худой влажный бок. — Я же не спрашиваю, где ты пропадал пять месяцев? — буркнул Стервятник в ребра. — Так это была месть? Птица промолчал. И задал встречный вопрос: — Ты правда хочешь, чтобы я тебя…? Или это способ удержать меня? Ну конечно, Птица не мог не спросить! Ральф улыбнулся. — Это мое желание, Рекс. Я действительно не хочу тебя отпускать. — Я серьезно спрашиваю. Я не хочу, чтобы ты притворялся. — И я серьезно, — Ральф для убедительности поцеловал Стервятника в горбатый нос. А так же в глаз. И во второй. — Тогда скажи мне это еще раз, Ральф! Ральф хмыкнул. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул, — в уголках темных глаз собрались смеющиеся морщинки. Калечная, беспалая рука поглаживала бледную спину вдоль позвоночника, перебирая, пересчитывая, согревая позвонки под остывающей кожей. Желтые глаза Большой Птицы зажглись хищным ликованием. — Ладно, — свое торжество Стервятник упаковал в одно слово. — Только, знаешь что? — Опять условия? — вздохнул Ральф. — Да помню я, помню… — Нет, послушай. У меня просьба — не командуй, пожалуйста, мной больше в постели. На секунду Ральф смешался. Все-таки умел Птица выразиться. Но сегодня он решил на него не сердиться. Сегодня он покладистый Ральф. И в знак согласия поднял руки вверх — все, сдаюсь. — Договорились. Ты — босс. Но Стервятник не шутил. Он нахмурил светлые брови и внимательно поглядел Ральфу в лицо. — Пожалуйста. — Как скажешь. Но ты же мне не запретишь говорить о своих ощущениях? Как бы я тебя ни любил, мне моя задница еще дорога. — Нет, конечно. Я хочу, чтобы тебе понравилось, — Стервятник сменил строгий тон на заботливый. — Тогда я в душ, а ты перебирайся в спальню. «Надеюсь, он не сбежит, пока я моюсь», — подумал Ральф.