Безмолвие

      Сион сидел на полу, задумчиво перебирая потрепанные страницы сборника стихотворений По, так и не решив читать ли его. Внимание его захватил сосредоточенный вид соседа, который восседал на кровати и увлеченно что-то писал.       — Кто научил тебя читать и писать?       Тело парня, склонившегося над тетрадью, напряглось, а во взгляде читалось недоумение: «Что за вопрос такой?»       — Ну... просто интересно, — замялся Сион.       — Очевидно, что в школу ты не ходил, и что-то мне подсказывает, что дети западного не посещают ее в принципе, поэтому я…       — Я понял, — усталый вздох, — не могу тебе точно ответить.       — Как ты можешь этого не знать? Недзуми смешно наморщил лоб и поджал губы к кончику носа.       — Вопросы у тебя… Я мало что помню до нашей первой встречи из таких вот обыденных мелочей, а то, что помню лучше бы забыл. — Юноша замолчал, подбирая слова. — Как видишь, у меня было много книг и прорва свободного времени, которое безопаснее провести здесь, чем шататься по району. Знаешь, когда с детства много читаешь, все само в голове складывается в картинку. С письмом сложнее, я понятия не имею как часто я ошибаюсь, меня никто никогда не проверял.       Мальчик справа завозился и перебрался на кровать, поближе пристраиваясь к собеседнику: «Холодно».       — Ненавижу, когда кто-то из-за плеча смотрит! — Недзуми кисло поморщился. — Тебе заняться нечем?       — Нечем, — улыбнулся Сион, — тебя не было весь день, вчера тоже, и работы не было. Я почти соскучился по твоим едким замечаниям. Так что я собираюсь проверить твои заметки. — Сион наклонился к другу поближе.       — Собственно говоря, а что ты пишешь?       — Это всего лишь короткие инструкции для остальных, тут и развернуться негде. Так что засунь свой любопытный нос куда-нибудь еще!       — Знаешь, а ты красиво пишешь... — Задумчиво протянул Сион.       Недзуми закатил глаза. Ему было неуютно от пристального внимания, хотя настроение бойко держалось на уровне «могло быть и хуже, но внезапно хорошо». Чужое внимание растекалось легким покалыванием от затылка по позвоночнику, никак не стряхнуть с себя. Оно разливалось наэлектризованностью по коже, поднимало волоски и укутывало скованностью.       — Перестань. Твой взгляд отвлекает, ты это знаешь? Разве в Шестой Зоне вас не учили писать, как долбанных каллиграфов?       — Пфф! Нет, точно нет! — Сион излучал веселье. — Скорее вылизано точно, без излишеств и конечно же только по делу. Все написанное от руки автоматически становится печатным текстом в электронных заметках. В этом смысле почерк у тебя кошмарный, будь уверен, — в глазах колко искрилось веселье, которое быстро сменилось чем-то нечитаемым, — а вот образ создать у тебя всегда получается отменно. Сидишь тут как настоящий японский каллиграф, спина ровная, жесты изящные. Каждое движение выверено, но при этом свободно. Ты даже ручку держишь как кисть, хотя готов поспорить, что это неудобно. — Добавил он уже глуше.       — Я все задаюсь вопросом, живешь ли ты так, или просто играешь партию? Я совсем не чувствую в тебе фальши, но может мне просто нравится быть обманутым? Ой! — в голову ему звонко прилетело тетрадью. — За что это?!       — Ты странно себя ведешь, — пробурчал Недзуми, и добавил спустя несколько секунд, — и еще страннее смотришь. Дыру на мне прожечь собрался?       Сион лишь усмехнулся себе под нос: « мм… да, я просто хотел сказать, что почерк у тебя живой и похож на тебя. Вот и все. Неидеальный, но настоящий ».       — Ну все! Всее! Я понял уже! — Недзуми поднял вверх ладони. — У меня уже глаза печет от писанины в полумраке, так что будь паинькой и посиди тихо, пока я не закончу, ладно?       Сион ничего не ответил, позволяя тишине главенствовать в комнате. Мальчик растянулся на кровати и наблюдал за тем, как чужие пальцы сжимают ручку, как она шуршит по старым листам. Видел ли он когда-нибудь такие допотопные тетрадки в своей жизни? В тонких пальцах читалось напряжение, кончики их белели от нажима, когда парень обдумывал смысл написанного, а после с раздражением зачеркивал неудачные слова. В такие моменты губы Недзуми превращались в тонкую линию, брови ломались, а глаза наполнялись ядом. Он шумно выдохнул и уперся затылком в стену. Мысли парня были где-то далеко.       Сион боялся спугнуть момент мнимого спокойствия. Грядущее уже клубилось над ними рыхлыми громадами. Последние приготовления закончены, осталось только тягучее ожидание и полная неизвестность. Это словно игра, суть которой — избежать удара, а правило — ждать его до последнего, не уворачиваясь. Выиграл тот, у кого крепче нервы, или сильнее адреналиновая зависимость к болезненному удовольствию.       В детстве он любил съезжать по длинному склону парка на велосипеде. Вот ты достиг вершины и теперь можно отпустить себя и мчаться, забывая на краткий миг о границах, в которых ты зажат. Сион отпускал руль и несся сумасшедшей птицей вниз, ловя руками порывы ветра и тонко удерживая баланс. Любой маленький камешек под колесом означал конец полета, а там, внизу еще резкий поворот направо, в который нужно вписаться. Сиону нравилось ждать до последнего, раскинув руки в стороны. С каждым метром внутри все больше сжималась что-то первобытное, дремучее, что вызывало у него восторг и ужас одновременно. Каждый раз момент, когда он все-таки брался за руль и притормаживал, наступал все позже, что-то внутри него блаженно выгибало спину и шептало: «Чувствуешь, как жизнь бешено стучит в ушах? Еще!» Однажды он до полусмерти напугал этим развлечением Сафу, когда они вдвоем возвращались на велосипедах домой. Тогда она его отчитала за глупость и бессмысленный риск, еще и надавала по голове.       Вот и теперь, в их маленьком мире иллюзорной безопасности Сион чувствовал это покалывание под кожей. Словно вот-вот, на это самое место упадет метеорит, но ты стоишь, задрав голову восторженным идиотом и смотришь на него. Это как беззвучная пауза перед залпом, затишье перед бурей, а может ты уже давно в ее эпицентре, растерял чувство времени и опасности, прошел точку невозврата и просто наблюдаешь за стихией вокруг. Тихо, словно уши заложило, так тихо, что сердце в ушах оглушает ритмом, так чертовски тихо, что внутри все обрывается от конечности момента. Парень, напротив, резко сжал пальцы на тетради и тяжко вздохнул. Решение принято. Он уже знает, что напишет дальше и какую цену затребуют эти строки от других людей. Черные ресницы резко поднимаются и вот она Сионова жестокая серая буря вернула миру звуки и ход времени, да так, что шерсть на загривке встала бы дыбом, будь он животным. «Сион! Ты лишился рассудка?!» — кричала на него когда-то Сафу.       — Да, напрочь лишился. — Губы дернулись и застыли нервной усмешкой.       Рука темноволосого юноши застыла над листом, он вынырнул из оцепенения: «Ты что-то сказал?»       — Ерунда, не обращай внимания. Сегодня меня одолевают странные аналогии. — Ответил мальчик. Недзуми повел плечами и новые строчки быстро заняли свое место на бумаге.       — Ну как? Дописал? — Деловито поинтересовался Сион, на что темноволосый даже бровью не повел. — Ты словно завещание пишешь, с таким вот видом ты сидишь.              Недзуми продолжал смотреть сквозь него. Что ж, в их ситуации эти записки были все равно что завещание. Скорее уж скупая надежда на то, что я смогу еще разок околдовать чужие души и заставить их, поверив в эту сказку, рискнуть собой. Правильно ли я понял ситуацию? «Поверить в сказку…» ну до чего по-идиотски звучит, а? В этих краях люди не верят в сказки и приметы, ни во что не верят, и на что тогда я надеюсь? На то, что чертов один процент везения и успеха сыграет за нас. Завещание говоришь? Точно… вот только не для нас. Тут мы с тобой лишены последних желаний и прочих лирических отступлений. Жизнь или смерть — вот и все, что у нас есть.              Пальцы Недзуми заледенели и отказывались двигаться, зато глаза пекло, а губы пересохли. «Такими темпами я свалюсь на неделю, а мне нельзя падать.» Это тело просит пощады и хитрит перед опасностью, или банальная простуда так невовремя застала его? «Ну-ка возьми себя в руки! Можешь отдохнуть, но только сутки, не больше, ты же знаешь, да?» Тело предательски знобило. Он так глубоко погрузился в свои мысли, что когда из его рук осторожно вытянули тетрадь — он подскочил на месте. Недзуми хмурился, наблюдая за вкрадчивыми и осторожными движениями мальчишки. «Словно к дикому животному подбирается, ах, похоже так и есть». Он не хотел, чтобы тот читал его заметки, хватит с них одного отчаянного идиота на этот вечер. Ни знать, ни видеть этой сладкой лжи, которая стройными рядами пачкала бумагу. «Я продаю тени и обещания в отчаянные времена. Расточаю сладкие улыбки, опутываю ложной надеждой. Что бы ты сказал мне, если бы знал о том, как я практически гарантированно обрекаю чужие жизни ради нас на смерть?»       Однако Сион похоже читать и не собирался. Действительно, зачем читать жалкие буквы, когда можно читать того, кто их написал? Вот так просто по глазам и жестам, а потом притворяться, будто ничего не понял. А может действительно не понял, и это все его интуиция, за которой не поспевал рассудок. Сион убрал тетрадь на пол, стащил туда же тяжелую куртку и сел ближе, копируя его позу, прикасаясь плечом. Тепло, и Недзуми это совсем не нравится. Не нравится так легко поддаваться на чужое присутствие. Не нравится как в глубине души хочет, чтобы его успокоили и сказали, что все блядь будет хорошо! Он так злится на других за слабость, но больше всего на себя. Ему нельзя так остро чувствовать кожей пытливый взгляд этих внимательных глаз. Таких открытых и доверчивых днем, собравших всю чернильную темноту ночью. Не нравится допускать его к себе так близко, но ведь поздно уже брыкаться, да? Чужой и чуждый, самый хрупкий дурак из дураков с несгибаемым стержнем внутри. «Зачем ты меня понимаешь?»       Чужие, теплые пальцы согревают его ладони.