Безмолвие

      Еще вчера ветер гнул деревья почти до самой земли, волнами они льнули в его порывах. Вой стихии не давал уснуть до глубокой ночи. Сумасбродный гуляка, он срывал горстями сухую траву и бросал ее на головы случайных прохожих.       Первый весенний ветер… В других краях его ждали нежным и сладким дуновением, приносящим аромат первоцветов, теплом, которое пробуждало мир. Так было в других городах, но только не в Номере 6. В этот город циклон возвращался яростным и неудержимым строптивцем. И хоть сам воздух не был холоден, стихия пробирала каждого жителя до самого дна. Стоило только беспечно забыть дома куртку, и этот хам бесстыдно забирался руками под легкую ткань, пересчитывал ребра и заставлял недотрог искать себе убежище. Этот шторм обнажал чужие души и страхи. Безапелляционно он вскрывал тайное и бередил старые раны. А потом?.. Потом раны затягиваются. Ветер смотрел на этих странных созданий, и, подгоняя порывами, приговаривал: «Ну! Чего ты расселся как побитая собака? Вставай и иди, давай! Впереди еще так много всего тебя ждет!» Люди глотали свежие порывы, впервые после зимы, и начинали дышать полной грудью, просыпались ото сна. Всякий знает, что нельзя перевязать загноившуюся рану. Нужно вскрыть и промыть ее, и только после этой боли начинается выздоровление.       Вчерашним вечером Ветер пригнал тяжелые клубы сизых туч и оставил их пастись на склонах северных гор. Сам же пошел гулять по опустевшим улицам. Беспокоя дверные колокольчики, он гулко хлопал окнами, призывая жителей Номера 6 отойти от зимней спячки. Он словно дикарь, в волосах маленькие веточки, глаза полны первобытного блеска. Такой чуждый строгости городских линий и так органично их оплетающий. Ветру, как известно, все равно: город раскинулся перед ним или пустыня, он все правит на свой лад, и вот, улицы уже послушно отряхнулись от остатков зимы и притаились в предвкушении.       Вчера вечером Мальчик вышел встречать Ветер на перепутье. Задрав голову к ослепительным всполохам, он протягивал ему узкую ладонь, когда вокруг все грохотало и выло, подчиняясь буре.       — Я ждал тебя. — Тихо выдохнул он.       — Меня? — Лукавая улыбка.       — Конечно тебя.       Этот Серебряный Мальчик с детства любил грозы, которые приносил с собой первый весенний ветер. Он и сейчас любит холодные прикосновения прохладного воздуха к бокам и инстинктивно сторонится людей, что не любят дождь. Расцветает дерзкой улыбкой, немного хмельной и совсем чуть-чуть неуверенной: «Ну что, пойдём?» Ветер смотрит долго, ищет подвох, а может смотрит на время, которое оставило свои следы в легком наклоне головы и мягкости глаз.       Этого Мальчика любят в городе. Те, что выходят гулять под дождь и те, что прячутся от него под крышей. От его взгляда можно оробеть, когда он пытливо всматривается тебе в душу. Мальчика недолюбливают за прямоту и открытость, она здешним людям кажется неуютной, но, когда он говорит – все его слушают. Стоит только ему улыбнуться, так по-детски искренне, с ямочками на щеках, и они безотказны перед его обаянием. Это они просто никогда не видели, как он улыбается Ветру.       Ночью буря обрушила на город потоки воды, они хохотали до дребезжащих окон, они плакали, омывая мир, наполняя его первобытной свежестью. И вот, теперь Ветер спит. Умаялся, раскинул свои черные косы среди белой мягкости вершин. Дышит ровно и безмятежно, обманчиво, а в открытое окно слышно запах петрикора, сок деревьев и едва уловимый, сладкий запах весны. В такие секунды все существо твое стремится то ли в земли далекие, то ли к давно забытому дому. И пока восток не потеплел, укутанный покоем Мальчик играет в игру, о которой прочитал когда-то, да позабыл, а потом придумал свои правила.       Он сказал Ветру однажды «я люблю тебя», но он лишь обдал его полынной горечью и августовым дымом и улетел, забирая с собой свои песни.       — Мимо, — грустно улыбнулся Мальчик.       В другой раз он выпалил: «Я не смогу! Весь мир - ничто без тебя».       Ветру был чужд такой язык, он никогда не брал себе ничего, если не мог отдать взамен. Ну и кто в здравом уме такое говорит стихии? Он лишь растрепал порывисто кипень волос и сказал: «Когда-нибудь увидимся еще».       — Мимо, — фыркнул серебряный принц, возвращаясь домой нетвердым шагом.       Время шло, прежде чем голос Мальчик окреп: «Знаешь, я смогу жить без тебя. И это знание не далось мне легко. Годы шли, а я как-то медленно учился такому простому «все мое — всегда внутри меня». Ничто не в силах разрушить меня, кроме меня самого, но знание того, что где-то есть ты, делает меня счастливым. Мы можем никогда не встретиться больше, и я не стану сожалеть, но если бы я мог выбирать, то выбрал бы мир рядом с тобой».       Ветер молча пробовал на вкус эти странные слова. До чего же ты чудной человек! Может не человек вовсе? Что делать ему, Ветру, с этим знанием? Он и не думал исчезать. Может высмеять его за пустословие, или лучше махнуть не глядя и лететь туда, где еще остались неизведанные земли, им, Ветром не овеянные? И он остался, ничего не говоря, только легонько боднул его в плечо. Так он нашел себе дом, в который стремился после долгой воли.       — Ранен? — Удивленно пробормотал Мальчик.       И вот теперь, перед рассветом, он продолжает начатую игру. Невысказанная нежность стоит комом в горле, и он пробует рассказать о ней кончиками пальцев вдоль вен. Так сладко и остро все сжимается под ребрами, когда он с восхищением первооткрывателя находит созвездия на коже. Вот тут, за мочкой уха, есть три маленькие точки, которые складываются в созвездие треугольника. Идеальное место чтобы пригреть замерзший нос. Ниже по шее точно разметалась Кассиопея. О, Мальчик любит космос! Прежде он был недосягаем, а теперь близок, только руку протяни. Под ключицей белый тонкий шрам почти незаметный наощупь. Ниже – метка смерти, почти над сердцем. Взгляд застывает, погружаясь глубже, пытается отогнать от себя прошлое. Встрепенулся и ловит на себе сонный прищур. На вдохе стало слишком тесно внутри, на выдохе он прочитает все сокрытое, никуда не деться. Открытость за открытость. Не бери, если не можешь дать взамен.              На плече остался почти стертый след первой охоты. Ветер улыбается немного ломко и тепло, но в глазах глубокие холодные воды, ещё спящие подо льдом. Мальчик ищет взглядом на его руке Пояс Ориона. Это его любимое созвездие, он обязательно покажет его ему следующей ясной ночью. Ветер гибко тянется под одеялом и пряди перетекают по шее. Окуни в них пальцы и потеряешься в водяной гладкости.        Он был создан из ранящих противоречий. У него жесткий излом бровей и мягкие линии губ, на которых пальцы замирают пойманными. Горячая шершавость хищного оскала под удивленный вдох. И серый туман снова всматривается в мальчика, который подушечками читает уголки губ, скользит по подбородку.       — Ах… ранен. — Он точно не говорил этого вслух, нет.       Смирившись, уткнулся в шею, вдохнул полынную горечь и память августовских костров, соль далеких морей и жар июльского полдня. Ветер замечает, что Мальчик слишком много читает "сентиментальной дряни", но ему все равно, он уверен в том, что чувствует. Нужно будет проучить наглеца зубами на шее, чтоб неповадно было поднимать его на смех.       — Ты пропустил. — Ехидный смешок, пока длинные пальцы показывали. И правда, под рёбрами, на белой линии спрятался Сириус. Знает ли он, что Сириус — ярчайшая звезда ночного неба? Зимой, когда звезда опускается ближе к горизонту, она начинает переливаться разными цветами. Так кристально красиво, что сердце замирает. И вот, уже близнец Сириуса согревается горячим дыханием на загорелом животе и мягко убегает от щекочущих белых прядей. Выше звучит глубокий смех и серый взгляд ищет темные омуты. Мальчик уже видел такой взгляд? Кажется это впервые.       — Если не намерен продолжать – ограничь свою нежность повыше. — Легкий укор.        Мальчик уже выучил как Ветру нравится лениво валяться поутру хотя бы час, досматривать сны, растягивая момент пробуждения. Знает, что к восходу ему всегда жарко, но кончики пальцев замерзают.       — Ну неужели ты выспался?       — Я и не ложился, — Простой ответ, — такая ночь красивая сегодня, я слушал грозу.       — А мне показалось, что ты настырно будил меня, а не грозой любовался, — шальное веселье в прищуре. — Ах да и что ты там еще бормотал?       — Не помню. – Мальчик в досаде закрыл глаза.        С Ветром играть себе дороже... Секунда и уже не знаешь как оказался опрокинут. Живот к животу, едва касаясь, как Мальчик до дрожи любит, но никогда вслух не говорит. Нос щекочут темные пряди, а ухо обдает горячее: "Убит".       — Убит. — Легко соглашается Мальчик.       — Надо бы научить тебя, как играть в морской бой, недоразумение мое.       — Я думаю, что мои правила лучше.