Спасатель

      Папайрус недовольно смотрит сверху вниз, загораживая собой источник света. В глазах его мелькает искренняя тень непонимания, и он вскидывает бровь, утыкая кулаки в бедра. Санс слабо щурится и кривовато улыбается, старательно фокусируя взгляд на остром лице. Он точно не в состоянии оправдываться, поэтому, после долгой оценивающей паузы, Папайрус спрашивает:       — …И как ты это собираешься объяснять?       Это даже не звучит как претензия и обвинение. Папайрус действительно хочет услышать ответ, но Санс действительно надеялся, что все вопросы останутся на трезвые времена. Он чуть хмурится, смиренно выдыхает и принимает свою участь. Улыбка его становится нервной.       — Ну… — пьяно начинает он, смотря на все, кроме упрямого взгляда брата. Щеки горят от алкоголя и мороза, а снег неприятно заваливается под капюшон. Папайрус терпеливо ждет, пока брат соберется с мыслями, пусть и кажется, что он не сделает это в ближайшие часы. — Я шел с поста домой… — он вкрадчиво кивает каждому своему слову, будто это добавит оправданию значимости. Папайрус над ним недоверчиво щурится и показывает всем видом, что в эту историю он не поверил уже с многообещающего «ну…». Но скрещенные на груди руки позволяют Сансу продолжить свой невероятный рассказ. Он вздыхает, пьяно бубнит что-то и проговаривает совсем уж тоскующе: — …но не дошел.       Папс вскидывает бровь снова.       — А по-моему, — упрекающе начинает он, — ты пропил все то время, которое должен был мониторить пост, а когда это время закончилось, ты сделал два шага от бара и грохнулся в сугроб.       Санс беспомощно пожимает плечами.       — Поможешь подняться?..       — Санс! — интонация младшего становится серьезной и громкой. Его лицо никогда не было скупо на эмоции, как и сейчас, оно позволяет рассмотреть весь спектр: от злости до волнения. — Почему я нахожу тебя в, мать его, сугробе, посреди вечера?! — он так сильно хмурится, что начинает болеть лицо. Санс, определенно, достиг новой категории беспечности — Папайрус даже не думал, что это дно можно пробить. Но Санс, как обычно, делает невозможное, раскрывая свой потенциал с новых ракурсов.       — Я просто, ну, знаешь, — он поднимает глаза к самому склону, туда, где сгущается тьма, заставляя думать, будто их мир провалился в бездну. И пока падающий снег, громкий голос брата и утопающие в черноте склоны горы идут кругом, Санс из последних сил старается держать себя в сознании — босс точно не простит, если он вырубится посреди разговора. Даже каламбуры он готов терпеть, собственно, поэтому Санс и подмигивает, предварительно вжимая голову в плечи. — Просто решил немного приземлиться после рабочего дня.       — Ты совсем ебанулся?! — Папайрус сжимает кулаки, когда возмущение и ярость закипают в нем и будто электричеством пробегают по всему телу. Он пинает со всей силы сугроб, закапывая брата под снегом, чтобы не видеть его отвратительное лицо, — сдерживается, — уж слишком хочется с размаху пнуть вовсе не снег. Никакие ругательства не приходят в голову, Папс крутится на месте и рычит, разжимая и сжимая кулаки, пока Санс, что-то пьяно ворча, копошится в своем сугробе. На языке вертится только одно слово — почему? Почему брату настолько плевать? Проскальзывала мысль, что он снова с кем-то подрался, но, к счастью, Папс не увидел ни одной капли крови, и уровень здоровья у брата в порядке. Но могло ли быть все так хорошо, если бы Папайрус пришел позже?..       Злость вновь перекрывает сочувствие. Желание уйти домой, яростно скрипя каблуками по снегу, возрастает в геометрической прогрессии. Папайрус уже готов сделать шаг в нужную сторону, но, сжимая челюсти и жмурясь, милосердно остается на месте.       — Б-босс… — отзывается тревожно Санс из-под сугроба, вяло разгребая с лица снег. Он на секунду представляет, как они выглядят со стороны: приближенный к начальству гвардеец, кричащий на сугроб, из которого только ноги торчат. Санс позволяет себе нервно усмехнуться, но когда вместо снежной пелены врезается взглядом в разъяренные глаза брата, картинка в голове больше забавной не кажется. — Ты же… не оставишь меня тут?       Жалостливое лицо с надеждой смотрит на Папса снизу, и ему стоит больших усилий, чтобы не показать брату средний палец, засыпав кучей снега вновь.       — Нет, — выплевывает он, и тяжелая интонация камнем падает Сансу в лицо. — Это будет невероятно тупо с моей стороны: позволить тебе умереть безнаказанным, — он наклоняется, чтобы поднять Санса на ноги, грубо хватаясь за промокшую куртку. И пусть Санс знает, что от этой хватки у него останутся синяки, он все же благодарно выдыхает. Будто Папс действительно мог его бросить. Улыбка вновь появляется на его лице. Папайрус выдыхает через сжатые зубы, строго заглядывая брату в пьяные глаза.       Санс в этом жесте замечает только разочарование — прямое, наивное, с примесью обиды и злости. А потом Папс смиренно закрывает глаза и открывает их, смотря уже решительно. Санс никак не реагирует, когда с его лица и волос убирают талый снег; капюшон Папайрус поправляет слишком уж сосредоточено, сжимая губы в плотную линию.       — Идти можешь?       Санс растерянно моргает и шатается, пряча глаза. Тихий стальной голос заставляет съежиться, а разочарованный взгляд никак не выходит из головы. Санс виновато качает головой и слышит протяжный сдержанный выдох.       — Когда ты перестанешь быть куском дерьма?       «Когда ты перестанешь заставлять меня волноваться?»       Санс хмуро молчит, недовольный сам собой. Ему тоже интересно узнать, когда.       Папс больше не говорит. Он наклоняется, поднимая брата на руки, будто тот совсем не тяжелый, и Санс нерешительно цепляется за его шею.       — Спасибо, — тихо благодарит он, почти одними губами, и почему-то его щеки начинают краснеть сильнее. Санс рад, что ему не нужно смотреть в глаза брату, и что тот не видит его лица. — Бро, ты самый лучший, — уже легче выдыхает он, улыбаясь и позволяя себе закрыть глаза, опуская голову на широкое плечо и утыкаясь в красный шарф.       — Я знаю.       Прозвучало слишком безэмоционально для Папайруса, виновато думает Санс. Он обнимает брата за шею крепче, шепча тихое «прости» прежде, чем отключиться.