Спасатель

      Папайрус вытирает со лба пот. Тренироваться в Ватерфолле приятнее, чем где-либо еще: снег и ветер не препятствуют движению, а жара не заставляет выдохнуться раньше времени. И Андайн не ворчит на что попало.       Папс наматывает шарф, вдыхая влажный воздух, и нормализует дыхание. По телу разливается приятная усталость, голова свободна от посторонних мыслей, и ощущение некой ветрености и легкости позволяют ощутить себя единым с разумом и телом — для Папайруса состояние после тренировок равноценно медитации. Они отлично поработали. С этими мыслями он включает телефон. Экран блокировки показывает время и… Расслабленность стекает с лица вязкой краской, засыхающей недовольным напряжением. Он закатывает глаза, шумно выдыхая; телефон в руке сжимается сильнее. Три пропущенных от Гриллби. Папайрус кладет ладонь на лицо и пялится в экран некоторое время. Удовлетворенность от тренировки растворяется, будто ее и не было. И почему-то внутри зарождается мелкая, но мерзкая обида, набирающая обороты с каждой неприятной мыслью, — будто снежный ком — чтобы превратиться в бомбу замедленного действия. И Папайрус с тяжестью в груди понимает: взрыв будет настолько же неизбежен, насколько необходим.       — Ты чего завис?       Папайрус поднимает на Андайн голову резче, чем стоило. Воительница вскидывает бровь и ухмыляется своей фирменной улыбкой, — дерзкой, самоуверенной и вызывающей — и разминает руки. Папайрус блокирует телефон и отводит взгляд. Ему кажется, будто он видит себя со стороны, будто капитан смотрит ему сразу в душу, пронзая своим одним янтарно-золотым глазом с хитрым прищуром. Видит себя со стороны, и в чужих глазах он выглядит жалким, проявляющим слабость неудачником, который не может достичь собственноручно поставленных целей.       Челюсти сжимаются сами по себе.       — Ничего, — собирает себя в кучу он, поправляя доспех и распуская высокий хвост, чтобы занять руки; волосы привычно опускаются на плечи, и Папс пытается сделать самое нейтральное лицо, какое только может, но выходит паршиво. Хотя притворяться и скрывать что-то смысла нет. Андайн обычно в курсе всего происходящего в Подземелье, и они с Сансом — не исключение. Такая у нее работа.       Папс заправляет одну прядь за ухо. Андайн явно хочет что-то спросить, но тактично молчит, и недосказанность будто загустевает в воздухе. Она смахивает челку.       — Ты молодец сегодня, — после недолгой паузы фыркает Андайн, подбадривающе ударяя Папса в плечо. Ударяет сильнее, чем следует, но Папс не подает вид. Он лишь выдыхает ровное «спасибо» и смотрит ей в глаза уже устало. — Окей, панк, отдыхай, — она понимающе кивает головой, — жду к завтрашнему дню отчеты. А на сегодня ты отработал.       Лицо Папса вновь становится сложным и недовольным. Андайн прекрасно знает, что про работу он не забывает никогда, но напомнить про такие очевидные вещи считает своим долгом — показать лишний раз, что она тут главная. Папс сжимает зубы и жмурится, моргая. Нет. Все не так. Он просто снова злится и ему снова кажется, будто весь мир обратился против него.       Напряжение отрезвляет, когда он сжимает и разжимает кулаки до дрожащих рук. Голова должна быть холодной, а эмоции — под контролем. Это рутина, он должен был давно приспособиться. Хотя бы смирится. Но Папайрус приравнивает смирение к проигрышу, к добровольному отступлению и безответственности — гордость никогда не позволит ему отказаться от собственных убеждений, и постороннее снисхождение ему не нужно.       Он выдыхает, чувствуя контроль над собой. Благо, тренировка выбила все силы, и желание сорваться угаснет в скором времени. Но вот раздражение будет маячить в груди до первой возможности вырваться.       — До завтра, — мрачно прощается он, шагая в сторону Сноудина. И с каждым шагом напряжение нарастает, каблук ударяет по земле громче, а кулаки сжимаются сильнее. — Блядь, — вырывается шипение сквозь сжатые зубы. Он швыряет первый попавшийся камень сапогом, и тот метко летит в голубую воду, раздувая светящиеся пылинки над ней и заставляя кувшинки качнуться. Папайрус останавливается на мгновение, чтобы понаблюдать за беспокойными волнами воды, создавшиеся им же. А после вода успокаивается, и лицо Папса разглаживается тоже.       За бессильной злобой приходит смирение, которое он так рьяно отрицает. Он не злится на Гриллби, да даже на Санса не злится. Цель заботиться о брате и вытаскивать его из дерьма была поставлена не раздражающим барменом и не братом. И пока Папс не достиг никакого прогресса — потому он недоволен, потому злится сам на себя, бессильно опуская руки. Он пытается быть внимательнее, предугадывать настроение Санса и больше с ним говорить, но с каждым разом это кажется все бессмысленнее и бессмысленнее: поведение Санса необъяснимо, а причин напиться ему хватает на каждый день по нескольку раз. И Папайрусу паршиво быть одной из этих причин.       В момент, когда ветер начинает раздувать волосы, а ноги привычно проваливаются в снег, в груди таится лишь беспокойное ожидание. Несмотря ни на что, он хочет увидеть брата, убедиться, что тот в порядке, насколько это возможно, и продолжить жить дальше. Как бы не раздирало чувство вины изнутри.       Папайрус включает телефон снова, изучая пропущенные вызовы. Почти пол часа назад Гриллби пытался дозвониться до него. Почему-то совсем не удивляет, что Санса в этом списке нет — не удивляет, но оставляет неприятную тень разочарования. Такими темпами Гриллби переместится в важные вызовы, и эта перспектива Папайруса совсем не радует.       Выдыхая, он кладет ладонь на ручку и крепко держится, открывая дверь с надписью «закрыто».       — Ого, Санс, дружище, можешь возрадоваться, — Гриллби одаривает входящего притворным удивлением и восторгом, пихая Санса в плечо. Санс спит за барной стойкой, никак не реагируя. — Тебе не придется ждать на улице. А то я уже начал волноваться…       Папайрус осматривается. Пусто, как и на улице. Стулья подняты на столы, все вымыто, и он бессовестно шагает, оставляя талый снег вперемешку с грязью на чистом полу. Лицо бармена морщится.       — Не дождешься, — тихим нерадостным голосом отвечает Папс, глядя на широкую ссутулившуюся спину брата. Свет в заведении выключен, не считая ламп над барной стойкой. Гриллби сидит на одном из табуретов, закинув ногу на ногу, рядом с Сансом, и поправляет очки. Папайрус чуть хмурится, опуская свою ладонь брату на плечо, и пытается заглянуть тому в лицо, но не выходит — Санс спит лицом на своих руках. — Я просил не звонить мне во время тренировок, — Папс устало трет лицо и бедром облокачивается на столешницу. Это даже смешно: Гриллби знает его расписание, пусть и не по собственной воле. А ведь они даже не друзья. Скорее, знакомый по несчастью, имя которому Санс. И мнение у Папайруса насчет приятеля брата смутное. Санс однажды говорил, что Гриллбз — горячий парень. Но после личной встречи Папс решил: не горячий, а душный. И как гвардеец, он предполагает, что бармен балуется нелегальными вещами. Но несмотря ни на что, Гриллби присматривает за Сансом, и Папайрус за это благодарен. Может, потому он и закрывает глаза на некоторые странности заведения.       Гриллби вскидывает бровь, ухмыляется и пожимает беспомощно руками.       — Слушай, я не могу приходить к тебе лично и говорить, что мне нужно закрывать бар, а твой брат снова вырубился.       Папайрус щурится и отводит взгляд в пол — ему неловко, потому что Гриллбз прав. Потому что проблемы брата с алкоголем — проблемы Папайруса тоже. Гриллби вздыхает.       — Я не могу просто взять и перестать продавать ему бухло, — объясняет он, понимающе смотря на гвардейца. Выражение у Гриллби становится серьезным. — Даже несмотря на то, что мы приятели, он мой клиент.       — Я в курсе, — отрезает Папс, дергая головой в сторону. Он не хочет на него смотреть, и скрещивает на груди руки. — Что-то еще?       На такой грубый тон бармен хмурится.       — Папайрус, дорогуша, — проговаривает он настороженным голосом вкрадчиво, — у твоего брата есть ошейник, так будь добр, держи его на коротком поводке.       — Это мой брат и я сам решу, что мне с ним делать, — огрызается Папс, повышая голос. Взгляд со стороны вновь появляется красочными картинками в голове. Лицо чуть краснеет от смущения. Он больше не собирается беседовать с этим напыщенным говнюком, и тот лишь фыркает. Папайрусу не нужны посторонние, говорящие, что он плохо заботится о брате, что он совсем не следит за ним; ему не нужны непрошенные советы и критика — он и сам это себе может сказать в любую секунду.       Наклоняясь к Сансу, Папс осторожно поднимает его за плечи, и тот морщится. Папс поджимает губы. Он устал видеть брата таким.       — Спасибо, что дождался, — все же тихо благодарит Папайрус после паузы, не поднимая глаз.       — Как будто у меня был выбор, — отмахивается бармен, но благодарность принимает. — И, гвардеец, — говорит он, будто невзначай, — твой брат не успел оплатить заказ.       Лицо Папса не выражает никаких эмоций, кроме усталости и напряжения. Он просто хочет забрать Санса и пойти домой.       Гриллби показывает чеки, и Папайрус морщится от количества алкоголя. Хочется надеяться, что пил это все Санс не один. Тем не менее, Папс роется в карманах, перекладывает золото в чужую ладонь и разворачивает брата к себе лицом. Понимая, что не разбудит его, Папс просто поднимает его на руки, прежде взглянув на спящее лицо с тенью грусти.       — До встречи, — тянет бармен ему в спину.       Папайрусу кажется, что провожают его глазами, полной жалости, и поджимает губы. Хотелось бы ему надеяться, что эта встреча была последней.       Он немного успокаивается, когда Санс во сне привычно обнимает за шею крепче.