Спасатель

      Папайрус концентрируется на своих мыслях. В понимании есть риск. Разрешая себе понимать другого человека, он меняется сам. Понимая брата, он приближается к источнику его — их общей — проблемы. Хотелось бы в это верить. Но все, к чему он приближается — это нервный срыв; его затягивает в пучину непонимания и обиды, чувство несправедливости кажется беспросветной тьмой, в которой он не увидит ничего, поглощенный мнимыми надеждами.       Санс ведет себя так, будто и проблемы никакой нет, а потом отчаянно принимает помощь, неловко и виновато благодарит, чтобы позже оттолкнуть и послать, называя алкоголизм «его личным делом». А потом все повторяется.       Вокруг темень. Папс закрывает глаза, но ничего не меняется: потолок бледным темно-серым пятном рисует воображение.       Брат вновь не вернулся вовремя, благо, Гриллби отправил утешительное сообщение. «Он у меня». Сквозь закрытые глаза Папайрус нервозно хмурится. Ему не нравится формулировка, и черт знает, ревность это или беспокойство. Несмотря на все, он решил: Санс давно не маленький мальчик и позаботится о себе сам. Решил — и пожалел об этом в ту же секунду, как укрылся одеялом. Сна нет ни в одном глазу, он ворочается уже минут двадцать, и пусть усталость приковывает утомленное тело к кровати, тревожное раздражение жужжит в голове противным навязчивым звуком, не позволяя спать. Он был почти на взводе, когда входную дверь захлопнула метель.       Мысли в голове сразу замолкают, чтобы прислушаться к тихому скрипу половиц. Папс слышит, как брат поднимается по ступенькам, слышит тяжелые вялые шаги напротив своей комнаты и может определить их кривую траекторию. Но потом шаги прерываются, — Санс останавливается возле его двери — и Папайрус почти чувствует, как брат небрежно опускает ладонь, хватаясь за ручку. А потом дверь щелкает и скрипит.       — Бо… Босс? — Санс почти вваливается в комнату, все еще держась за эту чертову ручку, но, отпуская ее, чувствует пол под ногами увереннее. — Босс.       Папайрус приподнимается на локтях и хмуро всматривается в брата, стоящего в проеме, покачиваясь. Мерзкий запах перегара чувствуется даже с расстояния, и Папс хмурится, садясь на кровати. Брат в нескольких шагах оказывается рядом.       — Босс… — Санс пьяно улыбается и шумно дышит, прикрывая алые горящие глаза. — ...Пап?.. — он забирается сперва одним, а потом и другим коленом младшему на кровать, тянется к нему ближе, продолжает тихо звать и судорожно вдыхать воздух. — Пап…       — Что ты творишь, — недовольно шипит Папайрус, отворачивая от брата голову, когда тот утыкается лицом ему в шею. — Санс, от тебя воняет, — он морщится, но брат его будто совсем не слышит, бубня какие-то нежности и водя холодным носом по шее, оставляя мимолетные поцелуи. Беспокойство за брата быстро меняется раздражением, когда тот подрагивающими холодными пальцами лезет под его майку, оглаживает живот, натренированный пресс и начинает дышать тяжелее. Папайрус возмущенно хмурится. — Санс, идиот, ты не в себе, — рычит он, отстраняя брата за плечи и пытаясь перехватить его руки, но Санс опрокидывает Папса на спину, и тогда младший вспоминает, насколько брат превосходит его в силе, и кусает раздраженно губу. Санс настырно трогает его грудь и зовет тихим отчаянным шепотом. Папайрус ловит одурманенный, почти безумный взгляд из-под ресниц и пьяной пелены. Он наклоняется к Папсу и прикрывает веки, оставляя влажный поцелуй на губах, и Папайрус дергается червяком, все же выползая из-под брата, но тот настойчиво обвивает его руками вновь. А когда Санс начинает опускать руку с его живота ниже, недовольство Папайруса достигает предела, и он, смущенный и возмущенный, останавливает брата магией.       — ...Пап? — Санс растерянно вздрагивает, когда брат устало вздыхает и заставляет положить голову себе на плечо. Папайрус обиженным и злым взглядом прожигает синюю душу, освещающую широкую спину Санса, и прикрывает глаза.       — Придурок, — шепчет он брату у самого уха и ощущает, как его душа пускает удар и успокаивается, а Санс начинает тихо сопеть.       Когда магическое сердце принимает свой обычный цвет и освещает их белым свечением, Санс обмякшей тушкой наваливается Папсу на плечи, и тот спиной упирается в стену, растерянно опуская руки брату на лопатки. Он задумчиво вслушивается в его ровное дыхание, наблюдая, как душа плавно возвращается, растворяясь, и чувствует странную смесь опустошения и облегчения. Санс доверчиво спит в его объятиях, жмется щекой в плечо, будто на подушку, и это заставляет снисходительно выдохнуть, устаканивая встревоженный шторм внутри.

***

      Напечатанные ровные буквы мелькают перед глазами, и хочется, чтобы голова была забита только этими однообразными отчетами. Но даже специально нагружая себя работой, Папс не может сосредоточиться на ней. Стискивая зубы, он раздражается еще от мысли той, в которой находит удовлетворение: ощущение значимости. Папайрус знает, что брат нуждается в нем, и эта власть разрывает на куски. Санс попадает в некую зависимость от желания Папса контролировать ситуацию. Это их нездоровый способ чувствовать нужность друг друга. Санс удостоверяется в ней, когда его спасают. А Папс — когда имеет возможность спасать. Ему хочется до дрожи в пальцах чувствовать это постоянно — одобрение. Пусть Папс и давно решил, что он единственный может дать достоверную оценку себя, но благодарные глаза брата, с тенью стыда и отчаяния, его неловкая улыбка и тихие слова нежности, проговариваемые заплетающимся языком, его красные от спиртного щеки и пьяная расслабленность — это зависимость, с которой Папайрус прощаться не готов. И он боится, что этот круг никогда не прервется, если они не начнут проговаривать все словами, вместо новых эмоциональных созависимых испытаний.       Папс протяжно выдыхает. Закрывая глаза и оставляя бумаги на столе, он скрывает ладонями лицо. За дверью слышны торопливые шаги брата, скрип двери ванной комнаты, а после — как организм избавляется от остатков алкоголя, очищая желудок. Папс морщится, поднимается с кресла и выходит из комнаты.       Санс выглядит так, будто не протрезвел со вчерашней ночи. Его лицо нездорово бледное, взгляд мутный и расфокусированный. Он бы отправился спасть, но Папайрус настоял на еде.       Бесцельно ковыряя вилкой спагетти, Санс лишь надеется, что еда из тарелки не полезет обратно. Он щурится, рассматривая тефтели, красиво выложенные в самый центр пасты, — Папайрус старался, заботливо готовил специально для него, пока Санс обнимался с унитазом. Он виновато поджимает губы. Аппетитной еда сейчас не кажется даже со знанием того, что готовит Папайрус всегда изысканно и вкусно. На мгновение Санс зацикливается на пульсации боли в голове, будто специально отвлекаясь от пожирающих мыслей. Отрешенный взгляд брата напротив ситуацию не спасает.       — А ты… будешь? Есть? — Санс пытается разбавить нагнетающую тишину, пусть это и стоит больших усилий. А когда брат растерянно поднимает на него глаза, сразу же опуская с тенью смущения и чего-то еще, — Санс никак не может распознать — думает, что и вовсе зря. Папс заправляет прядь волос за ухо. Санс щурится, наблюдая — брат всегда так делает, когда волнуется. Санс нерадостно усмехается. Он тоже не спокоен.       — Аппетита нет, — бесцветно сообщает Папс, рассматривая свои ладони, а после — бледное лицо брата; он с таким сожалением рассматривает свою тарелку, что это почти забавно, и Папайрус даже снисходительно улыбается. Он не хочет вынуждать брата извиняться, потому что совсем на него не злится, и собственная реакция удивляет. Однако Санс считает своим долгом до конца дней винить себя. Папайрус выдыхает. — Я не злюсь, — отстраненно сообщает он, подпирая щеку рукой и отводя взгляд в сторону. Папс чувствует, как брат шокировано поднимает на него голову.       — Что?..       — Я не злюсь на тебя, — повторяет Папс, на этот раз смотря брату прямо в растерянные глаза, и поднимается со своего стула. — Так что перестань выглядеть как грустный котенок и смотреть на свою еду так, будто она в чем-то провинилась.       Санс забавно краснеет и опускает голову. Рука Папса мягко опускается на его растрепанные волосы, и он целует Санса в макушку, становясь сзади, одной ладонью успокаивающе поглаживая его плечо. Может, когда Санс будет чувствовать себя лучше, у Папайруса появится желание вспылить. Но пока Папс вспоминает свои прежние мысли и выдыхает чуть-чуть устало — он хочет, чтобы в этот раз брат почувствовал нужность иначе.