Спасатель

      Каналы мелькают перед глазами, создавая раздражающее жужжание оборванных звуков. Папайрус нетерпеливо нажимает на кнопки пульта, грозясь вдавить их навсегда. Его хмурое напряженное лицо освещает лишь мигающая картинка телевизора. Он сидит, закинув ногу на ногу и подперев кулаком щеку у самого края дивана и ждет, когда сможет вылить на Санса словесный поток недовольства, фразы которого уже давно звучат в голове непрерывно.       Санс, несомненно, имел право опоздать от силы на тридцать минут, но ждать его уже второй час Папсу осточертело. Они всегда договариваются заранее: не занимать вечер четверга, оставляя время для кино. И Санс знает, что для Папса это важно. Знает, и все равно игнорирует, будто ему плевать. Пульт в кулаке сжимается, чудом не пуская трещину. Папайрус уже не уверен: действительно брату все равно, или он просто притворяется, замечая лишь свои проблемы и принимая роль утопающего — ждет, пока Папс не обратит на него внимание в попытке вытащить из этого болота, чтобы потом Санс добровольно полез в него снова.       Папайрус вновь смотрит на часы и несдержанный рык сам вырывается сквозь сжатые зубы. Может, ему и стоило отправиться на поиски, может, брат снова валяется в каком-нибудь сугробе или влип в неприятности, но Папайрус его пьяную тушу таскать уже откровенно заебался.       Когда щелкает входная дверь, занося метель вместе с Сансом в дом, рука Папайруса замирает, и телевизионный ящик, наконец, вещает без перерыва, но никто не вслушивается.       Санс закрывает дверь, не отпуская ручку, упирается на нее и вяло пошатывается, почти незаметно, и было бы лучше, — решает Папс для себя, — если бы он действительно этого не заметил.       — Йо, — Санс вяло машет рукой, умудряясь снять с себя куртку, она падает на пол возле двери.       Папайрус подрывается с дивана и оказывается рядом в несколько шагов. Он хмурится — он недоволен, но первым делом глаза бегло осматривают старшего на наличие ран — привычка. Папс наклоняется, несдержанно задирает старый свитер, водит пальцами по телу и заставляет Санса повернуться. Тот выражает слабое недовольство вялым мычанием и перехватывает руки брата своими ладонями. Пальцы его немного дрожат. Папайрус врезается в проникновенный пьяный взгляд и хмурится сильнее. Ничего, кроме прежних шрамов и синяков он не нашел. Санс улыбается, ласково поглаживая руки в своих широких ладонях.       — Я в порядке. Я… Сам могу о себе позаботиться.       На этих словах Папайрус вырывает свои ладони из совсем слабой хватки и смотрит на брата взглядом еще более разочарованным и разъяренным, чем до. Санс звучит тихо, и Папайрус гулко слышит, как стучит сердце из-за сдерживаемой злости.       — Если бы ты мог, не напился бы, — горло будто режут битым стеклом. Папс наблюдает, как расслабленная улыбка сползает с чужого лица, уступая место пренебрежению. Темные глаза брата теперь смотрят безразлично, и почему-то от этого внутри что-то отзывается болью, и волнение нарастает, снося все здравые мысли ураганом. Папайрус думает о том, что хотел высказать брату все это долгое время, думает, какие мысли пылкими искрами зажгли в нем ярость, но не вспоминает ни слова.       — Я не хочу, чтобы ты мне помогал, — несмотря на мутный взгляд под пьяной пеленой, голос Санса почти стальной и жесткий.       Он притворяется — знает Папс, — прикидывается, будто не хочет, чтобы на его отвратительное поведение реагировали, будто его не нужно вытягивать из пут сомнений и ожиданий. Санс может ворчать, может игнорировать, может делать вид, что ему все равно, но это он тот, кто нуждается больше. У Санса крыша рано или поздно съедет, если Папса не будет рядом; не от отсутствия брата, а от отсутствия того, что брат может дать. Потому что Папс — это тот, за кого он может держаться, якорь.       И Санс это знает тоже, — Санс это чувствует, пока брат лишь принимает за должное.       — Ты думаешь, я не понимаю, — его лицо кажется отчаянным, а голос в момент становится тише и проникновеннее. Он смотрит на Папса с вызывающим прищуром, и на мгновение кажется, что в его глазах блестит недоверие. Папайрус не находит нужных мыслей, которые мог бы озвучить. — Но я все вижу. С каким… Разочарованием ты на меня смотришь, как вздыхаешь и строишь этот свой жалостливый взгляд, будто я, блядь, больной котенок, — Санс недовольно шипит, не отводя глаз, и все еще качается, когда начинает жестикулировать.       Папайрус рад, что Санс редко бывает буйным, когда напивается, скорее наоборот: тихим, сонным и расслабленным. Иногда его взгляд становится слишком задумчивым и тоскливым, иногда — нежным и чувственным. Сейчас брат совмещает в себе все возможное, сейчас из него льются эмоции, и Папайрус невольно любуется; облегчение таится внутри, когда Санс говорит, что чувствует, пусть даже слышать это не всегда приятно — пусть даже половину из своих действий Папс трактовал совсем иначе, чем понял брат.       Санс прикладывает ладони к горящему лицу и глухо мычит. Голова идет кругом, в груди бешено стучит, и Санс облизывает пересохшие губы. Рука брата — контрастно холодная — внезапно касается его лица, ведя от небритой щеки к взъерошенным волосам. Папайрус заставляет поднять голову. Взгляд Санса усталый и недовольный, он поджимает губы и не может сосредоточиться ни на чем, кроме ласковых прохладных пальцев.       — Пап, я… я не хочу быть разочарованием, — вяло шепчет он, виновато опуская взгляд и хмурясь. — Для этого тебе нужно перестать ставить задачи, результат которых от тебя не зависит. Я не хочу, чтобы ты ебал себе мозг из-за меня, — неосознанно его тон поднимается. Мысли вновь затягивают его своими липкими нитями, привязывая прочными узлами. Он не хочет это чувствовать, не хочет быть проблемой брата, но отчаянно нуждается в его внимании и помощи. Санс отдергивает голову от чужой руки и смотрит на брата строго, почти вызывающе, не успевая перестроиться с одного настроения на другое. — Моя жизнь все еще не стоит нихуя. Мне терять нечего. Это ты на меня тратишь свое время, а не я на тебя.       Пальцы, только что нежно касающиеся покрасневшего лица, сжимаются в твердый кулак. Папс хмурым взглядом отвечает на громкие слова, и рука начинает дрожать от напряжения. Обида и злость вновь опаляют душу кольцом пламени. Папайрус грубо хватает брата за подбородок, и тот тихо рычит, скалясь.       — Твоя жизнь как минимум стоит моих усилий, — вкрадчиво шипит он, щурясь и прожигая в брате дыру. Очевидное приходится вдалбливать в его голову, в которой есть все, кроме самого нужного. Санс пытается отвертеться от крепкой хватки и вяло цепляется ладонями за его запястье. Все перемешивается в голове, в один момент они будто меняются местами, и Папайрус сам не замечает того, насколько сильно он тонет. Ему приходится спасать брата, чтобы спастись самому. Отчасти он сам виноват в таком мышлении Санса, и кусает губу от этой мысли. — Ты просто нужен мне, — его лицо и интонация смягчаются, но голос звучит так же уперто и категорично. Он перехватывает руками недовольное лицо, и в глазах Санса мелькает растерянность. Он успокаивается, но лишь пока. — Не как достижение. Как брат. Но если ты думаешь, что я позволю тебе накладывать на себя руки, то, блядь, подумай еще раз. Ты понял?       Приказывающий тон кажется ласковым и заботливым, и Санс кивает чуть-чуть заторможено, отводя свой виноватый взгляд в сторону. Он хмурится задумчиво, когда брат несдержанно тесно обнимает его и целует в макушку, чуть приглаживая растрепанные отросшие волосы.       Сансу не остается ничего, кроме как поднять руки и сцепить их неуверенно у брата на лопатках, закрывая глаза.