Гжель на трансфигурации

Жаркий июнь окутывал Хогвартс дурманящим одеялом, а его окрестности щедро поливал солнечным соусом, таким ярким, что ресницы опускались, а руки слабели. Преподаватели лениво прогуливались в тени внутреннего двора, изредка спускаясь к озеру, и вполголоса обсуждали всё, что угодно, кроме работы; из студентов лишь самые старательные разговаривали о прошедших экзаменах, сравнивая ответы, задания и прочая, прочая... Летний релакс коснулся каждого, как персонально зажжённые свечи под потолком Главного зала, а некоторые ребята и вовсе стянули галстуки с расцветкой факультетов, словно стирая последние границы. Теперь и непримиримые враги львов и змей играли в мяч за стенами замка под надзором деканов, окончательно позабыв о кристаллах в узких высоких колбах. Тарталья запустил руку в волосы, еле-еле перебирая ногами. Нижняя часть брюк испачкалась травой, но сейчас ему было лень даже пробормотать очистительное; палочка, как обычно, покоилась за узким кожаным ремнём, а закатный ветерок приятно овевал разгорячённую кожу, и Чайлд не думал вообще ни о чём. На холме рядом с озером, в небольшой рощице, отдыхали ученики. Второкурсники перекидывались мячами и заколдованными нетающими снежками со старшекурсниками, заливисто хохоча; наблюдавшие за ними профессор Стебль и Трюк расположились под высокой сосной прямо на траве, обсуждая предстоящий отпуск. Птицы в густых кронах громко чирикали, там и тут пшикали вспышки простецких игровых заклинаний, а Тарталья остановился, задумчиво вздёрнув пиджак на плече. Вот и сессия уже закончилась, а он по-прежнему не выяснил, кто из студентов умудрился на творческой трансфигурации так красиво расписать шкафчик народными узорами его родной страны. Конечно, немало отсюда было и выходцев из Снежной, и Чайлд, казалось, успел опросить их всех, но ребята задумчиво пожимали плечами и качали головами, и поиски продолжались. Неужели кому-то помимо земляков была интересна культура Снежной? Стыдно признаться, но на последних занятиях Тарталья до того любовался шкафчиком, что абсолютно не мог сосредоточиться на практике, и в конце концов МакГонаглл устроила ему разнос, когда его шкатулка отрастила вдруг на донышке огромные крабовые клешни. Приятная сине-белая роспись на шкафчике тепло напомнила ему о родных морозах, запахе зимнего леса и снега, отдающего белизной и в глазах, и в носу, и на губах; Чайлд направился было к Скарамучче, которого успел разглядеть в тени одного из деревьев, но краем глаза увидел знакомую светловолосую макушку. Люмин сидела под деревом совсем одна. Тарталья замер, крепче стиснув пиджак, осмотрелся быстро – не видно ли где её упрямого братца? Треклятый гриффиндорец постоянно мешал его утончённым планам задержаться с его сестрой подольше, а сейчас, вот чудо из чудес, Люмин действительно находилась здесь одна. Девушка сидела на собственной робе, которую постелила на ароматную густую траву, и водила палочкой по фантику от конфеты, лежавшему на раскрытой книге. На приятно-розовых губах Люмин засыпала мягкая, задумчивая улыбка, спокойная и расслабленная; в таком состоянии её можно было встретить нечасто. Слегка растрёпанные светлые волосы завитками легли на нежные щёки; когтевранка была одета в рубашку и юбку, и Чайлд даже отступил немного за ближайшее дерево, чтобы подольше задержать взгляд на стройных ногах с соблазнительно-молочной кожей. Белые гольфы и чёрные туфли красиво подчёркивали изгибы красивых ног и тонких лодыжек, и Тарталья мог даже поднять потемневший взгляд к бёдрам, возмутительно сокрытым чёрной тканью, не ощутив сразу, что уже на чёртову уйму секунд задержал дыхание. В животе пыхнуло полуденным жаром, как бывало обычно, стоило ему бросить взгляд на Люмин, а сейчас можно было даже понаблюдать подольше... Подойти? Не улизнёт ли она снова, как обычно? По крайней мере, здесь нет шумного Итера, а Люмин, кажется, в добром расположении духа. Тарталья сплюнул на ладонь, пытаясь получше растрепать волосы: практика показывала, что для того, чтобы вызвать улыбки дам, достаточно было усмехнуться и подмигнуть. Он обернулся напоследок, убеждаясь в отсутствии нежелательных глаз; непонятное смущение поднялось мурашками по спине и до самых щёк, но Чайлд мотнул головой, решительно сминая траву. За соседними стволами деревьев раздался удивлённый детский вскрик, и от удара мяча глухо посыпались листья. Люмин тут же вскинула голову, и белая искра на кончике её палочки угасла. Под внимательным взглядом светлых глаз Чайлд подчёркнуто лениво махнул рукой, усмехнувшись. – Не против компании? Дубинкой прилетело тут же, что фраза какая-то кривая, для приветственной не очень подходит, но думать уже было некогда. Тарталья как можно более расслабленно подошёл поближе, а Люмин, напротив, подвинулась, освобождая место под деревом. Её прехорошенькие черты стали чуть более недовольными. – Всё равно пристанешь, как банный лист, да? – Тем не менее, ты меня не заколдовала, – с довольной усмешкой отметил Чайлд, опускаясь рядом на примятую траву. Отличное место: с него было видно и преподавателей, и игравших в мяч ребят, и спокойную гладь озера, отдающую кровавым золотым блеском заходящего солнца. – При профессорах? Ну-ну, – хмыкнула Люмин, рассеянно крутя в пальцах синий фантик. – На такое ты меня не выведешь. – А если постараюсь? – протянул Тарталья, опираясь на землю одной рукой и приблизившись к девушке. Та показательно медленно отпрянула, глядя на него совершенно нечитаемо, но если бы Чайлда можно было так легко смутить, он бы не заработал себе такое имя... – Перестань уже дурачиться, Мерлиновы подштанники, – беззлобно вздохнула Люмин, снова отворачиваясь и очаровательно поджимая ноги. Чёртовы белые гольфики как магнитом тянули взгляд. – Что тебе нужно? Тарталья выпрямился, оперевшись спиной на шуршащую кору, и положил руку на согнутое колено. – Да ничего. Мне просто скучно. – Нашёл бы кого другого поразвлекаться, – пожала плечом Люмин, упорно глядя в книгу. – А что твои друзья со Слизерина? – Я сам выбираю, куда мне пойти, – как-то по-глупому ляпнул Чайлд. – Я же вольный мужчина. Люмин почти обидно хихикнула в кулак. Он уже хотел было устроить очередную клоунаду раненого сердца, как девушка задумчиво положила подбородок на руки, уперевшись ими в колени: – Я люблю сюда приходить. Несмотря на то, что сюда не отпускают без надзора. Здесь очень спокойно. Чем больше Тарталья смотрел на её аккуратный, точёный профиль, тем большее смятение вихрилось в его груди. Люмин никогда не скрывала своего недоверия, поджатых губ, нахмуренных бровей, но разговаривала спокойно, ровным, до ужаса приятным голосом, напоминающим прохладный дождь в начале жаркого июля; не шарахалась, как от чумного, не отталкивала силой, просто держала на расстоянии, с грацией, присущей только ей одной. Наверняка даже Нин Гуан не могла с ней в этом тягаться – Чайлд мог сказать наверняка; при взгляде на профессорку по астрономии так волнительно внутри не трепыхалось, а странные бабочки не терзали голову освежающе ледяными крылышками. То ли из-за этого, то ли из-за светлых волос, то ли из-за того, как сам Тарталья крутил потом каждую встречу с ней в голове ещё долгое время, впору было заподозрить её в родстве с вейлами. Чем чёрт не шутит? Раздражение брало волнение под ручку, и вместе они играючи утыкивали грудь Чайлда колючими булавками, заставляя вести плечом и ёрзать. Он почти мог увидеть в её глазах симпатию, зачем тогда она по-прежнему нарочно холодит воздушные подвесные мосты между ними? Неужели такая недотрога? Зато чертовски умная. И красивая, а пшеничные волосы безумно напоминают края лепестков белой розы... В такие критические моменты, когда размышления окончательно расшатывали хрупкие переплетения нервов, Тарталье хотелось наплевать на всё и схватить Люмин в кольцо своих рук. Останавливала палочка в обманчиво беззащитных женских ручках. И, может, иногда отдающие недвусмысленной сталью большие глаза. – Ты вообще не переживаешь за экзамены? – спросила Люмин, оборачиваясь к нему. Чайлду пришлось призвать всё своё мужество, чтобы спокойно ответить на её прямой, открытый взгляд и не сойти с ума. – Я думаю, там всё блестяще, как и всегда, – пожал он плечом. – И я даже не бахвалюсь. – Ну да, ну да, – протянула Люмин, проводя пальцами по шелковистым травинкам. – А ты? У тебя же тоже... Неплохие оценки. – Не хуже твоих, – хмыкнула девушка, переводя взгляд на чирикающих в кроне дерева напротив птиц. Тарталья скользнул глазами по её профилю: хоть сейчас хватай палочку и запечатлевай в серебре. – Но, по правде сказать, в этом году тяжело далась трансфигурация. – Понимаю, – Чайлд поморщился: его тарелка вместо заданного "приятного аппетита" начинала выкрикивать политические лозунги. Люмин обернулась к нему так резко, что Тарталья вздрогнул, а потом уже не смог отвести глаз от задорных светлячков в её взгляде. – Попался! "Блестящие" оценки, значит? А мне зачем притворяться? – Да не притворяюсь я! – расхохотался Чайлд. И правда. Пожалуй, не было ни одной другой девушки, которой он так легко преподносил свои тайны. Может, и правда вейла? – Ну вообще, я очень хорошо к ней готовилась, – уже тише сказала Люмин. – Два месяца подряд, считай. Пыталась заколдовать шкафчик в кабинете: набивала руку. Как Оглушающим по голове. Резко хлопнувшая пустота заставила Чайлда быстро заморгать, а потом уставиться на Люмин так, будто он впервые её увидел. Девушка непонимающе вскинула брови. Какая же она красивая. Неужели? – Значит, гжель – твоя идея? – чуть более низким голосом, чем обычно, спросил Тарталья. Уверенность к нему вернулась быстро, и он буквально ощущал, как губы расползаются в довольной ухмылке, одновременно с тем, как личико Люмин приобретает почти испуганное выражение; боже, сердце стучало, как загнанный нюхль! – Ну, твои земляки не виноваты, что ты родился с ними в одной стране, – выдавила Люмин. В следующую секунду за деревом снова раздался детский вскрик, за ним – рассерженный вопль преподавателя, и на головы Люмин и Чайлда посыпалась огромная куча листьев, в которых замешался брошенный слишком далеко мяч.