Golden Black

Зал ночного клуба — это помесь океанариума и недостроя с начинкой из сотни человеческих тел. По зеркальным панелям, вмонтированным в стены, стекает вода, они умножают количество людей вдвое, а то и втрое. Из-за этого ощущение, что на танцполе их пляшет не меньше тысячи. Воздушных шаров так много, что за ними не видно ни потолка, ни железных балок, на которых он держится. Раз в пять минут сверху сыпется конфетти — миллиарды бумажных клочков в форме сердечек. Люди топчут их не глядя. Под их ногами тысячи и тысячи разбитых, разорванных сердец, до которых никому нет дела. Раскаленный воздух вибрирует, обжигает легкие на каждом вдохе. Для кого-то с его чутьем это все равно что пытаться дышать в газовой камере. Шум стоит невообразимый. Громкость музыки возведена в абсолют, за ней не услышать даже собственных мыслей. Чья-то ладонь касается его спины. Кто-то задевает его плечо. Проводит рукой по животу, оставляет отпечаток губной помады на воротнике рубашки. Говорит: — Эй, твоя портупея для красоты? Говорит: — Детка, хочу тебя объездить. Никого не пугают его глаза, клыки или выпущенные когти. Всем плевать на то, что Сяо, вообще-то, опасен. Его зовут потанцевать. Ему предлагают выпить. Кто-то заявляет, что его глаза — охуенные. Незнакомая женщина в бордовом ошейнике шлепает его по заднице и радостно визжит, когда Сяо толкает ее от себя. Это место похоже на галлюциногенное сумасшествие или порнографический сон. Он затягивает Сяо все глубже и глубже. Запах Итэра ведет его к освещенной неоном барной стойке. К левому крайнему стулу. Затем дальше, глубже, ближе к широкой сцене и вбок. Сяо петляет мимо изгибающихся у пилона танцовщиц, мимо декоративных фонтанов, наполненных розоватой водой. Его поиски занимают меньше двадцати минут. В таких условиях это настоящее достижение. Если бы все происходило в аэропорту, если бы Сяо искал очередного перевозчика наркоты из Колумбии, он получил бы премию. Шеф выдал бы ему почетную грамоту за подписью начальника департамента, чтобы Сяо поставил ее на свою наградную полку. Об этом не говорят, но такая есть у каждого полицейского. Чтобы было, с чего стирать пыль, когда просиживаешь штаны в кабинете. Он находит Итэра у дверей в мужской туалет, вжатого в стену двумя отморозками. Черные куртки сливаются с такой же черной стеной: любой другой на месте Сяо уже шел бы мимо. Ты ничего не заметишь, если не сможешь сфокусировать взгляд на одной точке дольше двух секунд из-за яркого света, и ничего не услышишь, когда музыка пробивает барабанные перепонки. Но Сяо слышит. Чует. Чувствует. Ярость Итэра обжигает крутым кипятком, и мир затягивается багровой пленкой. Тут на самом деле все просто. Инстинкты дают приказ. Сяо подчиняется. Он отбрасывает мужчин как зарвавшихся дворняг, не вспарывая их глотки лишь чудом. Толкает Итэра себе за спину. В безопасность. Так Сяо кажется. Он вдруг с абсолютным спокойствием понимает, что убьет их — этих некстати и не к месту попавшихся мужиков — если рыпнутся. Скажут хоть слово. Посмотрят так, как ему не понравится. А он на взводе сейчас. Не понравиться ему может что угодно. До них начинает доходить. Они пялятся на него тупым, коровьим взглядом. Один пьян настолько, что не может стоять на ногах. Второй, тот, что потрезвее, поднимает руки, подставляя ему плечо, чтобы зацепился. Понимает, в какое дерьмо вляпался. Говорит: «Неприятности нам не нужны». И: «Мы просто хотели потанцевать». Последняя его фраза обращена к сотрудникам службы безопасности, взявшимся непонятно откуда. Ему предлагают покинуть это место по-хорошему. Камеры слежения зафиксировали каждую мелочь. Их лица отчетливо видны. И если они не свалят прямо сейчас, проблемы с законом им обеспечены. Потом они уходят. Конфликт решается еще до того, как стал бы по-настоящему серьезным. Принес бы существенные проблемы. Это хорошо. Очень-очень хорошо. Но все, о чем может думать Сяо, — это руки Итэра, обхватившие его за пояс. — Боже, я всего лишь спросил, как пройти в туалет! Никто не отвечает ему. Сяо слишком занят попытками не сорваться с цепи. Получается из рук вон плохо. Остатки здравого смысла требуют набрать девять один один. Сдаться с поличным. Сообщить, что он вот-вот слетит с тормозов и ему не помешал бы вольер с усиленной цепью. Но Итэр все никак не разожмет свои руки, и адекватных мыслей в голове становится меньше. Каждая секунда бездействия требует немыслимых усилий. Итэр говорит: — Эй, спасибо? И: — Не хочешь повернуться ко мне лицом? Честно сказать, Сяо чувствовал себя куда лучше, зажатый в маленькой подворотне с парочкой обдолбанных наркоманов, стреляющих во все, что движется. Пули и ножи — это легко. С ними понятно, что делать. Но кто скажет, что делать с Итэром? Сяо рискует обернуться. Чтобы сказать про скорую, полицию и девять один один. Рискует — и тут же проигрывает все, что имел. — Ну вот, видишь, совсем не сло… Итэр не успевает договорить, потому что его рот заткнут поцелуем. Это и правда несложно — толкнуть его к стене, крепко сжать в руках, прижаться губами к губам. Итэр замирает. Итэр в состоянии глубокого шока. Такой растерянный. Такой красивый. Слишком. До ненормальности. Сяо ослеплен, он почти ничего не видит. Он будто человек, проживший всю свою жизнь под землей. В темноте. А потом кто-то — неважно, судьба или небо, — сжалился над ним. Позволил увидеть солнечный свет. Сяо не знает, сколько это продлится. Минуту? Две? Десять секунд? Сколько времени ему дано, чтобы насладиться всеобъемлющим теплом? Как долго он сможет касаться его, не сгорая? Правильный ответ — нисколько. До Солнца невозможно дотронуться. Любой младшеклассник это знает. И Сяо знает. Он теряет все, но забирает так много, что не сможет унести. Он лижет приоткрытые губы, толкается языком во влажный податливый рот. Итэр пахнет диетической колой и ромом. Сладкой корицей, горьким миндалем. Сяо хочется сказать: «Пахнет жизнью. Пахнет настоящей любовью». Первой. Единственной. Навсегда. Он ныряет вниз, прикусывает тонкую кожу над кадыком, проводит языком вдоль ремешка чокера и дышит, дышит. Ошейник Итэра ослаб, сполз ему почти на ключицы. Он тускло светит золотом, и в голове мелькает смазанная мысль: «Это что-то значит. Это должно что-то значить», — но Сяо о ней тут же забывает. Он зарывается носом в горячее плечо, наслаждается последними крохами отпущенного ему времени. Дышит Итэром. Млеет от узких ладоней на своей пояснице. Гнев исчезает. Ярость испаряется. Сяо ждет, когда Итэр оттолкнет. Скажет свалить. Скажет катиться отсюда нахуй, пока он всерьез не вызвал полицию и не запер его далеко и надолго. Любой поступил бы так на его месте. Но Итэр — не любой. Сяо чувствует, как его руки сжимаются. Сяо думает — чтобы отшвырнуть его от себя. Он ошибается. Итэр зарывается пальцами в его волосы и дергает вбок, заставляет поднять голову, а добившись своего, впивается ртом в его рот. Лишает Сяо всего и все ему отдает. Они целуются быстро, до того жадно, что их поцелуй больше похож на проявление злости. На маленькую месть. Почти драку. Они сталкиваются зубами, языками; Итэр царапается о его клыки, не замечает этого, лижет их снова и хрипло охает. Когда он отстраняется, то дышит, будто загнанный зверь. Его грудь вздымается так высоко, что почти упирается в Сяо на вдохе. — Боже… Взгляд Итэра поплыл, как у пьяного, колени дрожат. Его приходится держать, чтобы не упал, потому что он, кажется, готов рухнуть на пол. — Я ждал этого так долго! Господи, спасибо тебе! — Итэр, я… Итэр не дает договорить. Затыкает его снова. Снова целует. Грабит и отдает. Шепчет на ухо: — Потанцуй со мной. Если ты не станцуешь со мной сегодня, я умру. Честное слово. Итэр спасает его. Спасает Сяо, уже прогоревшего, как смоченный керосином и подожженный фитиль. Он тащит его назад, на танцпол, сквозь толпу людей и грохот музыки, сквозь конфетти и розовый серпантин. Люди расступаются. Бросают им вслед многозначительные взгляды. Глаза Сяо горят, его когти невозможно не заметить. Это первый раз, когда он проявляет зверя так открыто. И первый раз, когда Сяо на это совсем наплевать. Итэр прижимается к нему. Льнет так близко, словно хочет забраться под кожу. Они и правда танцуют. Движутся в такт, но не попадая в ритм. Движутся так, что скорее похоже на легкий петтинг, чем на танец. Половина из тех, кто наблюдает за ними, стоя в стороне, мечтают оказаться на месте одного из них. Потом Сяо перестает что-либо замечать. Мозг ограничивает поступающую информацию, ставит на рецепторы блок. Позволяет ощущать только Итэра. Только он существует сейчас, легкий, тонкий. От того, как он изгибается, как прикасается, кровь в венах вскипает. Сяо совсем не соображает. Итэр целует его, мягче на этот раз, хватает за ошейник. Глухо стонет, когда Сяо толкает колено между его ног. В его глазах — цвета янтаря, цвета плавленой, тягучей карамели — отражаются сотни воздушных шаров, миллионы ярких, сыплющихся прямо с потолка картонных сердец. Это — самое прекрасное, что Сяо видел в жизни. Им в спину бьет музыка. Воздух такой жаркий, что рубашка липнет к коже. Когда Итэр тянет его за собой, Сяо следует, не спрашивая куда. Они бегут к какой-то лестнице, по ней — наверх, в зону ВИП-комнат. Итэр говорит: — Скоро начнется. И: — Хочу тебе показать. Он способен говорить только простыми, короткими фразами. Сяо не способен говорить вообще. Итэр дергает дверь, и они вваливаются в маленькое, темное пространство с огромной кроватью и не менее огромным панорамным окном. — Давай, скорее! Они едва успевают добежать до него, как черное небо взрывается вспышками разноцветных огней. От грохота тут же закладывает уши, но Итэр прижимается к стеклу, заливисто смеясь. — Смотри! — кричит он, — Сяо, посмотри! Как красиво! Он улыбается так широко и весело, что ты улыбнешься в ответ, даже если не хочешь. Даже если терпеть не можешь улыбки. Если собственная кажется тебе не больше, чем движением лицевых мышц. Все равно улыбнешься. Улыбка озаряет его лицо, делает совсем юным, прелестным, как с картинки. Искры салюта тонут в глубине расширенных зрачков. — Да, — соглашается Сяо, — красиво. — Моя знакомая занимается фейерверками. Она говорит, такие стоят целое состояние! Чтобы оплатить десять минут без перерыва, нужно продать дом, или нечто вроде. — Он переводит взгляд с окна на Сяо и тут же восклицает, — Да ты же так ничего не увидишь! — Я вижу все, что мне нужно. Он касается теплой, мягкой щеки. Растирает пальцами сверкающий глиттер, слегка давит на припухшие губы. Глаза Итэра темнеют. — Как много ты выпил? — Один коктейль, — он говорит быстро, так торопится, что глотает последние слоги. — Всего один? — Всего один. Я ведь не дурак. Итэр усмехается. Даже это он делает очаровательно. Сяо задумчиво кивает. Гладит хитро заплетенные косы. На коже остаются цветные следы от мелков Сяо думает, что сейчас — тот момент, когда стоит остановиться. Сказать кучу важных и очень нужных слов, поцеловать Итэра снова, а затем проводить его до дома. Любой человек на месте Сяо поступил бы именно так. Хороший человек. Правильный человек. А он опускается перед Итэром на колени, освобождает из петель тонкий ремень и целует напряженный живот. — Толкни меня, если не хочешь. Сяо шепчет ему под ребра. — Толкни, и я остановлюсь. Он не чует ни грамма страха, неприязни, стыда. Ничего из того, что, честно говоря, ожидал почувствовать. К чему был готов, удерживая себя на тормозах. Итэр не толкает. Итэр вцепляется в его плечи и тянет на себя. Гладит по голове. Вплетает пальцы в его волосы. Вжимается спиной в прозрачное стекло. Затянутое небо наполнено дымом. Сквозь дым выглядывает луна. В ее свете кожа Итэра сияет так, что больно смотреть, но не смотреть не получается тоже. Он разводит точеные бедра, позволяет Сяо целовать их прямо сквозь сетку чулок. — Только не порви, — просит, — Венти меня убьет. Венти. Конечно. Можно было и догадаться, кому принадлежала идея вот так его одеть. Чтобы все на расстоянии нескольких метров сворачивали себе шеи. Чтобы все думали только о том, как протолкнуть под эти чулки свои руки. Оставить свои следы, роспись из синяков и царапин. Чем больше Сяо думает об этом, тем сильнее его ведет. Он очень быстро понимает, что на Итэре сегодня нет белья. Он расстегивает все эти крохотные пуговицы, тянет джинсовую ткань вниз, спускает до самых колен, чтобы увидеть, что «чулки» на самом деле — эротические колготки. Такие украшают манекены в сексшопах, стоящие в самых немыслимых позах. Тонкие нити нейлона перепачканы вязкой, сладкой смазкой: у Итэра стоит, нежно-розовый член прижат к животу черной сеткой. Растянутая ячея плотно прилегает к влажной головке, давит, чуть сдвигая крайнюю плоть, стоит Итэру дернуть бедрами. Сяо думает, что никогда не видел ничего соблазнительнее. Все порножурналы проигрывают ему. Все порноролики с идеально загримированными актерами, с безупречно поставленным светом и четкой цветокоррекцией — проигрывают ему. Итэр мог бы излечивать людей от импотенции одним движением своих длинных, стройных ног. Он смущается, щеки и шея порозовели, но испугом здесь и не пахнет. Сяо наклоняется, проводит языком по ровному, широкому стволу, мокро целует темную головку. Соленые капли его предэякулята слегка горчат, их пряный запах действует лучше любого афродизиака. Итэр дергается. Крепче сжимает руки. Такой теплый, невыносимо хрупкий, прекрасный до одури. Сяо думает, что сделал бы ради него что угодно. Без раздумий пошел бы на смерть или убийство. Итэру не пришлось бы даже просить, достаточно было бы щелкнуть пальцами. Отдать команду, как отдают собакам. Именно так Сяо чувствует себя — верный пес, лежащий у ног хозяина. Он сжимает в ладонях упругие ягодицы, скользит ртом вниз, от головки к основанию члена, облизывает тугую, гладко выбритую мошонку. Его обдает волна пьянящей похоти, когда Итэр бездумно толкается вперед, проехавшись членом по приоткрытым губам. Он ерзает, пытается протолкнуть головку сквозь ячею сетки, но вдавливает нити нейлона только сильнее. Его руки трясутся. Эта дрожь передается Сяо возбуждающей вибрацией. — Ах, пожалуйста, Сяо… Пожалуйста, сними… Он толкается снова, отчаянно пытаясь потереться, и в каждом нервном движении столько мольбы, что Сяо не выдерживает: тянет плотную резинку колготок вниз. От ячей остаются следы — ромбовидные отпечатки с тонким контуром. Сяо повторяет каждый из них своим языком, обводит каждую проступившую под кожей венку. Итэр сгибается почти пополам; пшеничные пряди падают вниз, щекочут лицо. Чудесные, пахнущие полевыми цветами. Мягкие, как шелк. Сяо отстраняется. Окидывает Итэра взглядом с ног до головы, запоминая каждую деталь, фиксируя каждую мелочь. — Красивый, — шепчет он. — Итэр, ты пиздец какой красивый. Ты меня с ума, нахуй, сведешь. Итэр рвано выдыхает, напрягает живот. Кусает припухшие губы. — Скажешь так еще раз — я кончу. Его сердцебиение такое быстрое, что за ним не поспеть. Музыка для ушей. Потрясающая мелодия, которая никогда, никогда не надоест. Сяо наслаждается. Весь Итэр, от макушки до пят, доставляет ему удовольствие. Каждый его вдох хочется вдохнуть следом, каждый удар сердца повторить своим собственным. Сяо внимает ему, когда обхватывает потяжелевший член ладонью. Он медленно, на пробу, ведет сверху вниз, размазывая по стволу густой предэякулят. Его так много, что брюки Сяо покрыты темными пятнами. Под Итэром уже небольшая лужица. Сяо воспринимает это, как комплимент. Лучший в его жизни, если честно. Он примеряется, дразнит, ласкает пульсирующую головку большим пальцем, прежде чем взять в рот. Глотает до середины, чуть меняя положение, чтобы было удобнее, и начинает ритмично сосать. Рот заполняется слюной, смешанной с предэякулятом, и это доставляет Сяо извращенное наслаждение. Они смешиваются. Соединяются. Сливаются. Их запахи, вкус становятся чем-то одним. Смазка Итэра больше не горчит. Теперь она кажется сладкой: Сяо шумно глотает ее, выпускает член изо рта, чтобы перевести дыхание, чтобы поцеловать обжигающе жаркий живот. Итэр изгибается от прикосновений, будто кошка. Запрокидывает голову, упираясь затылком в оконное стекло, и шире разводит колени. Толкается в сжатый кулак. — Боже… — стонет он, — Бог мой… Сяо целует его снова. Оставляет на бледной коже багровый след. Такой вкусный. Просто невероятный. Он убирает за ухо прядь волос и опускается на член снова, обхватывает горячую головку губами, толкает за щеку, сжимает основание члена в руке, подстраиваясь под движения рта. Он сходу ловит нужный ритм: двигается вверх и вниз, слизывает вязкие капли, проникает под крайнюю плоть языком и тут же опускается, утыкаясь лицом в пах. Снова поднимается. Ускоряется, когда Итэр об этом безмолвно просит. Он подается вперед, выписывает бедрами неровные круги, вжимается Сяо в рот, пытаясь проникнуть как можно глубже. Сяо расслабляется. Позволяет ему двигаться так, как хочется. — Это охуеть. Это пиздец, — голос Итэра срывается на отчаянные, рваные звуки. Сяо подталкивает его к себе, скользит ладонью по узкой талии. Он хочет Итэра до пелены перед глазами. До скрежета зубовного. До выстрела в сердце и в душу. Он движется быстрее, качает головой и глотает настолько глубоко, насколько только возможно. Итэр срывается. Наваливается на него всем своим весом и матерится как хренова порнозвезда. Сяо задерживает дыхание, пропускает его член вдоль нёба, прикрывая глаза, когда тот упирается в горло. Итэр толкается еще и еще, растягивает его губы до боли в уголках рта, а стоит Сяо чуть поднять язык, как он кончает, тоненько скуля. Кончает и тут же обмякает. Его колени подламываются. Приходится подхватить, чтобы не упал. Сяо помогает ему сесть. Целует, прижимаясь губами к влажному лбу, касается лица, смахивая прядь слипшихся волос. Итэр мажет по нему еще мутным после разрядки взглядом. Затем тяжело подается вперед. Тянется к нему, обнимая за шею. — Это, блядь, лучшее, что со мной было, — бормочет он Сяо на ухо. — Без шуток. Потом, без перехода, говорит: — Твой член. Хочу его внутри. Эти слова звучат как тысяча признаний в любви. Они сидят так близко, что воздух, выдыхаемый Итэром, оседает у Сяо в легких. Проникает в кровь, чтобы вновь вернуться к Итэру. Продолжить цикл бесконечных повторений. Сяо качает головой. — Не здесь. Кровать за ними застелена одноразовым бельем, матрас на ней наверняка обернут плотной пленкой, чтобы не испачкали выделения. От него несет аммиаком и порошком. Еще сотней рук, ног, чужим потом и спермой. Сколько людей трахались до них в этой кровати? Сколько будет трахаться после? Нет. Итэра нужно домой. Туда, где ни следа постороннего запаха. Туда, где его аромат будет жить, даже когда Итэр уйдет. Сяо прижимается лбом к его лбу. Вбирает в себя каждую секунду их «рядом». — Хорошо. Как скажешь. Где угодно. В его взгляде лишь бесконечное понимание. Он привстает, пытается привести себя в порядок, но снова едва не падает. Сяо вздыхает. — Обопрись на меня. Я сам. Крепкие ладони сразу упираются ему в плечи, и Сяо поправляет кружевную резинку колготок, натягивает сползшие к щиколоткам шорты — Итэр так забавно морщит нос, когда ткань задевает все еще чувствительный член, — застегивает ремень. — Идем. Ошейники погасли — он замечает это только сейчас. Пытается вспомнить, каким был их цвет, но Итэр целует его, переплетает их пальцы, и остальное перестает быть важным.

***

Они так спешат, что едва не расшибаются на узких ступеньках. Спасибо Сяо и его рефлексам, что все кончается без происшествий. Секунду назад Итэр чуть не пробил себе голову, но взгляните на него — улыбается, веселится, сияет. Согревает ладонь Сяо в своей. Его смех отдается в груди, его не столько слышишь, сколько чувствуешь, сразу, всем телом. Волнительно. Как первая в жизни весна. Первая охота. Первый оборот и полнолуние. Сяо чувствует непривычную нежность. Когда смотрит на плавный изгиб шеи. На трогательно взъерошенный затылок. Она возникает где-то под ребрами, теснит зверя, царапает изнутри бархатными когтями. Сяо не имеет ни малейшего понятия, что с ней делать. С ним такое, знаете ли, впервые. Они пробегают мимо сцены, мимо ярко-красных огней, музыки, всеобщего помешательства. В голове кое-что всплывает, и Сяо останавливается. Итэру приходится тащить его пару метров, как на буксире. Он сдается быстро. Оборачивается, сердито хмурясь. Даже так он выглядит потрясающе. Настолько, что мог бы украшать обложку какого-нибудь модного журнала. Стать лицом парфюмерного дома где-то в Париже. Сяо почти видит его в ослепительном блеске софитов, в невероятных нарядах, в окружении до крайности состоятельных людей в дорогущих костюмах. С этим своим нахмуренным лицом, дающим понять, как сильно его все это достало. — Ты чего? Сяо кивает на сцену. На девушку у микрофона. На барабанщика, гитаристов и группу подпевки. Прямо за ними зажигаются и гаснут алые буквы: CELESTIA. Толпа прижимается к сцене, тянет к ней руки с зажатыми мобильными телефонами. Среди нее мелькает лицо Венти. Его взгляд обращен к ним двоим. Его улыбка — тоже. Сяо прикидывает, во сколько ему обойдется «кое-что весомое в знак благодарности». Он говорит, все еще глядя туда, где секунду назад стоял Венти. Теперь на том месте мужчина, в футболке с лицом стоящей на сцене девушки. — Ты хотел послу… — Сейчас? — Итэр перебивает, не дав договорить, — Шутишь? Валим отсюда! Он срывается на бег, едва не сшибая с ног какую-то девчушку в костюме кролика, и извиняется так же — на бегу. Они проносятся мимо танцующих у пилона стриптизерш. Мимо сливающихся с антуражем охранников. Мимо камер видеонаблюдения, фиксирующих каждую мелочь. Сяо это нравится. Он готов следовать за Итэром. Сегодня. Всегда.

***

Потом будет такси. Будут быстрые поцелуи на заднем сидении, темное небо и хлопья снега, такие белые, что больно глазам. Водитель вручит им карточку на десять бесплатных поездок. Скажет, что для такой чудесной пары не жалко. Потом он расскажет о своей жене, о том, что сорок лет назад небо было таким же темным, и хлопья снега — такими же большими. Его жена сломала каблук. Он нес ее на руках до самого дома. «Лучшая ночь в моей жизни», — скажет, — «Сорок лет, а помнится все, как вчера». Он примет Итэра за девушку. Никто не станет его переубеждать. Итэр будет слушать, прижавшись теплой щекой к плечу Сяо. Сосредоточенно, как выпускник кафедры по психологии на первом дне практики. Он скажет: — Спасибо, что поделились с нами. Так проникновенно скажет, что будет невозможно не поверить. В его голосе только трогательная искренность. Ни капли иронии, ни грамма лжи. И Сяо подумает, что попал. Пропал. Окончательно. Бесповоротно. Он увяз в этом так глубоко, что уже не помочь и не вытащить. Вопрос лишь в том, поймет ли это Итэр.

***

До дома Сяо несет его на руках. Все получается довольно банально: Итэр выходит из машины, делает пару шагов и поскальзывается на тонкой наледи. Сяо всего лишь подхватывает. Подхватывает, а потом не может отпустить. Растворяется в нем. Вязнет все сильней и сильней. Он не помнит, как они добираются до его квартиры. Не помнит, включают ли свет. Возле Итэра его всегда хватает. Возле Итэра светло даже в кромешной тьме. Сяо настолько ведет, что происходящее отпечатывается в сознании стоп-кадрами. Кадр: белоснежные бедра на черных простынях. Кадр: обнаженные плечи на смятой подушке. От сладкого запаха кружится голова, он вот-вот всерьез потеряет контроль. Когда Итэр обнимает его. Когда обжигает поцелуями, опаляет развязным шепотом. Говорит, как долго хотел и ждал. Что руки стер в кровь, пока дрочил на него. Невероятный. Потрясающий. Сводящий с ума. Сяо целует его голодно, мокро. Вылизывает узкую грудь, острые ключицы, теряется в чужом сердцебиении настолько, что не слышит своего. Он ведет ладонями по узким бокам, лопаткам, плечам. Запоминает ощущение теплой кожи под пальцами. Ее вкус. Запах. Наслаждается восхитительным видом приподнятых бедер и вздернутых ягодиц, пахнущих вишневой смазкой. Итэр сдавленно мычит, когда Сяо проводит по ним языком, покусывая нежную кожу, и протяжно стонет, стоит толкнуть пальцы внутрь. Сяо осторожен, но они входят легко, не встречая сопротивления. — Ты готовился? Он ласкает Итэра изнутри, касается гладких, жарких стенок, пытаясь найти верный угол. Итэра трясет. Итэр впервые не может найти нужных слов. — Я надеялся. Его голос звучит заторможено. Будто стало сложно складывать слоги в слова. Он крупно вздрагивает, когда Сяо нащупывает простату, и от жалобного «блядь, Сяо-о» у Сяо моментально срывает крышу. Он думает, что может кончить вот так, не касаясь себя, как восьмиклассник. Только от звука своего имени, слетевшего с этих губ. От Итэра тянет нетерпением, желанием, перченой похотью. Его глаза сияют в полутьме, больные от возбуждения, но такие чудесные. Самые чудесные на свете. Сяо думает о них, этих глазах, когда вылизывает его между ног, оставляя на коже краснеющие следы. Думает о том, как на самом деле их любит, проталкивая язык в мягкое нутро. Его слюна становится вязкой, густой, а предэякулята выделяется столько, что о дополнительной смазке можно не думать. Итэр мечется под ним, выгибается, срываясь на крик. Он не выдерживает первым. Толкает Сяо в плечо, заставляет лечь на спину. Говорит: «Я больше не могу», седлая его бедра. Он придерживает член Сяо ладонью, чуть приподнимается, направляя его в себя, покусывает алые губы. Его взгляд мутнеет, Итэр, кажется, совсем ничего не соображает, когда притирается к головке, размазывая по ягодицам липкие капли. Он опускается мучительно медленно, покачиваясь, и Сяо сжимает зубы, подавляя порыв войти в него одним глубоким толчком. Он кладет ладонь на мокрую от пота спину, ведет вверх, к лопаткам, проступающим под кожей, гладит загривок, касается мягких волос. Итэр блаженно прикрывает глаза, запрокидывает голову, упирается затылком в его руку, не прекращая движение. Когда их бедра соприкасаются, Сяо кажется, что он может спустить, обойдясь без единой фрикции. Только от осознания, что он сейчас внутри. Что Итэр это позволил. Скользкий жар, туго пульсирующий вокруг члена, ощущается не больше чем бонусом. Приятным дополнением. К этим золотистым глазам. К великолепному телу. Но Итэр упирается ладонями в его живот, елозит, устраиваясь удобнее, и начинает двигаться. Так же медленно вверх и вниз. Затем замирает. Глотает воздух распахнутым ртом, качается взад-вперед, вжимаясь в Сяо всем своим весом. Он трется о его бедра, ерзает на члене, ища положение, которое доставит им максимум удовольствия. Такой горячий, влажный, узкий настолько, что пиздец. В нем хорошо, так блядски хорошо, что на обратной стороне век вспыхивают сраные салюты. Сяо пробует отвлечься. Пытается подумать о чем-то другом. Нихрена не выходит. Рядом с Итэром невозможно думать ни о чем, кроме Итэра. Его голоса. Его плавных, уверенных движений. Он заводит руку в густые пряди, нащупывает острые грани тонких шпилек и вытаскивает их. Позволяет золотому каскаду обрушиться вниз. Зрелище такое прекрасное, что дыхание перехватывает. Когда Итэр ускоряется, Сяо кажется, что он может всерьез подохнуть от оргазма. От вида изломанных бровей, скривившихся губ и тонких ключиц. От гребаного чокера с сердечком на нежной шее. От того, как Итэр тихонько, почти скуля, стонет, когда Сяо проезжается по простате. Его собственный член стоит так крепко, что прижимается к животу. Он покачивается в ритме толчков, разбрызгивает прозрачные капли, когда Итэр двигается слишком резко. Сяо обхватывает его рукой, растирает головку большим пальцем, больше дразня, чем пытаясь довести до разрядки. Это помешательство. Восхитительное безумство, паралич сознания. Хочется, чтобы это никогда не кончалось. Итэр вцепляется в его руки, прогибаясь назад. Такой изящный, бесподобный, как все эти неебически дорогие статуэтки, спрятанные в музеях, спрятанные в частных коллекциях миллиардеров, созданные только для того, чтобы ими восторгались. Сяо ласкает поджарые бока, притягивает Итэра к себе, чувствуя, как он слабеет. — П-помоги, С-сяо. П-пожалуйста. Сяо целует его, срывает задушенный стон, проникает языком во вкусный, жадный рот и начинает трахать глубоко, размашисто, так, как хотелось с первой секунды. Итэр вскрикивает, вцепляется ему в плечи, вздымаясь на каждом толчке. Чуткий. Такой отзывчивый. Доставляющий Сяо так много удовольствия. Созданный будто специально для него. Сяо движется быстрее, затем замедляется, крепче сжимает член Итэра и начинает надрачивать ему в темпе своих толчков. Итэр поскуливает, жарко дыша в его шею, лижет под подбородком, целует, кусает, делает все, что захочется. Каждым прикосновением он приближает Сяо к черте. Каждым доводит его до грани. Живот тянет наслаждением, оргазм маячит так близко, и он срывается: подминает Итэра под себя, принимаясь размашисто вбиваться в него. Голос Итэра срывается на звонкий крик: он кончает почти сразу, выгибается на скомканных простынях, вонзая ногти Сяо в плечи. Внутри него все пульсирует, сжимается так туго, что Сяо едва не спускает следом. Сперма пачкает его пальцы, ее так много, что тяжелые капли падают вниз, на судорожно сокращающиеся мышцы живота и грудь. Сяо прекращает двигаться, чувствуя, как все сводит от напряжения. Это пытка, но он терпит ее, чтобы Итэр отдышался. Пришел в себя. Он касается нежной щеки, слизывает соленые дорожки невольных слез, растирает поплывший темный контур. Спрашивает: — Мне остановиться? Итэр мотает головой. — Н-нет. Все хорошо. Двигайся. Сяо не нужно упрашивать. Он планирует закончить все не больше, чем за пару толчков, и вытащить, не допустив сцепки, но вертел Итэр все его планы. Это происходит так быстро, что не успеваешь уловить: раз — ноги Итэра смыкаются на его пояснице, два — он вжимает Сяо в себя, с громким шлепком насаживаясь на член до упора. Сяо дергается, но Итэр держит слишком крепко, а оргазм — слишком близко, и весь самоконтроль летит в пизду. Итэр нарочно сжимает его внутри себя, обхватывает так восхитительно, что Сяо сразу кончает. Он вдавливает Итэра в матрас, вбиваясь все глубже и глубже под прерывистые мольбы: «Еще, еще, пожалуйста, господи боже, еще». Узел набухает слишком быстро, и Сяо вяжет Итэра, едва ощущая вонзившиеся в спину ногти. Он жмурится, мелко толкаясь по собственной сперме, и едва слышит надсадный, восторженный крик. Они переплетаются руками, ногами, проникают друг в друга, врезаются острыми гранями, оставляя на стенах души болезненный след. Сяо не знает, чем заслужил все это. Понятия не имеет. Собственный голос кажется чужим, далёким, звучащим из параллельной реальности. — Глупый, зачем? Больно ведь будет. — Полгода без тебя — вот что действительно больно. А сейчас мне охуеть как хорошо. Голос Итэра тоже хриплый, низкий, совсем на него непохожий. Слишком уставший. Слишком серьезный. Затраханный в прямом и переносном смыслах. Сяо целует его медленно, тягуче. Прикусывает мягкие, податливые губы, проводит языком по твердой кромке зубов. Он тщетно пытается найти в заученном по нотам запахе нотки боли, отвращения, страха. Но не чует ничего кроме восторга. Счастья. И любви.

***

Когда Сяо просыпается, Итэра рядом нет. Рассвет заливает комнату, расползается по стенам, топит ее от пола до потолка. Сяо прикрывает глаза. Итэр очень старается действовать тихо. Звук телевизора включен на минимум, дверь плотно прикрыта, а мобильный переведен в вибрационный режим. Итэр шагает медленно, передвигается по кухне на цыпочках, босиком. Сяо слышит каждый шаг, каждый вдох, каждый выдох. И гул электричества слышит. И бульканье чайника. И сердце Итэра тоже. Когда Сяо толкает дверь, то не узнает свою маленькую кухню. Февральское утро врывается в нее сплошным потоком солнечного света. Его так много, что вся мебель обретает золотистый цвет. По гладкому боку холодильника рассыпаются искры. Они скользят по дверце посудомоечной машины, по листьям искусственного плюща, ныряют за раму картины, изображающей безмятежную гавань. Итэр тоже одет в золото. Солнечный свет путается в его волосах, обводит острые локти, высветляет косточки на тонких запястьях. Ему приходится трудно. Роста не хватает. Он неудобно вытягивает руки, встает на носки, но даже так не достает до верхних полок. — Боже, — бормочет он, — да под чей рост их вешали? Тут что, жил Майкл Джордан? Его ладони перепачканы в муке, когда он смахивает лезущую в глаза прядь волос, на щеке остается белый след. Пахнет солью и разрыхлителем. Итэр не замечает ни след, ни стоящего за спиной Сяо. Он колдует над плитой с мечтательным выражением лица, качается на носках, что-то напевает себе под нос. От него тянет лавандовым мылом и молоком. На нем его, Сяо, растянутая футболка. Итэр пьет растворимый кофе из его кружки. Пользуется его плитой. На столешнице куча каких-то ингредиентов. Половина из них кажется Сяо незнакомой, но Итэр открывает еще один шкафчик, что-то достает, закрывает, вздыхает. Действует так естественно и спокойно, будто делал это всегда. Будто каждое утро проводит на этой кухне. Сяо наблюдает за ним, ощущая что-то вроде ностальгии. Это как вернуться домой после долгого отсутствия. Как перенести десятичасовой ночной перелёт, зная, что тебя ждут. Это что-то из его детства, времени, когда родители были живы и стая была жива. Старые, запекшиеся болью воспоминания прошибают неожиданным теплом. Сяо кажется дико странным, что прежде его утро начиналось не так. Без Итэра. — Ну и где, — спрашивает тот, уперев руки в бока и ни к кому конкретно не обращаясь, — мне найти джем? Сяо прислоняется спиной к двери холодильника. — Правый шкафчик, — говорит он, — верхняя полка. Тебе придется использовать стул. И я не уверен насчет срока годности. Итэр подпрыгивает, едва не роняя силиконовую лопатку. — Боже, — восклицает он, — ты ведь мог меня убить! Нельзя вот так подкрадываться к людям! — Извини. В его голосе нет ни капли раскаянья. Итэр вздыхает. Трет лоб ребром ладони, оставляя белоснежную полосу точно над бровью. Затем вдруг улыбается, широко раскрывая руки. Замирает, будто чего-то ждет. Сяо смотрит на него с нескрываемым любопытством. И ждет тоже. Секунд через двадцать улыбка Итэра блекнет. Он тяжело вздыхает, опуская руки. — Не хочешь меня обнять? Пожелать «доброе утро» или нечто вроде? Сяо наклоняет голову. — А оно доброе? — А разве нет? Сяо думает, что да. Определённо. Еще он думает, что его кухня никогда не была такой светлой. И уютной, как сейчас, тоже никогда не была. Итэр делает лучше все, к чему прикасается. Даже его унылую темную кухню. О жизни Сяо и говорить не приходится. Это ведь слишком очевидно, а он не привык озвучивать банальности. До него всего каких-то пять шагов. Под ногами Итэра прямоугольник чистого света. Его тень — даже она — скорее кофейная, чем черная. И Сяо преодолевает их, эти пять шагов, вспоминая то, о чем говорила когда-то мать. Что волки любят раз и навсегда. Что, полюбив, уже не смогут жить так, как прежде. Сяо нужно сказать очень много важных-важных слов. Но он просто обнимает Итэра. Купается в горячем, позолоченном свете. В тепле его тела. В сладком смешении их ароматов. Это почти выбивает почву у него из-под ног. Заставляет чувствовать себя невероятно слабым. Но и невероятно счастливым — тоже. Он касается едва прикрытых тканью ягодиц. — Не болит? Итэр резво машет головой. — Нет. И не болело. Я знал, чего ждать. — Знал? Итэр густо краснеет. Говорит: — Может быть, мой друг смотрел пару не совсем легальных в нашем штате роликов. — Друг? — Друг. — Твой друг смотрит порно с оборотнями? Это кажется невозможным, но кожа Итэра розовеет еще сильнее. Кончики пальцев, кончики ушей — почти пунцовые. — Надеюсь, — бормочет он, — за это не сажают в тюрьму. Иначе получится крайне неловко. — Он вздыхает, и переводит тему так резко, что Сяо на секунду теряется. — Тебе нужно умыться. Потому что блинчики почти готовы. А с джемом это будет лучшее блюдо в мире! Ручаюсь, вкуснее ты ничего не пробовал! И не то чтобы я хвастал или что-то такое, но друзья говорят, что они буквально возвращают с того света, — Итэр нервно смеется. — После сессии особенно актуально. Он говорит что-то еще. Про блинчики, кленовый сироп и сладкий чай. Про друга, живущего в Шанхае. Сяо прерывает его на полуслове. Обрывает монолог глубоким поцелуем. Отстраняется. Заглядывает в глаза — самые волшебные в мире. — Я люблю тебя. Итэр замирает. Роняет свою лопатку. Она падает на пол с печальным стуком, но Итэр не обращает на нее ни малейшего внимания. Он пялится на Сяо, приоткрыв от удивления рот. — Это… Он не успевает договорить: в вытяжку бьет столб сизого дыма. Итэр отскакивает от Сяо как ошпаренный. — Блинчики! Окно, скорее, открой окно! Нет, стой, не открывай! — Итэр хватает его за локоть и выталкивает с кухни, крича на ходу: — В следующий раз, прежде чем зайти туда, где нет штор, одевайся! Сяо застывает на пороге, все еще слыша недовольное бурчание за дверью. Запах горелого теста отвратителен. Но запах смущения и радости — великолепен. Он слышит, как хлопает створка окна, как начинает шуметь включенная вытяжка. Вонь гари осядет здесь недели на две как минимум, но Сяо плевать на обонятельную катастрофу. Он бросает взгляд на небрежно брошенный телефон. В уведомлениях мелькает одно пропущенное.

Отправитель: Венти Текст: hehe :Р Прикрепленный файл: AlcoWishlist.txt

Сяо думает, что когда-нибудь точно его убьет. За идеи, которые просто ужасны. Но сначала — скупит половину того, что указано в его вишлисте. А сейчас — душ. И блинчики. И, возможно, кое-что еще сразу после них. Итэр делает звук громче. Музыкальный канал поет ему в спину: Детка, я так жажду твоей любви. И с этого дня мы начнем нашу историю.