Carry on, God's Wayward sons

— Ну, Маааайкл… ну мне скучно, хоть что-то скажи! — … — Только не начинай своё «Мне не о чем с тобой говорить, Люцифер»! Да, я не слышу твои мысли и не вижу тебя самого, но я уверен, что именно это ты и думаешь! Ну хоть что-то скажи, мне даже Сэмову душонку стало пытать скучно! — … — Ну Мааааайк…       Именно такие односторонние разговоры, часто, но ненадолго прерывающиеся человеческими криками и, если становилось все совсем грустно-скучно-печально, пением, больше похожего на завывания, слышали все редкие гости самой отдалённой части Ада. Это могло бы хоть немного развлечь «заключённых», но, к величайшему их сожалению, заблудшая душонка или новенький демон быстро ретировались оттуда в более спокойные (если таковые существуют) места Ада.       Люцифер, а говорил, пел и пытал всё это время именно он, в очередной раз пытался разговорить брата по несчастью и крови, по совместительству Главу небесного воинства Михаила.       Уже Бог знает сколько времени эти двое сидели в разных углах Клетки, и хотя друг к другу подходить они категорически отказывались, Падшему вскоре надоела эта тишина, прерывающаяся лишь короткими вздохами Сэма, когда взгляд Дьявола падал на него, и ёрзаниями Адама неподалёку от Михаила.       Он был зол — на семейку Винчестеров, не давших ему довершить злосчастный Апокалипсис, на брата, что когда-то скинул его в Клетку и теперь сидевший с ним. Но, конечно, больше всего павший архангел злился на своего Отца, который со своего ухода — а это, не много ни мало, несколько тысяч лет назад — ни разу даже не заглядывал к своим сыновьям и не пришёл даже тогда, когда два архангела почти свершили Конец Света.       Злоба на всех и вся пожирала младшего из двух архангелов, но выместить её было почти не на ком — Адама не позволял тронуть Архистратиг; самого Михаила Люцифер не трогал из понимания того, что реакции от старшего брата не последует — он даже на искаженное пение Люцифера истинным голосом не реагировал, какие уж тут пытки! (И из принципа, но он никогда бы в этом не признался)       Вот и оставалось озлобленному Люциферу пытать Сэма, из тела которого Клетка вышвырнула Люцифера (как и Михаила из тела Адама). Но даже крики Сэма начинали надоедать, и потому Люцифер начал этот односторонний разговор с одной величайшей целью — взбесить Михаила и услышать хоть чей-то голос, не считая криков Сэма и его собственный. — Мааааайк… — протянул Падший давнее прозвище брата. Ноль реакции. — Мааайк, ну поговори со мной, я же сейчас петь начну!       Даже голову не повернул. Дьявол набрал в несуществующие лёгкие побольше воздуха, и Сэм с Адамом обречённо посмотрели друг на друга. — Never gonna give you up, never gonna let you down~… *** Михаил тихо, но обречённо вздохнул.       Архангел никогда не врал. Тем более, он никогда не врал себе. Но сейчас, слушая пение/завывание брата, он постоянно твердил себе, перебивая голос Люцифера: «Я спокоен, я спокоен, я спокоен…», но на самом деле раздражение на Падшего становилось всё сильнее и первенец Бога с ужасом понимал, что впервые за всю свою многомиллиардную жизнь ему хотелось громко и много выругнуться и кричать на брата.       Но не зря Михаил славился своей сдержанностью, и уже который день (месяц? Год? Век? Тысячелетие?) он мужественно терпел и крики Сэмюеля, и попытки Люцифера разговорить его, и песни того же Дьявола, раздражающие не столько исполнением, сколько своей «заедучестью». Вот и сейчас его вынужденный сожитель напевал мелодию, которую ненавидело половина жителей всего Мира — даже ангелы и демоны порой, услышав эту мелодию, прижимали руки к ушам, лишь бы её не слышать. Ведь что может быть хуже, чем одна и та же мелодия в голове на протяжении недель?       Но Майклу не хотелось давать знать своему брату, что он прекрасно его слышал и ему это не нравится, так что если бы кто-то из Небожителей знал, через что проходит их лидер, они бы лишь могли тихо посочувствовать и отдать честь за его ментальное здоровье. — Who am I to disagree… — Люцифер уже начал петь новую песню, как вдруг Клетка содрогнулась. Оба архангела невольно содрогнулись от громкого звука и начали смотреть по сторонам. — Что за-       Грохот снова не дал павшему закончить, но в этот раз он был куда громче и помимо грохота начало усиливаться чувство чьего-то присутствия — чужеродного для Клетки, но настолько сильного, что его могли ощущать и люди, находящиеся в Клетке — Что происходит? — впервые за долгое время негромко и испуганно подал голос Адам. — Без понятия… — так же тихо и с таким же страхом ответил Сэм, с незаданным вопросом посмотрев на архангелов (точнее, на архангела — по вполне понятной причине он не смотрел на его мучителя).       Люцифер, вцепившись в прутья Клетки, всматривался в тьму за Клеткой и пытался разглядеть, что там происходит — и было видно, что, несмотря на его недрогнувшее при грохоте лицо, он совершенно не понимал, что происходит.       Сам же Михаил был в неравной степени спокоен и в замешательстве. Меньшая часть его говорила, что тут дело нечисто и стоит что-то сделать, а вторая, все ещё верящая в лучшее, твердила, что Отец пришёл за ним и надо смиренно ждать. Но вера в благонамеренность Бога у архангела всегда была сильнее, чем у прочих, и потому он тихо вышел из угла Клетки, где всё время с самого попадания в Ад и сидел, и сел посередине прямо напротив ничего не понимающего Люцифера. — Михаил… — пробормотал Миллиган, словно угадав ход мыслей архангела. — Я не думаю, что это… Бог.       Всё небесное в архангеле твердило, что это Воля Божья и надо ждать, но что-то внутри уже в отчаянии кричало, что всё очень плохо. Михаил всегда сразу прогонял такие мерцающие в самом уголке сознания мысли, и собирался сейчас поступить так же, но не успел — чьё-то чужеродное присутствие неожиданно пропало, и Люцифер бессознательно упал на пол Клетки.       Может, в таком месте это и первое, что стоило бы сделать, но было два уточнения — Люцифер просидел в этом месте буквально вечность и всё это должно было пройти много лет назад, и второе — его брат, как бы, был архангелом. Павшим, но архангелом, неспособным упасть в обморок, особенно находясь вне сосуда.       И это последнее, что успел подумать Михаил, прежде чем его сознание отключилось от мира.