Что называют домом?

Чонгук ощущает морозный ветер на обветренных щеках, его ноги гудят от долгой ходьбы, а желудок предательски урчит. Метель заметно усиливается, и омега молится о том, чтобы видимость вскоре вовсе не стала нулевой. Он сильнее сжимает в руке дерево старого лука, от тяжести колчана правое плечо неприятно саднит, но он упорно пробирается дальше, переступая через корни деревьев, и резко настораживает слух, когда слышит треск, оповещающий о чьём-то присутствии рядом. Птица соскакивает с ветки, вынуждая ту, покачиваясь, скинуть снег, и Чонгук моментально натягивает тетиву, целится, но в момент, когда стрела уже должна была слететь, омега улавливает характерный вой, что эхом раздаётся по огромной площади леса и отбивается о верхушки заснеженных гор. Волк. Чонгук знал, на что шёл, когда отправился в северную часть леса, ту, что дальше от его маленькой деревни и что гораздо ближе к горам. Омега уже как пять лет полностью принадлежит себе, некому о нём позаботиться, а еда, особенно к приближению зимы, на дороге не валяется. Ближние к деревне леса не богаты на живность, звери туда попросту боятся соваться – слишком близко к поселениям, само собой, не подходят. Поэтому приходится идти на отчаянные меры от простого страха не пережить эту зиму. Сюда на охоту ни одна живая душа не сунется, потому что слухи о северных лесах ходят разные, но все об одном: звери, что человеческую форму могут приобретать, поговаривают, водятся здесь. Территории эти богаты на ресурсы, но людям не принадлежат. Честно говоря, в планы Чонгука проверять эти слухи на правдивость сегодня не хочется, он воровато оглядывается, ища в случае чего пути отступления. Он кутается в свою промокшую от снега одежду сильнее, не ожидая, что в горах его настигнет такой лютый холод: у подножия, подальше, там, где расположена его деревня, заметно теплее, да и снег там не валит крупными хлопьями, и ветер так грозно не толкает тебя в спину, будто бы хочет выпроводить чужака с земли. Омега хотел всего лишь подстрелить какую-то птицу или, если повезёт — лисицу или зайца, но сейчас вопрос уже стои́т о его положении на данный момент: снег всё не прекращается, Чонгук продрог, как дворовая псина, количество стрел за спиной значительно уменьшилось, а этот чёртов вой, кажется, становится всё ближе, и омеге действительно становится враз не смешно. Он боялся не пережить зиму, но сейчас складывается ощущение, что он и поход этот не переживёт, поэтому нужно уходить, пока он окончательно не окоченел или не стал ужином для какой-нибудь твари. Возвращаться в своё скромное пристанище нет желания совсем, а с пустыми руками — тем более. Выходит, что он мало того, что потратил много сил на поднятие в горы, так ещё и не получил ничего, чтобы эти же силы восполнить. Ветер яростным потоком распахивает его не подходящий для погоды кафтан — у Чонгука и нет ничего теплее, и омега жмурится, поворачиваясь, чтобы начать спуск по той же дороге, что и пришёл, но застывает, округляя в оцепенении глаза. Перед ним скручивается комок черной шерсти — Чонгук сначала думает, что это лисица, потому что для щенка он слишком большой, а для полноценного волка — слишком маленький. Чон настороженно осматривает животное, а тот внезапно поднимает морду и смотрит на Чонгука с такой тоской и надеждой в глазах, что у омеги сердце начинает сжиматься. Чонгук щурится, присматривается и внезапно осознает, что это всё же волк, нет, волчонок, но как будто гораздо больше, чем должен быть. Животное еле поднимается на ноги и семенит к омеге, а после цепляется за лодыжку и скулит так жалостливо, что становится просто невыносимо. — Боже, откуда ты взялся, — Чонгук опасливо оглядывает близь. Будь он где-то в своей деревне или хотя бы там, где был хоть какой-то намёк на население, он бы без промедления подхватил бы щенка на руки и унёс отогревать, но он посреди чёртового леса, снег бьёт в глаза и это всё начинает навевать ужас. — Прости, пожалуйста, но я должен идти. Чонгук не глупый, если есть щенок, то есть и взрослая самка или самец где-то недалеко, от этой мысли по спине бегут мурашки, и Чон сильнее вцепляется в свой старенький лук. Он стискивает зубы, переступая через волчонка, прибавляет скорости шагу, потому что это становится действительно опасным, и даже если его переполняет чувство жалости к животному, он не может позволить себе задержаться. Чонгук оборачивается и с ужасом замечает, что волчонок спешно ковыляет за ним, начиная плакать, рычать и скулить. Омеге правда его искренне жаль — может он потерял своих родителей и сейчас пытается найти опеку в людях, но рядом отчётливо мигает догадка, что, вероятно, волчица прямо сейчас ищет своё дитё и находится где-то поблизости. Чонгук шипит себе под нос: он устал, замёрз и хочет есть, но сейчас не время давать слабину, поэтому он начинает практически бежать, молясь о том, чтобы не скатиться кубарем с этой горы. Ветер не щадит, он завывает так, что Чонгук уже не различает природный вой от животного и от этого становится немного страшно. По своей манере Чонгук всегда действительно был собранным и уверенным, ему пришлось таким стать, когда он лишился своего отца, который в одиночку его воспитал, но сейчас Чонгук отчётливо слышит громкое рычание и с огромным ужасом для себя осознает, что это уже не тот волчонок, который до сих пор бежит за ним следом, а от того омега теряет всю присущую себе сосредоточенность. Опасность ощущается горечью на языке так отчётливо, что это заставляет Чонгука обернуться — из-за метели, которая набирает силу с каждой минутой, не видно ничего дальше трёх метров, но омега знает, что он здесь не один. Он бежит, как умалишённый, растрачивая последний запас сил, снег скатывается, скрывает предательски торчащие камни и корни, Чонгуку не хочется думать, что произойдёт, если его догонят. Рычание повторяется ближе — от него всё внутри покрывается ледяной коркой, страх ощущается почти эфемерно, он липкий и мерзкий, сдавливающий нутро. От чего-то Чонгуку становится особенно дурно: он ведь ещё такой молодой, пусть он отчаялся из-за нынешнего положения дел в его жизни, но он, как и любой среднестатистический омега, мечтал о семье и собственном доме. Доме, в котором будут домашние, тёплом и родном, он не грезил об одинокой безжизненной лачуге, в которой живёт сейчас. Его дыхание сбивается, а грудь сдавливает болью от продолжительного вдыхания ледяного воздуха, ноги не слушаются, и когда до ушей доносится рычание совсем близко, Чонгук вдруг теряет под ногами землю. Он грузно валится в снег, проезжаясь с горы метров пять, прежде чем с силой бьётся головой о дерево, и его тело останавливается, расслабленно распластавшись. Омега скулит от боли, что мигом расходится от затылка к вискам, и прижимает к себе лук, нащупывая пальцами инициалы, что вырезал для него отец. Он сквозь пелену слышит, как рык раздаётся почти возле уха, глаза закрываются, Чонгук чувствует, как горит его тело. Наверное, он успел простудиться, блуждая здесь среди таких морозов. Он не хотел умирать вот так, столь глупой бессмысленной смертью. Чон ощущает, как его обнюхивают, чувствует своим омежьим нутром, что это кто-то просто огромный и невероятно сильный, потому что аура столь тяжёлая, что невозможно пошевелиться. Под шуршание снега из-за чужих шагов и скрип покачивающихся деревьев Чонгук отключается, шепча под нос тихое «Помогите».

***

Чонгук с трудом разлепляет налитые свинцом веки, перед глазами пляшут блики, смешиваются в одну световую кляксу, и омега недовольно мычит. Первое понимание, которое приходит в его тяжёлую голову — тепло, второе — он явно не на улице, потому что то место, где он находится, пропитано запахом каких-то трав. Чонгук хочет поднять к лицу ладонь, чтобы сфокусировать на чем-то взгляд, но тело кажется таким неподъёмным, что даже этого ему не удаётся. Он решает не спешить, поэтому закрывает глаза обратно, чтобы не мучить себя, и обостряет все слуховые рецепторы на максимум: рядом звучит какой-то тихий треск, спустя недолгих размышлений омега осознаёт, что это камин. Значит, он в доме. Его нашли люди? Это безумие, никто не сунулся бы в такую даль, ещё и в погоду, не предвещающую ничего хорошего. Тогда что произошло? Может он всё-таки умер? После напрашивающейся мысли с сухих губ слетает тихий ироничный смешок — хотел пойти на охоту, чтобы не умереть зимой от голода, а по итогу скончался в лесах от холода. — Проснулся? Чонгук вздрагивает от неожиданности, он за время своего негласного бодрствования ни разу и шороха не услышал. Как человек, находящийся здесь, сидел так тихо, что даже дыхания не было слышно? Чонгук заставляет себя раскрыть глаза, упираясь взглядом в деревянный потолок. — Как ты себя чувствуешь? — продолжает голос, он спокойный и тихий, с явной хрипотцой. Чон находит в себе силы повернуться на звук. Чонгук дышит глубоко, его взор застывает на профиле сидящего в кресле мужчины, тот выглядит расслабленно и достаточно серьезно, из-за чего омега волнительно сглатывает. Горло невозможно сухое, поэтому Чонгук начинает кашлять, впервые ощущая, насколько, оказывается, сильно у него болит голова. — Рядом с тобой стоит отвар, ты должен выпить, — проговаривает мужчина, когда Чонгук откашливается и хватается за грудь, привстав на локтях. Теперь он осматривается более внимательно: он лежит на мягкой койке в небольшой комнате, похожей на гостиную, недалеко и вправду танцуют огоньки в камине. Он переводит взгляд обратно на мужчину, что все так же не смотрит на него, как будто безразлично уставившись в сложенные на коленях руки. Свет в помещении шел исключительно от камина, из-за чего фигура была практически полностью в темноте. Ситуация казалась таинственной и какой-то сюрреальной, тишина была неестественно звенящей. Чонгук прилагает немало усилий, чтобы усесться на койке и настороженно уставиться в кружку с непонятного цвета жидкостью. Омега неуверенно тянется к ней, принюхивается и морщится от резкого запаха трав, шмыгая носом и покашливая. Пить и вовсе не спешит, подозрительно косясь на отвар. — Переживаешь, что отравлю? — догадывается второй, сжав руки в замке. Чонгук со стыдом поджимает губы. О нём здесь заботятся, а он носом вертит. — Если бы хотел тебя убить, то просто оставил лежать без сознания в лесу. Зачем мне было тащить тебя к себе в дом и отогревать, чтобы потом отравить? Омега понимающе кивает своим мыслям, аккуратно начиная пить ещё теплый отвар — в горле всё начинает жечь, а вкус оказывается таким отвратительным, что Чон едва сдерживается, чтобы не выплюнуть это обратно, глотая разве что с божьей помощью и напоминая себе об уважении к чужому труду. — Я очень плох во всём, что связано с готовкой, — признаётся мужчина, обречённо вздохнув. — Но я уверен, что это поможет тебе поправиться. Мужчина незаметно смотрит на омегу, беспокойно вытягивая губы в полоску и проговаривая про себя: «Лишь бы не помер от моих лечебных средств». Как бы грустно это не было признавать, но с продуктами он обращаться не умеет от слова «совсем», кажется, что если он притронется к какой-то вкуснятине в попытке сделать её ещё вкуснее, то та в миг станет несъедобной. Чонгук подавляет рвотный позыв, обмахивая горящее лицо ладонью, делает глубокий вдох, чувствуя, как слезятся глаза. — Боже, что Вы добавили сюда? — сипит омега, отставляя кружку обратно на деревянную тумбочку. Он не хочет быть неблагодарным, но это пить, кажется, без преувеличений опасно. — Листья малины, чебрец, можжевельник и цветки василька, — перечисляет мужчина игнорируя факт, что вопрос, скорее всего, был риторическим. — Твои руки в порядке? Чонгук хмурится, поднимая ладони, чтобы рассмотреть, на них видно несколько царапин, но в целом они целы, поэтому он непонимающе вскидывает на незнакомца взгляд. Тот ту́пит взор в пол, выглядя при этом в высшей степени незаинтересованным окружающей его обстановкой, один лишь он сам знает, как дёргается уголок его губ в лёгком оскале. — Ты разодрал их, когда падал, видимо старался за что-то зацепиться. Я… обработал их. Рад, что всё в порядке. Мужчина разминает плечи и вертит головой, блаженно промычав, когда пару косточек тихо прохрустели, будто долгое сидение в кресле доставило ему немало неудобств. Чонгуку, по правде, становится стыдно, что ему пришлось потеснить хозяина своим присутствием, тем самым лишив былого комфорта. — Сколько я спал? Как раны могли затянуться так быстро? — Почти два дня. У меня есть, эм, особое средство для заживления. Омега облизывает губы, осматривая дом: комната небольшая, но он видит выход в коридор, значит есть и продолжение. В этой скорее всего просто самый тёплый угол. Чонгука посещает догадка, что хозяин, видимо, пожертвовал своим собственным местом ради его уюта. Омега вновь смотрит на мужчину, тот всё ещё сидит в полутьме боком к Чону, не давая рассмотреть лицо. Фигура его довольно массивная, грудные мышцы просматриваются через тонкую рубаху, венистые руки сцеплены в замок посреди раздвинутых в стороны колен. В целом мужчина выглядит впечатляюще, если бы не его расслабленный настрой, то, возможно, Чонгук бы немного насторожился — хозяин этого дома вполне легко может отключить омегу одним взмахом руки. Не остаётся сомнений, что приютивший его человек — альфа. — Как Вы нашли меня? — задаёт интересующий его вопрос Чонгук. Мужчина молчит, с его губ слетает неоднозначный смешок, Чонгук следит за каждым его движением, желая утолить свой интерес. — По-моему логичнее будет мне задать этот вопрос. Как ты забрёл сюда, когда уже смеркалось, да ещё и метель усиливалась? Людей здесь и вовсе не бывает, — альфа наклоняет голову в бок, звучит абсолютно спокойно, но при этом настолько стойко и деловито, что складывается впечатление, что он руководит войском. Поразительной силы аура. Мужчина медленно поворачивает голову в сторону своего гостя, благодаря чему свет с камина освещает его, вынуждая Чонгука затаить дыхание и бестактно уставиться второму в лицо. Это неуважительно — настолько нагло рассматривать другого так долго, но омега не может пойти против себя. На него взирают глубокие янтарные омуты, глаза настолько завораживающие, что у Чонгука на миг действительно пропадает дар речи. Следующее, что он видит — шрам. Он тянется с середины лба через бровь, пересекает правый глаз и заканчивается на скуле, и, наверное, это должно считаться чем-то уродливым и страшным, но омега не боится. Он смотрит с чистым любопытством, и в голове мелькает лишь одна истина — альфа до дрожи в руках красив. Его густые брови слегка хмурые, глаза невероятной красоты обрамлены черным веером длинных ресниц, широкий лоб скрыт спадающими каштановыми волосами, крупный прямой нос добавляет лицу изящества, линия челюсти выделяется явно, словно тонкая нить, губы не слишком полные, идеально подходящие строгому образу альфы, а на подбородке и щеках проступает едва заметная щетина. Что до шрама… Чонгук считает, что с ним мужчина, безусловно, выглядит немного угрожающей, чем был бы без, но от того не менее красивым. Альфа фыркает, смотря на Чонгука, и слегка грустно тянет уголок губ вверх, проговаривая хриплое: — Не боишься? Чон кусает нижнюю губу, мотает головой отрицательно и ловит себя на намерении вновь заглянуть в ярчайшие янтаря, после чего резко одёргивает себя, вспоминая о манерах. — Вы не человек, — не спрашивает — утверждает. Альфа на это тактично молчит, не опровергает. — Спасибо, что помогли мне. Я… Не должен пользоваться Вашим гостеприимством, поэтому, наверное, мне стоит уйти. Внутри внезапно возникает колющее чувство досады, слова, слетевшие с губ, приносят почти ощутимое негодование, будто омега внутри злится на Чонгука за такую вольность. Чон не замечает, как альфа досадливо отворачивается, будто предполагал, что так и произойдёт. Мужчина корит себя за возможно проявленную холодность, на самом деле, последнее, чего бы он хотел — спугнуть эту кроху своим взыскательным образом, омега и без того достаточно испытал. — То есть, простите, я поступаю невежливо, как я могу Вас отблагодарить? — тут же исправляется он, всё же посчитав своё решение эгоистично резким. — Метель только усилилась, — игнорируя вопрос омеги, утверждает мужчина. — И ты ещё не поправился. Если я не пугаю тебя, я думаю, было бы разумно, если бы ты остался, — мужчина поджимает губы, заставляя себя добавить: — Пока метель не стихнет. «Пока метель не стихнет» — повторяет себе Чонгук. Его глаза, будто зачарованные, вновь скользят к лицу мужчины, будто сама природа намекает ему, что взгляд должен быть прикован к альфе без весомой на то причины. Его глаза. Чонгука пробивает крупная дрожь, а кончики ушей почему-то вспыхивают от жара. Он никогда не видел таких чистых светлых глаз, до оцепенения пленящих своей неповторимостью. — Вы… Вы очень красивый, — выдаёт омега, тон его голоса непроизвольно понижается, от того превращается почти в шёпот, делая момент более откровенным. Чонгук вообще не знает, с чего это он тут откровенничает, его этот мужчина настолько завораживает, что и сопротивляться не хочется: его янтарные глаза спокойные и уверенные, но почему-то до жути одинокие и грустные. Чонгуку до нелепого хочется стать причиной искорки в чужом взгляде. Альфа внушает доверие, одно его присутствие действует на Чонгука как успокаивающее средство, омега сам не знает, как описать свои чувства, он никогда не испытывал подобного в присутствии человека, которого он видит в первый раз. Но то, в чём он точно уверен — уходить совсем не хочется, даже напомнив себе о том, что второй и не человек вовсе. Мужчина на слова такие реагирует неоднозначно: он вскидывает на омегу взор, смотрит долго и внимательно, будто пытается разгадать ложь в сказанном, но Чонгук глядит открыто, смело и без колебаний, развеивая сомнительные догадки. Альфа хмыкает и хватает кочергу, чтобы всполошить догорающие дрова в костре, а после интересуется, протягивая слоги: — Как твоё имя? — Чонгук, — омега сглатывает, раскрывает рот, чтобы задать ответный вопрос, но не успевает: из коридора доносится копошение, а после следует хлопок двери — ветер тянет холод по полу, и Чонгук вздрагивает, натягивая одеяло на плечи. — Господин Ким, омега очнулся? Я нашёл бинты. Они ещё нужны? — в гостиную врывается парень, принося с собой терпкий запах мороза. Он быстро стягивает большую шубу, из-за чего снег оказывается на ковре, и альфа на это недовольно мычит. — Чимин, молю тебя, не называй меня «Господин Ким», для тебя я не только вожак, но и друг. А ещё перестань трусить снег в моём доме, будь добр, — отзывается мужчина, вставая с кресла. Чонгук пораженно вздыхает — тот ещё выше, чем он мог себе представить. Особенно это ощущается, когда альфа подходит к заявившемуся гостю, как по телосложению понимает Чон, омеге. Мужчина широк в плечах, он высокий и крепкий, фигурка Чимина — так его назвали, кажется, — теряется на фоне второго, словно фарфоровая статуэтка. — Ты очнулся? Как самочувствие? — Чимин улыбается, огибает альфу, будто того и вовсе тут нет, и подлетает к Чонгуку так радостно, будто встречает старого друга. — Тэхён как перепуганный фазан влетел в мой дом с твоей тушей на руках, боялся, что ты испустишь дух, но ты, я погляжу, вполне хорошо себя чувствуешь. Чонгук ощущает, как что-то тёплое разливается внутри него, что-то давно забытое — чувство, когда кто-то беспокоится за тебя. Он переводит взгляд на слегка оживившегося альфу и не может сдержать крохотной скрытой улыбки. — Чимин, ты пугаешь его, почему ты такой шумный? — спокойно проговаривает мужчина, оттаскивая любопытного Пака за шкирку. Омега недовольно фырчит, но против хозяина не идёт, слегка поумерив свой пыл. — Всё хорошо, спасибо. Я чувствую себя гораздо лучше, чем было, всё благодаря Вашей заботе, — скромно лепечет Чонгук, подтянув одеяло под подбородок. Он давно не испытывал столько внимания к своей особе, поэтому всё ощущается слегка странным, немного смущающим. — О боже, Тэхён, он такой хорошенький, ты ведь попросил его остаться? На улице просто ужас, вся стая закрылась по своим домам, да только и делают, что греют друг друга. Даже волкам холодно. Альфа шикает на него, как на надоедливого щенка, после чего Чимин понимающе замолкает, признавая свою ошибку. — Ты не сказал ему? — неуверенно спрашивает Пак. — Думаю, он сам догадался, — обречённо выдаёт Тэхён, мельком смотря на Чонгука, тот не выглядит напуганным, но альфа спрашивает вновь: — Я… Ты не боишься меня? — Почему я должен бояться того, кто вытащил меня из леса, отогрел и вылечил? — губы Чона трогает лёгкая улыбка, он и сам не ожидал, что сможет принять данный факт с такой лёгкостью, однако вид Тэхёна приносит ему такое сильное ощущение комфорта, какое он не чувствовал от нахождения ни с одним человеком. — Я, полагаю, оказался на Вашей территории. Мне жаль, я не хотел Вас беспокоить. Чимин с Тэхёном обмениваются взглядами, и Пак пару раз хлопает друга по плечу, прошептав Чонгуку дружелюбное: «Мне пора, я обязательно навещу тебя позже, мой альфа наверняка замучился меня ждать». Чонгук кивает, провожая спину омеги взглядом, а потом неловко трёт холодные ладони друг о друга, подтягивая колени к груди и ожидая какой-то реакции от Тэхёна. — Знаешь, на самом деле, тебе очень повезло, — начинает альфа, взлохмачивая мягкую на вид копну волос. Омегу посещает необъяснимое желание зарыться рукой в его волосы и начать перебирать пряди. — Щенок, которого ты видел в лесу, — это Хинджэ, он играл с ребятами, а потом скатился в какой-то ров и потерялся, мы всей стаей искали его, тогда, по счастливой случайности, я и наткнулся на тебя. Чонгук вытягивает губы в удивлённую «о», спешит спросить, с беспокойством глядя на Тэхёна: — С малышом всё в порядке? Он выглядел очень измученным. Я винил себя, что не помог ему, но тогда я…не думал, что это будет хорошей идеей. — Всё в порядке, — Ким мягко улыбается, совсем чуть-чуть, но это заставляет Чонгука пораженно уставиться, очарованным таким зрелищем. — Хинджэ не пострадал, пару царапин и усталость, но в целом всё хорошо, — Тэхён говорит с теплом, словно речь идёт о его собственном сыне, Чонгук чувствует, как пересыхает его горло. — И ты поступил правильно, если бы это был простой волк, что ищет своё дитё, тогда ты бы так просто не отделался. Осторожность превыше всего. Альфа берёт с тумбочки кружку с отваром, сочувственно взглянув на Чонгука, и уверяет, стараясь звучать как можно мягче: — Тебе всё же придётся это допить. Нужно, — Тэхён пропадает в коридоре, недовольно порыкивает, когда что-то роняет в комнате, отведенной для готовки. — Я разведу с горячей водой, чтобы вкус был не таким концентрированным, тем более отвар уже остыл, а тебе надо пить горячее. На некоторое время всё затихает, Чонгук поджимает губы, слабо улыбаясь, появляется непреодолимое желание встать и помочь альфе на кухне, тот делает так много для незнакомого человека, что омега хочет наивно полагать — Тэхён очень хороший. Чонгук спускает ноги с кровати, ощущая какой-никакой прилив сил, и встаёт голыми ступнями на ковер, натянув одеяло на плечи, после чего тихонько семенит в коридор в попытке найти альфу. Он осторожно заглядывает в коридор, замечая свет в одной из комнат, и следует туда, идёт, засмотревшись на идеально выстроенный дом: доски лежат одна к другой, всё ровно и точно, нет сомнений, что тот, кто строил — очень рукастый и способен справиться с ювелирной работой. Напрашивается вопрос: правда ли, что Тэхён строил это сам? Омега заворачивает за угол и внезапно встречается лбом с чужой твёрдой грудью, тут же подняв голову и приложив руку к ушибленному месту. Тэхён беспокойно вытягивает большую ладонь, деликатным, невероятно нежным движением отодвигает пряди Чоновой чёлки и спрашивает, так же быстро одёрнув руку: — Тебе что-то нужно? Почему ты встал? Чонгук сжимает пальцами одеяло сильнее, закинув голову, чтобы взглянуть Тэхёну в глаза, и чувствует, как краснеет щеками. Столкновение выбило его из колеи, омега никогда не был робким, но сейчас слова застревают в горле и не могут двинуться ни туда, ни обратно. Он смотрит круглыми глазами на спокойного альфу и ощущает себя как никогда маленьким — не эмоционально, а физически: Тэхён действительно высокий, едва ли не на голову выше самого́ Чона, а если учесть тот факт, что омега уже забыл, когда последний раз плотно ел, то он выглядел ещё и довольно костлявым на фоне жилистого и крупного альфы. — Я хотел помочь, — проговаривает Чонгук, не отводя взгляда. — Вы… Делаете так много для меня. Взор янтарных глаз будто бы теплеет, Тэхён опускает взгляд вниз, смотря на голые ступни омеги, и хмурит брови, уверенно утверждая: — Для меня радость иметь возможность позаботиться о таком омеге. Мне всего лишь нужно нагреть воды, это никак не отяготит меня, — Тэхён отворачивается, скользнув взглядом по фигуре Чонгука ещё раз: как только он принёс омегу, то сразу попросил Чимина обмыть его и сменить мокрую одежду на сухую и тёплую, принадлежащую ему, альфе. Сам он позволить себе такого не мог — в его стае считалось неуважением касаться омег без их прямого на то позволения в столь открытой форме. — Пол холодный, пожалуйста, не ходи босым. Я сейчас попробую найти тебе что-то тёплое, а пока тебе лучше греть ноги под одеялом. Признаться себе в том, что Чонгука видеть в своей одежде особенно приятно и по-глупому правильно — выходит с трудом. Он этого мальчишку знает всего пару дней, и это если не учитывать тот факт, что сегодня они впервые говорят, но Ким чувствует, как он хочет быть эгоистом и попросить Чонгука остаться вне зависимости от продолжительности метели. Присутствие этого омеги будто делает дом более уютным и светлым, таким, каким Тэхён всегда мечтал его видеть, но не мог сделать самостоятельно. Чонгук запоздало кивает, ведёт взглядом от вьющихся тёмных волос к широким сильным плечам, скользит по мощной спине, падает в ямку позвоночника — мужчина перед ним нечеловечески, как иронично, — красив. Не только телом. Если бы Чонгуку сказали сформировать о Тэхёне мнение на данный момент, он бы без сомнений говорил только хорошее. Омега возвращается обратно, усаживается на койку и греет ладонями ледяные ноги, послушно дожидаясь Тэхёна. Тот появляется спустя некоторое время, неизменно держа в руках кружку и что-то ещё, что Чонгуку не удается рассмотреть. — Держи, — альфа протягивает Чону отвар, стараясь быть убедительным: — Я развёл водой, а ещё добавил немного мёда, попробовал сам — вроде не так плохо, как могло бы быть. Чонгук тихо благодарит, обхватывает двумя руками горячую посудину и довольно урчит, ощущая тепло, что расходится по телу. — И это тоже, — Ким оставляет на одеяле шерстяные носки, на вид кажущимися очень тёплыми. — Тебе нельзя давать ногам мёрзнуть. Омега сжимает в руках кружку сильнее, его ресницы начинают дрожать, когда сердце делает особенно сильный удар. Чонгук поднимает голову, смотря на Тэхёна снизу вверх, и не замечает во взгляде того ничего, помимо искренности и желания обхаживать омегу со всех сторон. — Мне нужно пойти проверить обстановку в стае, убедиться, что у всех всё в порядке, так как из-за погоды мы лишены на некоторое время возможности свободно охотиться, — Тэхён замолкает, смотрит на почти догоревший огонь в костре и проговаривает тише, будто для самого себя: — Дров надо наколоть, иначе замёрзнешь. Альфа поворачивается к Чонгуку, ласково осматривая того, и вопросительно мычит: — Ты такой красный, температура опять поднялась? — омега на это смущённо тупит взгляд в кружке с отваром, стараясь не выдать себя с потрохами — щёки его горят вовсе не из-за болезни. Тэхён обеспокоенно прикладывает ладонь к гладкому лбу Чонгука, осторожно пробравшись тёплыми пальцами под чёлку, и омега вздрагивает от неожиданности, непроизвольно подаётся ближе к руке. Запах альфы пряный, такой приятный, насыщенный в меру, из горла у Чона невольно просится совершенно бесстыдное мурлыканье. Альфа скалится на самого себя, к этому омеге хочется прикасаться, хочется оберегать и окружить заботой по самую макушку, но этого хочется ему, неизвестно, как на такое бы отреагировал Чонгук, нельзя быть таким импульсивным. — Прости, я позволяю себе слишком много, ты боишься, — Ким сжимает руку в кулак, отступая на шаг назад и наблюдая за тем, как омега поднимает брови вверх, хлопая своими ресницами. Чонгук запоздало моргает, вытягивая руку вперёд, в попытке ухватиться за воздух, и спешно оправдывается: — Боже, нет-нет, Вы совсем не пугаете меня. Вы…эм, трогайте меня, то есть, боже, — Чонгук округляет глаза, в миг хочет дать себе по губам, как что-то подобное могло вырваться из его рта, он чувствует, как шея покрывается красными пятнами от стыда, когда Тэхён выдыхает смешок, прикрыв рот ладонью. — Я хотел сказать, что Вы можете касаться меня, я… Господи, по-моему я всё глубже закапываю себя, извините. Омега подтягивает колени к груди и прячет в них горящее лицо, кусая от волнения губы. «Чёрт, Чонгук, чёрт, чёрт, чёрт, ты просто гений мысли. Опозорился по полной программе» — звучит издевательское в голове, омега обречённо скулит. Тэхён глядит на взъерошенного мальца, за версту ощущая запах его смущения, и по-доброму щурит глаза, потянув уголки губ вверх. — Кроха, — смеётся Ким. Его смех низкий, рычащий, он ласкает омеге уши, дрожь по телу пускает. — Ты исключительно очарователен в своих высказываниях. Чонгук горит. Нет, правда, у него, кажется, полыхают даже кончики волос, он не удивится, если у него взаправду поднялась температура. Он прокашливается, отворачивая голову и натягивает одеяло выше, забирая с одеяла носки, чтобы натянуть мягкую ткань на ноги и пробурчать тихое: «Спасибо». Омега ощущает касание чужих пальцев, что приглаживают его выбившиеся пряди, оно лёгкое и быстрое, но успевает заставить всё внутри перевернуться верх дном. Чонгук никогда не думал, что способен ощущать столько эмоций одновременно. — Чувствуй себя как дома, — хрипит Тэхён, накинув сверху тонкой рубахи серую зимнюю одёжку. Чонгук облизывает губы, рассматривая Тэхёна в новом амплуа: мантия искусной работы — края плаща расшиты серебряными нитями, накидка опускается в самый пол, около шеи густой серый мех, что лежит гордо на плечах, придавая альфе ещё более величественный и крепкий вид. Омега уже даже не пытается скрыть своего восхищения, Тэхён просто поразительный, каждое его действие отзывается теплом в груди, это чувство для Чонгука ново, но от того не менее приятное. — Я… действительно ужасно готовлю, мне кажется, что никто, кроме меня самого, не сможет есть мою еду, — иронично вздыхает альфа, копошась в коридоре. — Ты, наверное, жутко голодный. На кухне были овощи, их можно просто съесть без термической обработки. Извини, что так получается, но ты перекуси этим, пока я не вернусь, а я постараюсь что-нибудь придумать. Чонгук быстро машет руками в воздухе, крича, чтобы Тэхён мог его слышать: — Не беспокойтесь, Вы и так делаете слишком много. Это правда, Чонгук уже начинает чувствовать себя бессовестным нахлебником, мужчина так старается ради его комфорта, омега никогда прежде не думал, что альфа может быть настолько заботливым. Возможно, Тэхён просто пытается произвести на него впечатление, но на правду это, если честно, совсем не похоже. Чонгук знает его совсем ничего, но что-то внутри подсказывает, что Тэхён делает всё из самых искренних побуждений, а не чтобы показаться хорошим. Альфа выглядывает из коридора, закинув на плечо тяжёлый топор, его взгляд источает спокойное, холодное могущество, без лишней надменности — чистое благородство, он словно воплощение достоинства. Чонгук не замечает, как смотрит на Тэхёна уж больно долго, но винить себя в этом не может: мужчина деловито зачёсывает чёлку назад широкой ладонью, подкидывает топор в руке поудобнее, словно тот ничего не весит, и омегу внезапно посещает безумно странная мысль: «С какой лёгкостью альфа смог бы поднять на руки и его». Чонгук давит эту идею за смущённым покашливанием, провожая мужчину взглядом, когда тот прощается и скрывается за дверью. «Он не замёрзнет?» — думает про себя Чонгук, когда мельком успевает заметить разбушевавшуюся погоду. Ветер поднимает снег, заставляя крупные хлопья кружиться в никому не известных танцах, и, похоже, только набирает обороты. Урчание в животе раздаётся достаточно громко в практически полной тишине, и Чонгук хватается за живот, страдальчески промычав. Омега встаёт, решительно настроенный найти что-то съестное, как бы стыдно ему не было объедать чересчур гостеприимного хозяина. А после в голове всплывает мысль, кажущаяся очевидной — это его шанс отблагодарить Тэхёна хоть как-то. Готовить он умеет, не хвастается, но довольно хорошо, не в обиду Тэхёну, однако в любом случае лучше, чем он. Чонгук тихонечко хихикает себе под нос, когда вспоминает вкус сваренного альфой отвара — не каждый сможет выжить после такого. Омега встаёт с койки, сильнее кутается в чужую, большую по размеру, тёплую кофту, невольно или специально вдыхая запах Тэхёна и отчего-то глупо улыбаясь. Появившаяся возможность сделать для Кима хотя бы малую часть того, что делает для него он сам, приятно горячит душу. Чонгук осматривается на кухне, пытаясь придумать, что можно приготовить из имеющихся продуктов, но внезапно слышится стук в дверь, и омега хмурится, идя открывать. На пороге стоит довольный Чимин, который тут же всучивает Чону в руки свёрток чего-то неизвестного, улыбаясь: — Мясо обычно съедается сразу после охоты, но у нас с Юнги осталось в запасе, решил поделиться, чтобы не портилось. Это заяц. Чонгук прячет нос в ворот кофты, с улицы несёт зверским морозом, но омега не скупится на благодарность, приглашая Чимина внутрь, на что тот спешно добавляет: — Нет-нет, спасибо, я пойду домой. На улице очень холодно, грейся, не буду мешать, — тот машет на прощание рукой и весело щипает Чонгука за щёку перед уходом. Чона забавляет его игривая беспечность, он такой открытый в своих действиях и яркий в случайных улыбках, безумно милый и располагающий к себе. Чонгук уверен, что они смогут подружиться. — Бр-р-р, как же холодно, — бурчит омега, закрыв дверь и вернувшись на кухню. Он как никогда благодарен Тэхёну за то, что его одежда на нём такая тёплая. Омега ставит руки в боки, задумчиво глядя на кусок обработанного мяса перед собой, теперь план готовки значительно облегчился. Он решительно хлопает в ладоши, после того, как внимательно изучает содержимое всех ящиков, и начинает творить. Дело это для Чонгука всегда было чем-то интересным и расслабляющим, он любил стук ножа о деревянную доску, любил пробовать добавлять новые специи, любил наблюдать за тем, как продукты постепенно превращаются в целостное блюдо. Время за готовкой летит незаметно, и спустя некоторое время, когда уже всё докипает последние минуты на костре, Чонгук слышит, как хлопает входная дверь. Омега довольно выбегает в коридор, ловя себя на мысли, что рад приходу Тэхёна, и застаёт мужчину, отряхивающим волосы от снега. Он избавляется от обуви и сбрасывает на пол кучку сухих дров, а после принюхивается, натыкаясь взглядом на Чонгука. — Что ты делаешь? — мягко тянет Ким, вешая на крючок свою мантию. — Я… Я решил приготовить что-то, хотел отблагодарить Вас за тёплый приём. Точнее, эм, — Чонгук запинается, сжимая в руке ложку, прихваченную с кухни. — Я бы в любом случае это сделал, просто потому что хочу. Ах, да, Чимин приходил и принёс мяса, он очень мил. Тэхён сглатывает образовавшийся в горле ком, ощущая, как тяга к этому омеге увеличивается как минимум вдвое. В его мыслях проскальзывает быстрое: «Я сейчас ощущаю себя самым счастливым обладателем прекрасного мужа, который встречает меня дома в моей одежде, окружённый моим запахом и с горячим плотным ужином. Похоже на волшебный сон». Озвучивать такие думы он не решается. Тэхён проходит по коридору к омеге, аккуратно касается его мягких тёмных волос и улыбается едва заметной улыбкой, заставляющей сердце Чонгука трепетать. — Тогда пойдём скорее, тебе больше чем мне нужно хорошенько покушать. Чонгук гордо спешит вперёд, снимая котёл с костра, и тянется к верхней полке, желая достать им тарелки. Шкафчики здесь подстроены под рост хозяина, поэтому омеге приходится стать на носочки и вытянутся, словно струна, чтобы хотя бы кончиками пальцев задеть посуду. Он кряхтит недовольно, безуспешно подпрыгивая пару раз, прежде чем ощущает на затылке горячее дыхание, а спиной — чужую твёрдую грудь. Диафрагму стягивает от осознания близости, и Чонгук замирает, боясь сделать лишнее движение. Тэхён сзади него тайно забавляется, ставя две глубокие тарелки перед омегой, и говорит, губы облизывая: — Не бойся просить меня о помощи, я только рад. Чонгук утвердительно мычит, отчаянно кивая головой, и хватается руками за грудь, будто это поможет успокоить его рвущееся непонятно куда сердце. Он выдыхает, звуча очевидно расстроенным, когда перестаёт ощущать жар Тэхёнового тела, и удивляется самому себе — когда он стал таким откровенным? Омега принимается насыпать еду: он приготовил картошку с юшкой и мясом, добавил имеющиеся овощи и щедро приправил всё специями. Чонгук садится за небольшой столик, ставит напротив себя ещё одну тарелку для Тэхёна и выжидающе смотрит на мужчину, волнительно закусив губу и не приступая к своей порции до тех пор, пока альфа не начинает первым, подняв взгляд на омегу. — У тебя золотые руки, ничего вкуснее не ел, — признаётся Тэхён, и считает сказанное чистой правдой. Он охотно суёт следующую ложку еды в рот и блаженно мычит, вынуждая Чонгука застенчиво хихикнуть и начать есть. — Я очень рад, что смог Вам угодить, — улыбается Чон, бросая на альфу вороватые взоры, не сумев себя сдерживать. — Кроха, ты не должен мне угождать. Всё, что ты делаешь, имеет определённую ценность для меня в той или иной степени, — Тэхён говорит убедительно, ласково смотря мальчишке в глаза. Чонгук краснеет так, как никогда раньше, он понимает, что со стороны выглядит крайне глупо, но не может справиться со своими чувствами, когда не в силах отвести взгляда от лица альфы. Он любуется его яркими глазами, его порозовевшим со временем шрамом, следит за тем, как ресницы отбрасывают тени на скулы и думает, что это просто сумасшествие — влюбиться в того, кого знаешь один день, но сейчас он, видимо, правда обезумел, потому что эта мысль рисуется ему не минутным помутнением. От прозвища, что дал ему Ким, болят рёбра от силы, с которой стучит его сердце, тепло разливается тягучей патокой внутри, не давая сделать полноценный вдох. Он впервые за долгое время чувствует свою значимость и становится зависимым от этого, разбаловать себя чужим вниманием поразительно легко. Тэхён смотрит в ответ — не стесняется и взор не прячет, Чонгуку кажется, что его читают, как открытую книгу, поэтому утыкается в свою тарелку, продолжая есть и не замечая, как альфа довольно скалится, сдержав просящийся смешок. Еда оставляет приятное послевкусие, на языке и в душе, Тэхён так давно не ел чего-то домашнего, приготовленного специально для него — гостинцы от его стаи не считаются. Ему чертовски не хватало простого уюта, а Чонгук будто рождён для того, чтобы его создавать. Этот малыш вызывает в нём такую бурю эмоций, что становится страшно, это немыслимо — ощущать незнакомого человека так близко к своей душе, но, видимо, это то, что люди называют «нитью судьбы». А возможно Тэхён просто ищет разумное оправдание своего нечеловеческого притяжения к данному омеге.